Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Обито чувствовал, что должен бы объясниться. Может, с Рин. Может, с Какаши. Или хоть с кем-то. Потому что он сейчас пытался проникнуть неизвестно куда, чтобы поговорить с подростком. Он чувствовал себя настоящим извращенцем. В том возрасте, когда начинаешь проводить параллели между собой и Орочимару. Прокрадываешься в какое-то место, чтобы поболтать с подростком о его особых способностях. Но нет, Обито здесь не для того, чтобы наложить на мальчишку печать и утащить его в подземелье. Обещаю. Настолько низко он ещё не пал. И, надеется, не падёт. (Он уже пал достаточно низко, чтобы убивать подростков ради зверей, живущих в их телах, но, по крайней мере, это делало его безумным преступником, а не извращенцем. И в глазах Обито это была… маленькая, но победа.) Он не чувствовал себя жутким, когда носил имя Мадары и сидел на подоконнике у Наруто, пока тот спал. Стена еле выдерживала вес его тела, штукатурка в некоторых местах осыпалась, даже после восстановления деревни. Сентиментальность, наверное, была единственной причиной, по которой Наруто всё ещё жил в этой гнилой квартире, став героем Конохи. Парень имел склонность цепляться за всё, что когда-то отвергло его: за Саске, за деревню, за это убожество, которое он называл домом. Обито чувствовал укол вины — это был единственный дом, что Наруто знал большую часть своей жизни. Тогда Обито было проще не чувствовать себя извращенцем, потому что он просто думал: Чёрт. Я так сильно испортил жизнь этому ребёнку, а потом: Зато ради мира. Последняя мысль, впрочем, никогда не звучала настолько убедительно, как хотелось бы. Смысл в том, что тогда он чувствовал себя не извращенцем, а просто отвратительным взрослым. И да, скорее всего, именно так всё и было. Хотел бы он чувствовать хотя бы половину этого сейчас. Пробираясь сквозь лес, который уже узнавал, направляясь к зданиям, следуя за следом проклятой энергии, оставленной магами. Он уселся на черепичной крыше одного из высоких деревьев, откуда было видно комплекс. И подумал: почему я раньше этого не замечал? Едва заметная проклятая энергия и… что-то ещё. Его зрение слегка помутнело, прежде чем вернулось в фокус — прямо на здания внизу. На самом деле, он не ощущал и не видел этого места раньше. До тех пор, пока не почувствовал всплеск проклятой энергии от того духа-растения. И будь здесь этот уровень энергии раньше — он бы точно пришёл проверить. Будто пелена спала с глаз. И только теперь он мог видеть и различать все детали этого места, как только переступил его границу. Наверняка что-то проклятое. В Странах Огня такое было бы весьма удобно. Найти энергию Итадори было несложно. Обито считал себя в этом неплохим специалистом. Лучше многих шиноби. Всё-таки учителем у него был Мадара. А у того обучение… спартанское, мягко говоря. Тип человека, что бросит ребёнка в море, чтобы научить плавать. Выживешь — хорошо, утонешь — значит, слаб. Обито задавался вопросом: так ли воспитывались дети в Эпоху Воюющих Кланов? Была ли жестокость единственным возможным ответом, потому что времени не было совсем? Дети отправлялись на передовую, как только могли держать кунай. Их бросали в буквальный и фигуральный огонь, чтобы закалить. Иногда он задавался вопросом — а хотел ли Мадара, чтобы он выжил? Видел ли он в нём отражение своих соклановцев? (Они использовали друг друга. Печать на сердце Обито говорила достаточно: Мадара бы избавился от него в любой момент, стоило только захотеть. Обито знал это. И подготовился. Увидел мгновение между проколом Какаши и Джуби, и использовал его. Любви между ними не было. Ни капли. Но… когда Обито всё ещё задыхался от смерти Рин и цепочки событий, ведущей его всё глубже в бездну, — Мадара был рядом. Тот, наверное, никогда и не собирался играть роль отца или старшего брата. Он уже владел Обито, не было нужды в манипуляциях. Но от этого было ещё более обидно, что Обито всё равно повёлся. Увидел схожие черты, угловатый профиль Учиха, и — пусть на секунду — поверил, что это что-то значит. Между ними не было любви, но было бы ложью сказать, что Обито не чувствовал горечи, когда всё закончилось ровно так, как он и предсказывал.) Он почувствовал себя ещё большим извращенцем, когда пролез через окно. Потому что, если бы он постучал — парень точно заорал бы. Обито наложил заглушающую печать на стену, после того как влез внутрь и аккуратно закрыл за собой окно. — Надеюсь, ты не спишь как убитый, — сказал Обито, хлопнув в ладони с громким звуком. Парень всё же проснулся. Отлично. Значит, ему не придётся использовать технику воды, чтобы окатить ему лицо.

