Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Вот что говорит Махито: Махито говорит, что проклятие было запечатано внутри человеческого тела. Что человеческий облик этой твари стёрт из его памяти полностью — за исключением красных глаз. У Махито это обычное дело — он видит людей, но отказывается запоминать их лица, если только они не произвели на него сильного впечатления. Если бы его спросили, он бы просто сказал что-то о форме их души — что, впрочем, в долгосрочной перспективе совершенно бесполезно. Но, по словам самого Махито, в тот момент его куда больше занимала «истинная форма» проклятия. Зверь, который, по утверждению Махито, «может обрушить весь Токио», — и в его голосе звучит благоговение. Зверь с красными глазами. Истинное лицо проклятия, скрытое за человеческой оболочкой. Или, по крайней мере, так утверждает Махито. Кэндзяку же в этом не так уж уверен. Вот что знает Махито: Ничего. Махито — всего лишь новорождённый. Младенец в масштабах происходящего. Всё, что он знает, основано на его ограниченном опыте — и, если говорить вежливо, он, скорее всего, ошибается во всём, что выходит за пределы знаний о душе. А вот что знает Кэндзяку: Всё. Он знает, как выглядел Тенген. Поколение или два назад. Или даже больше. Когда был другой Годжо, другой Сосуд Звёздной Силы, и другая эпоха. Когда его планы рушились, потому что небеса благословили кровь Годжо и отвергли его как неудачника, бросившего вызов судьбе. Когда Сосуд Звёздной Силы погиб, и Кэндзяку — тоже. (Но на этот раз… В этот раз, наверняка… Этот надоедливый Годжо… Между ним и Тенгеном больше не должно быть преград.) Кэндзяку знает, как выглядел Тенген — от проклятого существа до человека и всё, что между. Нет другого такого, кто знал бы Тенгена так, как его знает Кэндзяку. А облик Тенгена в качестве проклятия — странная штука, не похожая ни на одно другое. Это нечто, что само по себе бросает вызов смерти. Знак бессмертия, знак сущности, превосходящей «человека». Кэндзяку вспоминает слова того проклятия. Или, точнее, то, что Махито сказал о нём. Махито утверждает, что то проклятие трижды умирало и выжило. Если бы у Тенгена был ребёнок… Существовало предположение, что ребёнок унаследует его технику, если окажется достаточно одарённым. Предположение — потому что у Тенгена никогда не было наследника. Но идея заманчива. Бессмертие. Умереть и всё же жить. Умереть и умереть — но не до конца, потому что они не могут убить тебя в истинном смысле слова. Умереть и жить, потому что твоя техника превосходит саму смерть. Хотя, разумеется, есть одна оговорка. По мере старения техника слабеет. Эта проблема решается раз в полтысячелетия, когда он принимает новый сосуд, чтобы перезапустить жизнь. Вот всё, что известно о бессмертии. Только то, что оно требует «обновления» каждые пятьсот лет. Но что происходит между этими сроками? Что, если пользователь столкнётся со смертельной раной? Ведь Тенген стареет — значит ли это, что он уязвим, как любой другой? Принято считать, что Тенген либо ни разу не переживал прикосновение смерти, либо, что «бессмертие» в его случае включает в себя абсолютно всё. Умереть и жить, и умереть и жить, и снова умереть и снова жить. По крайней мере, полтысячелетия. Пока техника не исчерпается, и тогда нужно будет принять новый сосуд. Но что, если у него был бы ребёнок с его кровью лишь наполовину? Умереть и жить, умереть и жить, и… Ребёнок не может быть столь же силён, как отец. Иначе Кэндзяку уже давно бы о нём знал. Но он ничего не слышал. Значит, у такого наследника есть предел. Три смерти. Возможно, трижды — это его предел, прежде чем он становится проклятием. Кэндзяку думает, что ему предстоит встретиться с проклятием и раскрыть тайну. (Никто не знает Тенгена так, как его знает Кэндзяку, и это… Это не станет исключением.)

