Глава 17: Незавершённая история
23 июля 2025 г., 23:22
По его спине ползут призраки. Их руки холодные и бесплотные — они цепляются за позвоночник, карабкаются к шее. Он чувствует, как они тянут его вниз, на свой уровень, как десятилетия разложения хватаются за подол его одежды, как их призрачные пальцы вцепляются в его плечи и шею, заставляя смотреть вперёд. Заставляя открыть глаза и увидеть.
Посмотри на мальчика перед собой. С тёмными волосами и ещё более тёмными глазами. С тревогой на лице, которую он едва ли может скрыть. С мальчишеским выражением, которое давно бы исчезло — если бы этому миру было до него дело.
Он похож на Саске, как раньше. Как до.
Как тот Саске с потускневшей фотографии, что до сих пор висит в доме главы клана Учиха. Та самая, к которой Итачи прикоснулся окровавленной рукой, размазал по ней кровь… оставив после себя лишь улыбающийся снимок одного счастливого мальчика.
Обито знает — он её видел.
Она хранится в одном из досье о резне Учиха. Под замком, доступна только с высшим допуском.
Но Камуи делает такие вещи простыми.
Именно её Учиха Саске никогда не хотел снова видеть.
Обито его понимает. Это мрачно. Это — напоминание о том, что он потерял. О том, что только лицо Саске осталось нетронутым на том снимке. Ещё одна соль на рану, напоминание, что Итачи был всего лишь подростком, принявшим ужасные решения ради того, чтобы когда-нибудь его младший брат убил его без колебаний.
(Саске был счастливым мальчиком. Его улыбка была чересчур яркой для такой семьи. Слишком широкой. Заразительной, в каком-то смысле.
Такое не прощается тому, кто носит имя Учиха.
Обито помнит свою улыбку рядом с Саске.
Хотя его собственная никогда не была такой застенчивой, такой сдержанной.
Он помнит, как думал...)
Мальчик смотрит на него.
Призраки вонзаются в шею, распахивают его глаза и говорят: «Смотри».
Мальчик спрашивает его, почему он остался один.
И Обито вдруг ощущает, как десятилетия кармы наконец-то его настигли.
Это тянет его назад — в ту ночь, полную крови. Когда луна сияла ярко. Когда двое сыграли в богов, а расплачивались за это все остальные.
(Улицы залиты кровью. Она пропитала стены, асфальт, фонари. Обито думает, что эти пятна никогда не отмоются, сколько ни пытайся.
И призраки — тоже не исчезнут.
Они снова встретились.
Учиха Итачи стоял перед ним. Маска на лице. Клинок в руке. Он казался холодным, равнодушным. Но дрожь в пальцах и едва уловимый надлом в дыхании говорили об обратном.
Учиха Итачи плакал.
Он стоял перед Обито, и Обито не мог сказать своему младшему ничего, кроме того, что сказал бы Учиха Мадара.
Он смотрел на Итачи — подростка, всего лишь на несколько лет младше его самого — и вдруг на миг захотел…
Захотел протянуть руки, сбить маску, схватить его за плечи, встряхнуть как следует и закричать:
— Ты сам это выбрал. Ты не имеешь права плакать.
Эти слова рвались из самых глубин сердца. Горькие, полные ярости. Та часть Обито, что говорила это, считала Итачи жалким. За то, что он плакал. За то, что дрогнул —
Если у тебя есть цель, ты идёшь к ней.
Если у тебя есть идеал, ты делаешь, что должен.
Ты не колеблешься. Не дрожишь. Не плачешь.
Ты стоишь прямо. Ты — настоящий шиноби.
И ты не плачешь.
Плачут те, кто сожалеет.
Плачут — плохие шиноби.
Плачут — те, кто…
— Что ты делаешь? — тогда подумал Обито. Когда руки Итачи дрожали, а его фигура казалась ветром качаемой тенью. — Зачем ты плакал? Ты жив, а они — мертвы. Ты не…
В нём говорила горечь. И ненависть. Та его часть, что так и не умерла. Та, что шепчет:
— Только мёртвым позволено плакать.
В конце концов, Учиха Обито не сказал Учихе Итачи ни черта.
Он ведь всегда был в этом хорош. В том, чтобы молчать, отводить руку, уходить в Камуи и делать вид, будто кровь на его одежде — не кровь его клана.
Учиха Итачи тогда заплакал.
А потом Учиха Итачи умер.
А слова, что Обито так и не произнёс, остались на языке. Навсегда похороненные вместе с телом Итачи.
Он разжимает губы.
Они сухие, замечает он. Сухие и обветренные. Он будто вдыхает пламя, а выдыхает лаву. Что-то горит у него внутри, и это пламя пожирает его изнутри. Каждый взгляд, каждое движение мальчишки перед ним лишь подбрасывает дров в этот огонь. Подстёгивает призраков на его спине, подливает масло в огонь, что медленно, мучительно сжигает его заживо.
Мальчишка — не Итачи. И не Саске. Но стоило ему сказать, что он потомок, и Обито уже не мог этого не видеть.
Это глупо. Видеть в одном мальчике двух, которых он и сам-то толком не знал.
А теперь, потомок Саске стоит перед ним. И спрашивает:
— Где мой клан?
А у Обито на руках кровь Учиха. Он ею пропитан. Он связан с этой кровью навечно.
Призраки вцепились в его спину.
Цепляются за глаза. Кричат — не закрывай их. Смотри.
Говорят ему — ответь.
Он снова оказывается той ночью, под полной луной. В той самой ночи, где улицы кланового квартала были навеки выкрашены в алое.
Ответ стоит на кончике языка.
Жестокий ответ. Ответ, что принесёт только боль.
Солгать — значит сбежать от своих грехов.