***

В комнате был Проклятый дух. Странные, пугающие глаза смотрели на него сверху, и Юдзи просто не мог осознать, что происходит. — Что?.. — пробормотал Юдзи, всё ещё сонный, с помутнённым сознанием, но разум яростно сигналил: в его комнате проклятие. Проклятие сместилось в пространстве, будто не зная, что делать со своим телом, а затем решило просто застыть в зловещей тишине. — Я пришёл поговорить, — проговорило оно. — Что?.. — повторил Юдзи. Потому что ну это совсем не то, чем он рассчитывал заниматься где-то в «что-за-чёрт-посреди-ночи» часов утра. — Не кричи, тебя никто не услышит, — с пугающим спокойствием сказало проклятье, прежде чем осознал, насколько жутко это прозвучало. — Я не собираюсь причинять тебе вред, — он поднял руки в примиряющем жесте. — Честно, — его лицо совершенно не вселяло уверенности. Неудачное сочетание кривой гримасы и того, что, вероятно, должно было быть дружелюбной улыбкой, но в итоге вышло скорее злобной усмешкой. Юдзи уткнулся лбом в подушку, потому что просто... — Ты не выглядишь слишком убедительно, — откровенно заявил он. Он с трудом мог собрать в себе хоть сколько-нибудь проклятой энергии, да и проклятие пока что его не атаковало, так что, возможно, оно и вправду пришло поговорить. Он всё ещё чувствовал усталость и ломоту после схватки с древесным проклятием ранее и сомневался, что смог бы справиться с этим, особенно учитывая, что оно легко ускользнуло даже от Нанами. Проклятый дух поморщилось. (На удивление по-человечески, отметил Юдзи.) — Да, я знаю. Воцарилась странная тишина, в которой никто из них особо ничего не говорил. Потому что Юдзи всё ещё обрабатывал происходящее с задержкой, словно через Internet Explorer. — Так вот, парень, — проклятие буквально выплюнуло эти слова. Старалось звучать дружелюбно, но промахнулось мимо цели... примерно на целую страну. — Насчёт той штуки в твоём животе... Теперь Юдзи уже был почти уверен, зачем именно оно сюда явилось. И это было намного лучше, чем пытаться угадать, почему, чёрт возьми, проклятие стоит у него в комнате в два часа ночи и не пытается его убить. — Если ты попытаешься меня похитить, я закричу, — сообщил Юдзи, даже несмотря на то, что никто его не услышит. Но он хотя бы постарается подражать Инумаки и, может, надорвёт барабанные перепонки проклятому духу (а у них вообще есть барабанные перепонки? Как вообще устроена анатомия человекоподобных проклятий?). — И я ударю тебя, — угроза была не очень весомая, учитывая, что он видел, как это проклятие проходит сквозь атаки Нанами, но всё же. Проклятие замешкалось. Ну, насколько вообще может замешкаться что-то, замершие как статуя. — Я ещё и Годжо-сэнсэю позвоню, — добавил Юдзи и потянулся за телефоном. Это уже звучало куда более серьёзно. — Нет-нет! Я не похищаю людей! — быстро перебило проклятие. — Больше, — последнее слово оно добавило с интонацией, будто это должно было прозвучать как хорошая новость. Юдзи не был уверен, кого именно эта фраза должна была успокоить. — Я знаю, что это звучит ужасно, — сказал проклятый. Юдзи поднял обе брови, выражая взглядом: Правда? Думаешь?! — Но я клянусь, я не собираюсь тебя похищать, — и тут одна жуткая лозообразная штуковина тянется и вырывает телефон у Юдзи, прежде чем тот успевает набрать номер своего учителя. — Так что... я это конфискую, — проклятие уставилось на его телефон с выражением лица, с каким бабушка разглядывает чужой планшет. Старик, потерянный в мире технологий — и нет, Юдзи не собирался ассоциировать это проклятие со своим дедушкой. — Это выглядит… очень подозрительно, — сказал Юдзи вместо всего остального. — Ага, — согласился проклятый дух. И это, пожалуй, был один из самых странных разговоров, что Юдзи когда-либо вёл с проклятием. — Прости, парень. Он совсем не звучал так, будто раскаивался. Но, по крайней мере, не пытался совершить идеальное убийство Юдзи прямо у него в комнате, и