***

«Он» смотрит на свои руки. Это — нечто маленькое, такое, что легко затмить, и такое, что кажется хрупким до невозможности. Кожа «мягкая» на ощупь, но далеко не безупречная — тут и там виднеются крошечные следы, для которых «он» не может найти точного названия. — Мозоли, — подсказывает часть «его самого». Да, точно, мозоли. «Он» бросает взгляд по сторонам. Над «его» головой что-то есть — «крыша», сделанная из благородной древесины, мастерски обработанная. Укрытие от «солнца» и «дождя». Незаметные пятнышки и царапины не портят её строгость. Под телом — «футон», мягкий и тёплый. Он будто приглашает «его» лечь, положить голову и не вставать больше никогда. До слуха доносится тихий звон — то ли «щебетание», то ли «шелест», подхваченные ветром и вплетённые в его песню. Это — «фурин», ветреный колокольчик, «он» узнаёт это смутно. Окрашен в цвет крови, с их символом, нарисованным поверх. Веер, что раздувает всё растущее пламя. Их престиж, их гордость, их честь — всё в одном. Почти… спокойно. И вдруг — негромкий звук: что-то ударяется о поверхность. Стучат. Кто-то зовёт «его» по имени. — Ты опоздаешь. Голос кажется знакомым. «Он» будто знает этого человека столько, сколько существует само время — и всё же это неправильно, потому что «он» даже не знает, как его зовут. И всё же… Внутри «него» разгорается тепло. Как огонь, но не огонь. Как чакра на пределе, но без разрушения. Как жар, но совсем иной. Он другой — но не опасный. «Он» задаётся вопросом, почему — и в то же время не задаётся. Потому что это чувство должно быть знакомым. Должно быть. И всё же оно незнакомо. Всё не так — и всё правильно. Хотя это, пожалуй, верно. «Он» ведь — чужак, живущий в теле другого. — Я проснулся.