Сказать правду — вытащить наружу трагедию, которую пытались похоронить.
Обе дороги ведут в пропасть. Это как выбирать между двумя ядами и гадать, от какого из них умрёшь медленнее. Это как плыть против течения в Кири — или шагать по знойной Сунагакуре, когда солнце в зените.
Это выбор между миром и кланом.
Это выбор, который невозможно сделать — не вкусив на языке горечь сожалений, не услышав потом, ночью, в одиночестве, тысячу «а что если» и не проснувшись в холодном поту.
Но даже этот выбор — ничто по сравнению с тем, что сделал Итачи.
Жалко даже, как Обито сравнивает их — себя и его. Ведь Обито никогда не смотрел на кончик своего клинка и не видел на нём кровь своих родителей.
Из них двоих — Обито всегда был большим трусом.
Теперь он стоит перед потомком Саске. А мальчишка спрашивает:
— Почему?
И таких «почему» — тысяча.
Учиха стали слишком опасны. Старейшины — слишком испорчены. Учиха Итачи решил, что сможет взвалить на себя весь мир ради младшего брата.
Учиха Обито решил, что хочет вырасти из самого себя.
Тысяча и одно «почему».
Но ни одно не звучит убедительно. Ни одно — не звучит правильно.
Тысяча и одно «почему». Но ни одно не сможет оправдать случившееся.
Ведь это история без счастливого конца. Горькая и страшная сказка о некогда великом клане Учиха. Без морали. Без цели. Только ошибки. Только боль.
А в финале — один-единственный, окровавленный выживший.
Сказка без финала, только с послевкусием. Клан мёртв. Старейшины — исчезли. Твой брат — прах. Остался только ты.
И вот теперь...
Истории больше нет. Клана Учиха больше нет. Остался один мальчик. Ты. А ты ищешь ответ у проклятия. А та история, что оно расскажет — только боль. Только трагедия. История, что давно стёрли, потому что где-то по пути кто-то решил:
Эта история закончилась. Клан умер. Зачем рассказывать её снова, если всё кончено?
И вот теперь...
Что ты скажешь?
Что ты, проклятие, что ты, кланоубийца, скажешь мальчику, чью семью ты уничтожил своими собственными руками?
***
Мгновение. Потом ещё одно. Учиха Обито приоткрывает губы и смотрит на Юту — так, будто смотрит сквозь него. Его лицо — словно каменная плита. Мраморная, холодная, не выдающая ни одной эмоции, кроме одного: человек напротив тебя смотрит. А глаза у него — чёрные, как бездна. Почему-то именно так он выглядит… зловеще. Наверное, потому, что сейчас он выглядит по-человечески. Без алого свечения в глазах. Без проклятого жара в зрачках. И грань между проклятым духом и человеком исчезает, стирается полностью, остаётся только... Учиха Обито. Он открывает рот и говорит: — Почему? Что-то появляется у него на губах. То ли усмешка. То ли горький оскал. Лицо старого человека, изъеденного временем и грехами. Почти хищное, и в то же время — бесконечно изломанное. — Это не важно. Важно то, что они умерли за одну ночь, захлёбываясь в крови, а мир… просто пошёл дальше. Юта чувствует, будто земля уходит у него из-под ног. Он думал, что был готов к ответу, но теперь перед ним зияет бездна. Глубже, чем он мог представить. Не просто яма — это провал, полный тайн, вычеркнутых слов и сожжённых архивов. Бездна обретает когти, и тянет Юту вниз, впивается в его руки, в его шею, в его грудь. Она не отпускает, и Юта ощущает, как по позвоночнику течёт жидкий лёд. А сердце его — падает, падает в эту тьму, без звука. — Всё стёрто не просто так, мальчик. Это почти звучит как признание, если бы лицо Учихи не было таким… Юта не может понять, что за выражение на лице у Обито, но… Оно ему совсем не нравится. Это — тысяча и одна трагедия, спрятанная под тонким слоем шелка. Его тёмные глаза преследуют, они смотрят на Юту, как на глупого ребёнка, не знающего, что спрашивает. Как будто он вот-вот раздавит все воспоминания о былом роде Юты — и получит от этого удовольствие. — Лучше бы тебе перестать спрашивать про них, — заключает Учиха Обито. — Это был беспорядочный клан с дерьмовым концом. На его лице что-то мелькает. Почти… — Иногда мёртвое должно оставаться мёртвым. Лицо его — снова мрамор. Ничего не выражает. Но вот — на долю мгновения, на самый-самый миг... Юта мог бы поклясться, что в этих глазах… была печаль. Но у него не остаётся времени, чтобы подумать об этом. Потому что мир вокруг Учихи Обито начинает искажаться, колебаться, будто ткань реальности дрожит, и уводит его в неизвестное пространство. И последний взгляд, который он бросает Юте, — это предупреждение.***
Первое, что Юта говорит ему, когда они встречаются вновь: — Он сказал мне не копать дальше, и всё же... Юта усмехается. Это короткий, беззвучный смех, будто с трудом вырвавшийся из груди. — И всё же он сказал, что они все умерли в одну кровавую ночь. Юта почти выглядит потерянным. Будто его тянет в разные стороны. Между проклятием, что шепчет: «прекрати искать», — и тем, что всё-таки выбалтывает нечто важнейшее. Ответ — хаотичный, спутанный, безумный. И всё же. Издали Сатору видит это напряжение на лице проклятия. Видит, как замешательство сменяется решимостью. Возможно, оно не собиралось раскрывать правду. Наверное, оно хотело, чтобы всё осталось похороненным. Но вот беда — колебание всегда заметно. А эта случайная оговорка... Может быть, это и было его подлинное мнение. Сатору смеётся. Это не красивый смех. — Ну-ну, Юта-кун, звучит как резня.