это уже было чем-то. — Так вот… Насчёт сущности в твоём животе, — начал снова дух, и его взгляд скользнул с лица Юдзи вниз. — Сколько у него хвостов? Что?.. Что это вообще должно было значить? Сукуна был в человеческом облике. По крайней мере, таким Юдзи его и видел. Из его рта вырвалось только непонимающее: — Что?.. — Я говорю, — проклятие сделало неопределённый жест в сторону живота Юдзи, будто тот был особенно тугодумным, — сколько у него хвостов? Пустой, недоумённый взгляд. — Ну, ты знаешь… зверь внутри тебя. Юдзи уже чувствовал, как это существо теряет терпение. Но шестерёнки в его сонной и сбитой с толку голове напрочь отказывались крутиться. — Ты сейчас хочешь сказать, что Сукуна — это... фурри? — Суку… что? — Что, чёрт возьми, такое «фурри»? Они оба уставились на рот, появившийся на щеке Юдзи. Сам Юдзи — в полном ужасе. — Фурри… это теперь так говорят? — пробормотал проклятый дух, выговаривая это слово, словно древний старик, который отчаянно пытается угнаться за молодёжным сленгом. Стоп. Юдзи, прекрати. Прекрати сравнивать его с безобидными дедушками, которым нужна помощь перейти дорогу по зебре. О, нет. Я начал называть его... — Что, чёрт побери, такое фурри? — повторил Сукуна, и Юдзи моментально понял: это разговор, который он никогда в жизни не хотел бы вести — тем более с двумя проклятиями. Они звучали по-человечески — как дед и его хулиганистый друг с грязным языком — и нет, Юдзи совсем не собирался углубляться в философские дебаты о природе проклятий в такое время, которое он мысленно обозначил как «пора завязывать с этим». Юдзи даже не понял, что именно вырвалось у него изо рта, но это было что-то вроде: — Что происходит и почему это всё вообще случается... — Ты его сломал, — обвинил Сукуна. — Нет, довольно уверенно скажу, что это ты, — проклятие ответило, с гораздо меньшей мягкостью, чем раньше, и куда более склонным к самоубийству тоном. Наступила напряжённая тишина. Они уставились друг на друга. Хотя у Сукуны был всего один рот, он каким-то древним искусством сумел превратить его в выражение презрения. Юдзи был почти уверен — это должно быть какое-то особое проклятое искусство. — На будущее, — начал Сукуна с оттенком величественного раздражения. — У меня нет хвостов. Ни одного. И что с того? Прекрасно. Теперь Сукуна проснулся и решил, что ему скучно. Кто бы мог подумать, что лучший способ выманить великого Короля Проклятий — это просто занять его каким-нибудь новым человеческим сленгом. Юдзи — точно не знал. И, если бы был выбор, предпочёл бы не знать. Но теперь он обрёл знание, с которым не знал, что делать. — Даже одного нет? — проклятие явно к чему-то вело. Юдзи это почувствовал. Но вот к чему — понять не мог. — Ты вообще знаешь, кто я такой? — спросил Сукуна, и в этот момент его интонация была до ужаса похожа на Годжо. Вообще-то, да. Они действительно были похожи в этом — оба вели себя как величественные короли, уверенные в своём праве быть выше всех. Юдзи вздохнул. Наверное, если ты настолько силён — тебе позволено. Проклятие посмотрело на рот Сукуны: — Кажется, я о тебе слышал. Лицо духа стало неразличимым. Будто на него опустили вуаль — ни одной эмоции. Ни намёка на то, о чём он думает. Он часто так делал, подумал Юдзи. То оживал, то замирал. То хмурился, то вдруг становился абсолютно пустым. Такая... повседневная неестественность, которая не шла его облику. Но, по крайней мере, они больше не спрашивали о фурри. А это Юдзи воспринимал как победу. Проклятие задумалось, словно обдумывая что-то собственное. — Ты знаешь, кто джинчуурики Кьюби? — спросило оно как бы невзначай. Его лицо всё ещё оставалось холодным и пустым. — Кьюби? Тот древний лис? — Ага, — дух чуть изменил позу. — Тот самый древний лис. Сукуна усмехнулся: — А почему я должен тебе рассказывать? Вот он, родной. Сукуна снова стал тем самым мерзким Королём Проклятий, которого Юдзи знал