***

Такого клана, как «Учиха», в мире дзюдзюцу не существует. Даже после того, как Сатору перелопатил десятки страниц с записями о кланах, что исчезали и возникали на протяжении веков, — имя «Учиха» не появилось ни разу. А ведь должно было. Потому что такие люди, как Учиха Обито, не остаются незамеченными. Особенно с такими глазами. Зловещий красный, в который достаточно вглядеться чуть дольше — и он утянет в бездну весь твой мир. Нет никого, кто знал бы лучше клана Годжо, что значит честь и престиж, связанный с глазной техникой. Они ждут. Ждут с затаённым дыханием появления следующего. Скрупулёзно документируют любые, даже мельчайшие проявления глазных техник, проникающих в мир дзюдзюцу. Старые и новые — клан Годжо изучает их все. Официальная причина — клан Годжо как никто другой подходит для этого. Неофициальная — клан Годжо отсекает потенциальные угрозы своему статусу в мире дзюдзюцу. Как и ожидалось, упоминаний имени «Учиха» нет. Сатору и не питал особых надежд. Но, возможно, где-то в глубине души надеялся на какую-нибудь небрежность в архивах старой библиотеки клана. И всё же — небрежность не может удерживать завесу на трагедии, что была скрыта веками. Сатору громко вздыхает, даже если в комнате нет никого, кто бы мог это услышать, и отбрасывает старый свиток в кучу отброшенного. Во всех записях о союзниках клана Годжо, о его приближённых — ни одного упоминания «Учиха». И чем дальше он углубляется, тем обрывочнее становится всё вокруг. Стоит Сатору завести разговор о дырах в истории, как его тут же отсылают к «естественным утратам» документов. А возразить нечем — без доказательств даже он ничего не сможет противопоставить этой логике. Ещё один день, — думает Сатору, — и опять ничего нового. И тут его телефон издаёт весёлый сигнал. Звонкий тон отражается от стен старой традиционной комнаты, пропитанной запахом пожелтевших страниц и нескольких пропущенных уборок. — Юдзи-кун, — приветствует Сатору своего любимого ученика (ну, по крайней мере, на этот звонок. Если бы звонил кто-то другой, Сатору сказал бы то же самое. Нобара называет его двуличным, а Сатору просто говорит, что у него большое сердце). — Вляпался? Сатору сомневается в этом — его любимые первогодки только вчера получили задание, и вряд ли начальство тут же отправило их на новое. — Ну… не в физическом смысле? — отвечает Юдзи, его голос немного сбивается, как будто он сам не до конца понимает, в чём проблема. По крайней мере, Сатору успокаивает мысль, что Юдзи не наткнулся на проклятие особого класса по пути домой. Бывает и хуже. — О, неужели тебе нужен твой чудесный учитель, чтобы спрятать труп? — лениво говорит Сатору, отбросив ещё один свиток в сторону. — Нет! — Юдзи резко возражает. — Сэнсэй, это же незаконно! Честно говоря, из всех его учеников, Юдзи и правда самый милый. Как маленький птенец, которого хочется сжать в ладонях — ну, в хорошем смысле. — Хм, верно, — соглашается Сатору, сам преступник. Он почти слышит, как Юдзи торопливо кивает по ту сторону телефона. — Вот именно! — Юдзи звучит почти гордо, будто ему удалось отговорить Сатору от преступного пути, несмотря на то, что тот был причастен к паре убийств и одной попытке поджога (хотя поджог — это была идея Сёко, материалы достал Сугуру, а сам акт, ну… случился). Сатору ценит его искренность. — Так в чём же тогда проблема? — беззаботно спрашивает Сатору, прослеживая очередное слово на переполненной странице. Кто вообще допустил этого человека до архива? Почерк — ужасный. — А, точно, — Юдзи явно бы забыл, о чём вообще начал, если бы не напоминание. — Ну… как бы сказать… Раздаётся лёгкий шорох, и Сатору почти видит, как тот переминается с ноги на ногу. — Эм, в общем… Сукуна вроде как… немного… поговорил с Учихой Обито? Палец Сатору замирает посреди строки. — О? И о чём они говорили? — спрашивает он как бы невзначай, хотя внутри всё напряглось. — Ну, беда в том, что я был без сознания, когда они разговаривали, и… — голос Юдзи звучит с лёгким раздражением, он явно машет руками от досады. — Я об этом вообще только потому узнал, что Сукуна сам похвастался. А теперь, когда я хочу, чтобы он всё объяснил — его, великого Сукуну, и след простыл! — Типично, — комментирует Сатору. Юдзи стонет от отчаяния. Слышен щелчок языка. Определённо, не Юдзи. — А вот и он снова, — сообщает Юдзи с оттенком раздражения. — Ты не можешь просто так исчезать и возвращаться, когда тебе вздумается! Я тебе что, гостиничный номер? Следует бурный обмен репликами, который сводится к «что, чёрт возьми, такое гостиница» и «не притворяйся, будто не знаешь!» Обычно Сатору бы встрял и вмешался в их спор, но сейчас его мысли были заняты только одним: Сукуна вступил в контакт с Учихой Обито. Король проклятий сам появился и начал разговор — потому что Сатору знал: если Сукуна чего-то не желает, он не появится. Разве что, если Юдзи без сознания. Но сон — это не безсознательность. Значит, либо Учиха Обито сказал что-то, что привлекло внимание Сукуны — и у него есть способ его вызвать. Это уже само по себе странно. Либо Сукуна сам проявил интерес к Обито. Первый вариант означает, что у Обито есть цель и желание добраться до Сукуны — и это точно не по доброй воле. Второй — что Сукуну заинтересовал сам Обито. Настолько, что он решил проявиться. А вещи, которые вызывают интерес у Сукуны — редко заканчиваются хорошо. — Мне надоело это пустозвонство, — объявляет Сукуна, когда спор достигает апогея. — Перейдём к делу. — Пауза. — Ты, Шестиглазый. — О, сам король снизошёл до обращения ко мне? — язвит Сатору. Сукуна фыркает. Неприятно. А затем произносит: — Ты тоже интересуешься этим сосудом, не так ли? Это звучит как насмешка, тупой край ржавого лезвия, что давит на рану, заставляя стискивать зубы. И хуже всего — сказано с уверенностью. Будто Сукуна знает, что это правда. А Сатору нечем возразить. — Кто знает, — отвечает он неопределённо. Сукуна лишь коротко смеётся. — Вот и весело, — заключает он. Юдзи издаёт озадаченный звук — Сукуна, судя по всему, исчезает. Линия обрывается, а Сатору встаёт. Что-то изменилось. Что-то случилось с Учихой Обито после того дня. Что-то происходит.

***

Следующее воспоминание, которое «он» проживает, — это сцена у ручья. И мальчик. Мальчик смотрит на «него». «Он» думает, что у мальчика странная причёска — ровно подстриженные волосы, и улыбка мальчишки, которая почему-то напоминает «ему» кого-то. Ах да. «Наруто». Но одежда мальчика не похожа на ту, что носил «Наруто». И чем дольше «он» вглядывается, тем больше различий становится очевидно. Волосы мальчика — цвета древесной коры, кожа — тёплая, загорелая, а глаза — тёмные, как уголь. На мгновение воспоминание сбивается, замирает, будто врывается другой образ. Мужчина. Волосы у него не такие странные, а длинные, струящиеся. Он подчинил себе «его». Но затем мир снова встаёт на место, и они всего лишь двое мальчишек, сидящих у ручья. Тихий, размеренный плеск воды ничем не напоминает «ветряные колокольчики», но в этом тоже есть что-то «спокойное». Как странно, — думает «он» про себя. Мысль эта вспыхивает и тут же угасает, потому что память не останавливается — время не останавливается — даже если ему этого очень бы хотелось. Мальчик тянет его за руку, увлекая прочь. Мальчик говорит что-то про «бросание камешков», возбуждённо указывая на воду. Где-то внутри «него» рождается чувство «привязанности» к этому мальчику, но «он» прячет его за гримасой и закатыванием глаз — почему, «он» не знает. «Он» говорит: — Заткнись, Хаширама.

***

Оккоцу Юта возвращается домой — и это холодное, ужасное место. Никто не встречает его у двери, кроме громкого скрипа, с которым она отворяется, да тишины, что висит в воздухе. Это его жизнь. Это нормально. И всё же… Теперь в нём поднимается горькая волна. Бесконечная, вязкая горечь, заполняющая грудную клетку. Потому что это не должно было быть нормой. Дом должен был быть другим. Может, и больше, но никак не таким пустым. Он должен был быть полон — людей, голосов, семьи. И сама эта мысль причиняет ему боль. Он близок со своей сестрой, конечно. Но часть его — ужасная, эгоистичная часть — чувствует, что этого теперь недостаточно. Не после того, как он узнал, что у него когда-то был целый клан. Целый клан — с людьми, похожими на него. Люди, которые тоже умели копировать техники, носили угольно-чёрные волосы и герб на спине, что теперь давно забыт. Он не знает, откуда в нём эта жажда, это стремление, но оно есть. Он хочет родных, с кем можно говорить о странном и обычном, кто бы понимал, каково это — обладать способностью копировать техники и насколько чуждым это порой кажется всему остальному. Он хочет настоящего тепла дома — не только сестру по телефону, если та вообще найдёт время позвонить. Он хочет перебрасываться колкостями с родственниками, которые знают, каково это — владеть такими же силами, которые знали бы, что чувствует он, когда сливается с чужой техникой и будто теряет грань между собой и другим. Юта думал, что ему достаточно друзей и людей, которым он небезразличен — так же, как они небезразличны ему. Но теперь всё кажется неправильным. Теперь, когда он знает, что у него могло быть больше — что у него могла быть семья. Но мир взял и всё уничтожил, и теперь у него только холодный дом, далёкие родители и сестра, с которой он говорит по телефону и которая даже не знает, что за мир скрывается под обычным. Его мысли вновь и вновь возвращаются к тому проклятию — с красными глазами, изуродованным лицом и ощущением родства. Потому что они оба умели копировать. Потому что они были семьёй. Он вспоминает Рику. Проклятие, рождённое не только из его боли, но и из поколений злобы и ненависти. И всё это — исчезло. Просто так. Он думает о прошлом. О ненависти, обиде, проклятиях, что жили в крови. Он думает о том, что когда-то было — о клане, полном людей. Как у Маки — или не таком многочисленном, как у Тогэ. Но всё равно тёплом, потому что он чувствует: его родственники были теми, кто был добр к своим. Учиха Обито был тому доказательством. Если бы он был другим — жестоким, как соперничающие Зенины, — всё было бы иначе. Больше неприязни? Холодной отчуждённости? Но с Учихой Обито всё было иначе. Не было в нём презрения — только тихое сожаление. Как будто в прошлом было что-то дорогое, и теперь оно потеряно. Учиха Обито — возможно, последняя нить, связывающая Юту с давно исчезнувшим кланом. Он жевал эти мысли часами. Потом днями. В общежитии. А теперь? Теперь, когда он наконец дома — и перед ним лишь пасть одиночества? Он думает, что принял решение. — Годжо-сэнсэй, я хочу снова встретиться с Учихой Обито. Юта отправляет сообщение — и надеется, что их следующая встреча будет лучше, чем первая.