и... определённо не любил. Юдзи уже начал беспокоиться, что тот стал вести себя слишком полезно. Сукуна, удовлетворив своё любопытство и, как истинно непредсказуемое проклятие, исчез с его щеки. Проклятие, поняв, что от Сукуны оно уже ничего не вытянет, вновь сосредоточило внимание на Юдзи. — Слово «джинчуурики» тебе о чём-нибудь говорит? Проклятие получило в ответ лишь пустой взгляд. Это было странное слово, странное даже по меркам магов дзюдзюцу. — Но ты ведь его тюремщик, — заметило оно. В его лице что-то промелькнуло. «Тюремщик» — странное слово, отметил про себя Юдзи. Мозг проклятия (а есть ли у проклятий вообще мозг, анатомически?) словно провёл в голове сложные вычисления, прежде чем решительно отверг результат. — Полагаю, да, — ответил Юдзи. — Он просто... — Юдзи пожал плечами. — Там. Там, внутри меня, и мы оба ненавидим это — каждый по-своему. Но он застрял со мной до самой моей смерти. И я утащу его за собой, потому что он — Король Проклятий, а я — сосуд. Проклятие усмехнулось. Усмешка была колкой, почти забавной. — Знаю, — произнесло оно. Это «знаю» звучало не как «я знаю, что Сукуна живёт в твоём теле», а скорее как «да, я знаю, что это за чувство». Голос проклятия стал чуть мечтательным, с оттенком грусти и горечи, при этом энергия проклятия оставалась под жёстким контролем. Она обвивала его тело, словно тонкая вуаль. Трудно было представить, что оно может причинить серьёзный вред. Если не всматриваться, невозможно было разглядеть, как проклятая энергия плотно окутывает его. Именно поэтому понять, что оно чувствует, было почти невозможно. Ни радости, ни злости — только намеренная нейтральность. — Ты… правда знаешь? — вырвалось у Юдзи. Он сам не заметил, как заговорил, слова вылетели чуть быстрее, чем он планировал. Проклятие тихо хмыкнуло и на мгновение внимательно его разглядело. Юдзи почувствовал себя насекомым под микроскопом. Взгляд был пронизывающий, неестественный, особенно в темноте комнаты. — Как ты оказался с этим проклятием? С рождения? — спросило проклятие, не отводя взгляда. Юдзи ощутил, как напрягся. Ответ казался опасным. Словно одно неверное слово — и он сгорит заживо. — Я думал, об этом уже все знают, — ответил он. Проклятие скривилось в насмешливой ухмылке, как будто его забавляла попытка Юдзи уйти от ответа или выудить информацию. — Я только что родился, разве не слышал? — в голосе проклятия звучало развлечение. Юдзи вспомнил, что Нанами сам говорил нечто подобное. — Угоди мне. Юдзи пожал плечами. Что-то внутри подсказывало: не стоит говорить. Промолчи. Не раскрывайся перед проклятием. Информация — это сила. И проклятия — мерзкие твари. — Я всё равно узнаю, — сказал проклятый, уверенно, будто выдал обещание. — А ты — не получишь свой ответ. Ах да. Юдзи ведь тоже хотел от него что-то узнать. Сделка — вопрос на вопрос. Он колебался. Представлял, как Годжо-сэнсэй мог бы разочароваться в том, что Юдзи вообще думает, говорить или нет. Но потом понял — он собирается раскрыть всем известный факт в обмен на нечто куда более ценное. — Я съел один из двадцати пальцев. Совсем недавно, — произнёс он, и желудок болезненно сжался от этого воспоминания. — Хотел помочь. А теперь он... ну, да. Там. Если проклятие и удивилось, то никак это не показало. Впрочем, Юдзи этого и не ждал. Он даже задумался — а не были ли все его прежние эмоции лишь притворством? Скопированы с людей и приклеены к лицу, не предназначенному для чувств. Спустя паузу, проклятие кивнуло. — Я знаю, — сказал он. — Правда? — Юдзи сжал руками простыню. Сердце бешено колотилось. Ты такой же, как я? Или был когда-то? Проклятие немного подумало, прежде чем ответить: — Я знал многих, похожих на тебя, — и тут же добавило, с полной уверенностью: — Но ты не такой, как они. Уверенность, с которой оно это сказало, поразила Юдзи. Он бы многое отдал за хоть каплю такой уверенности. — Не такой в чём? — спросил Юдзи. Слова сорвались сами собой — горячие, быстрые. Он почти не сомневался, что проклятие не причинит ему вреда. Не сейчас. Оно смотрело на него как на нечто дорогое, будто на старую, выцветшую фотографию, которую кто-то попытался восстановить. Проклятие чуть скривилось, губы его изогнулись в подобии улыбки, довольной, как у кота. — А это важно? — Для меня — да, — наконец ответил Юдзи. Проклятие снова смотрело сквозь него. Словно в его тени оно видело чью-то другую. Выражение стало запутанным, даже болезненным. — Ты чего-то боишься, — сказало оно вместо ответа. — Что-то во мне тебя тревожит, и ты хочешь знать — почему. Юдзи не мог этого отрицать. Он не мог опровергнуть страх, который поднимался в нём каждый раз, когда он смотрел на проклятие. Такое человеческое — и всё же не человек. Похожее на то самое проклятие, что убило Дзюнпея. И всё же такое живое. То, как оно сказало «я знаю» — будто и вправду знало, каково это — носить в себе монстра. Каково это — жить с внутренним отсчётом, который ведёт к неминуемой гибели. Как будто в тени Юдзи оно искало призрак чьего-то прошлого. Юдзи слышал, что мастера дзюдзюцу могут сами стать проклятиями. Его самого, конечно, изгнали бы. Об этом он не переживал. И не должен был переживать, ведь его изгнали бы вместе с Сукуной — а это уже была вполне надёжная гарантия. Но вот это проклятие, что стояло сейчас перед ним… Оно заставляло Юдзи задуматься. А что, если что-то пойдёт не так? Он посмотрел на проклятие — и, кажется, уже знал ответ на этот вопрос. Юдзи не был самым умным или проницательным, но он умел складывать два и два. — Я стану тобой? — спросил он прямо. Проклятие удивлённо замерло, в его взгляде отразилось замешательство, почти насмешка. Оно склонило голову в сторону — слишком по-человечески (слишком… по-человечески). — Нет, — наконец ответило проклятие, чуть нахмурив брови, будто сам вопрос показался ему странным. — Я — проклятие. А ты — тюремщик и мастер дзюдзюцу. Тебе не суждено стать таким, как я. Почему ты вообще задал этот вопрос? Оно и правда выглядело озадаченным… или, может, притворялось. Тюремщик. Опять это слово. Оно странно подходило, будто взято из других времён. Никто сейчас так не говорил. Юдзи подумал, что, возможно, это был древний термин. Или он просто переосмысливает вещи. А может, это проклятие было просто… странным. Юдзи очень надеялся на последний вариант. Что перед ним просто сумасшедшее проклятие, сошедшее с ума настолько, что прокралось в Токийскую школу дзюдзюцу только ради того, чтобы с ним поговорить. Он пожал плечами и встретился взглядом с проклятием. Оно продолжало смотреть в замешательстве. Может, притворялось. Может, нет. Разобраться было невозможно: его эмоции то проявлялись, то исчезали, словно оно носило маску. Но тоска — она была настоящей, подумал Юдзи. Взгляд, голос — слишком мягкие для простой игры. Или, может, и это было частью спектакля. И он просто надеялся, что так и есть. — Я вернусь, — сказал тот, повернувшись и сняв с стены Юдзи какой-то лист бумаги. — Теперь можешь кричать, если хочешь. Юдзи заметил странный веер учива у него за спиной. Он был словно пришит к одежде — наполовину красный, наполовину белый. Совсем не вписывался в фиолетовую цветовую гамму его наряда. — Что за веер учива? — спросил Юдзи. Проклятие напряглось. — Ничего, — ответило оно слишком быстро, чтобы это было правдой. С этими словами оно легко прыгнуло на подоконник и исчезло за окном. В свете луны узор веера стал ещё чётче и ярче. Юдзи опустил голову обратно на подушку. Мягкую. Холодную. Его разум всё ещё кружился от произошедшего. «Ты не такой, как остальные». Сказано с такой уверенностью… Но то, что особенно засело в его голове, — это вопрос, заданный проклятием: — «Как ты получил это проклятие? С рождения?» Юдзи натянул одеяло на голову. Полон решимости не думать до утра. Наверное, нужно будет позвонить учителю.

***

— Сэнсэй, — небрежно поприветствовал Юдзи. — Вчера ко мне в комнату прокралось проклятие. Нобара и Мегуми сразу притихли. — И ты даже не удосужился позвонить своему любимому учителю и рассказать об этом раньше? — сказал Годжо-сэнсэй с легкой напряжённостью в голосе. — Мне обидно, Юдзи-кун. — Прости, оно своей жуткой лозой забрало у меня телефон, — объяснил Юдзи, поморщившись при воспоминании о том, как легко оно подползло. — А потом я уже не хотел трогать телефон — мало ли, что оно с ним сделало. Юдзи никак не мог представить, что проклятие действительно сумеет что-то сотворить с телефоном, особенно если судить по тому, как оно таращилось на него, словно на инопланетный артефакт… как дедушка. Но он умолчит, что на самом деле просто лег спать, вместо того чтобы звонить учителю. — Это проклятие хотело увидеть Сукуну? — Годжо-сэнсэй слегка склонил голову набок, на его губах всё ещё играла улыбка. Значит, возможно, Юдзи всё-таки не попадёт под раздачу. Хотя за что его вообще наказывать? За то, что его в собственной комнате держало проклятие? — Нет, оно хотело поговорить со мной, кажется, — ответил Юдзи. — Это даже более тревожно, — заметил Годжо-сэнсэй. Юдзи кивнул — пожалуй, верно. — Оно просто задавало вопросы, — пожал он плечами. Странность случившегося почти выветрилась после того, как он как следует выспался. — Просто… вопросы? — переспросила Нобара, изумленно подняв брови. Юдзи снова только пожал плечами. — Ты не можешь вот так держать нас в неведении, — Годжо-сэнсэй улыбнулся вкрадчиво. — Так что же оно спросило? — Про… — Сукуну, который оказался бы фурри… — Про Кьюби и… — Юдзи нахмурился, пытаясь вспомнить слово. — И про джинчуурики Кьюби? — он пробормотал последнее слово, не совсем уверенный, правильно ли его произносит. — И оно спрашивало, был ли Сукуна во мне с самого рождения. — Я думала, уже вся страна и их матери знают, что Сукуна связан с тобой, — сказала Нобара. Мегуми согласно кивнул, и Юдзи тоже. — Джинчурики, — Годжо-сенсей, кажется, тоже обдумывал это слово. От этого Юдзи стало немного легче — он не один терялся. — Сила человеческого жертвоприношения. От этих слов горло у Юдзи снова стало каким-то сухим. — Странный термин, — заметил Мегуми, слегка толкнув Юдзи плечом, когда понял, что тот вот-вот впадёт в панику. — Он и правда странный, его никто не использует, — ответил Годжо-сэнсэй. — Это из тех словечек, что употребляли давным-давно, когда люди верили, будто принесение человека в жертву вымышленному божеству что-то решит. Довольно мрачно, старо и покрыто пылью. Сейчас так уже почти никто не говорит. — Джинчуурики Кьюби, — задумчиво проговорила Нобара. — Значит, жертва для Кьюби? Когда-то в древности? Юдзи не думал, что проклятие имело в виду что-то в таком духе. Не с тем, как оно спрашивало, знает ли он этого человека. И зачем оно вообще интересовалось, понимает ли он значение этого слова. — У Юдзи-куна, похоже, есть своя версия, — сказал Годжо-сэнсэй, повернув голову к Юдзи. Юдзи понятия не имел, как этот человек умудряется так легко читать его мысли по выражению лица. — Не поделишься с классом? — Думаю, оно имело в виду сосуд, — ответил Юдзи. — Наверное. — «Нет, я проклятие. А ты — всего лишь тюремщик и маг дзюдзюцу. Ты не сможешь стать таким, как я. Зачем ты вообще задаешь такие вопросы?» — оно тогда произнесло это с каким-то искренним недоумением. Но теперь, когда Юдзи понял, что такое джинчуурики и что это слово может означать… Какой же лгун.