***

Это мир пламени. Мир огня. Серы и жара. Мужчины и женщины стоят по обе стороны от «него» — они говорят слова, которые он вроде как понимает, а вроде и нет. Жар покалывает его «кожу» — ощущение странное и в то же время правильное. Огонь ревёт, под ногами — твёрдая земля. Мир окрашен в алый и багровый, воздух… «тяжёлый». — Аники, — произносит голос. Тихий, лукавый. «Знакомый». Как и шаги, приближающиеся к нему. Мужчина смотрит на него. Рядом. Там, где и должен быть. Да, всё правильно. Это его «брат». Но ощущается это… иначе. Этот человек выделяется среди остальных. Среди черно-красной толпы — он ярче всех. Так быть не должно. Но так и есть. Вот оно — что значит «брат». — Изуна, — признаёт Учиха Мадара. Слово звучит странно на его губах, и всё же не должно бы. Ничего. Это «чувство родства» придёт со временем. Он больше ничего не говорит. Хотя «хочет». Учиха Мадара больше ничего не произносит в этом воспоминании.

***

Обито не знает, что это было. Но с того дня Десятихвостый затих. Его рёв больше не гремит в голове, и от этого — хуже. Обито начинает сходить с ума от тишины. Он думал, нет ничего ужаснее, чем рёв Джуби в сознании — настойчивый, оглушающий. Но он ошибался. Потому что тишина заставляет напрягаться. Тишина делает его настороженным. Она даёт ощущение, что эта тварь что-то замышляет. И ничего он с этим сделать не может. И всё становится только хуже из-за видений. Огня, пламени, незнакомой женщины, называющей его сыном, и мужчины, подозрительно похожего на Саске, называющего его братом. Каждый раз, когда он закрывает глаза, он видит миражи. Руку, что вроде как не его, но до боли знакома. С того самого дня он как на иголках. И он не знает, что делать. Потому что если есть хоть что-то, чего он не хочет — так это вступать в бой с Джуби в его собственной обители. Одно неосторожное движение — и он вырвется. Запрёт Обито внутри. А сам выйдет наружу. Он не понимает, как Наруто вообще с этим справлялся — хотя, кажется, Кьюби был гораздо добрее. Картинка врезается в сознание. Огонь. Мужчина. Брат и мать. Отец — строгий, жестокий. Братья и сёстры, приходящие и уходящие. И он — остаётся один. Жизнь, которой он никогда не жил. Он думает, что сходит с ума. Но, пожалуй, это нормально. Ведь Учихи всегда так. Сходят с ума — и тянут весь мир за собой. — Ты выглядишь подозрительно напряжённым, — лениво тянет кто-то за спиной. Обито не вздрагивает. Лишь напрягается. Так и должен поступать хороший шиноби. — А ты всё ещё сталкер, — отвечает он, не без сарказма. Да, лицемер до мозга костей. Но не может отрицать: хоть какое-то отвлечение — уже облегчение. И щемящее, знакомое чувство, когда он оборачивается… и сталкивается лицом к лицу с Какаши. Или, ну… с его двойником. Но иногда… (Потомок Саске. И теперь, возможно, Какаши — если бы… может быть… если бы…) Иногда Обито задумывается. Фантазирует. Образы не совсем совпадают, но достаточно близки, чтобы заставить задуматься. Заставить его захотеть спросить: Когда ты стал из Хатаке — Годжо? Мысль, лёгкая как взмах крыла бабочки. Появляется — и тут же исчезает. Мимолётная, зыбкая. У них почти нет ничего общего. У одного — серебристые волосы, у другого — белые. У одного — угольно-чёрные глаза, у другого — глаза цвета неба. И всё же. Эта мысль не даёт ему покоя.

***

Оно пробуждается — хотя на самом деле никогда и не спало. На его «языке» пепел, и в воздухе звучит лишь руины и пустота. Ах, воспоминания. Как же они… Восхитительны. — Изу… — произносит оно. — Изу…на. Его форма — это извивающееся, бесплотное нечто. Мерцание туманности, обретающее очертания чего-то острого. Дымчатые клочья складываются в изогнутые концы, дым уплотняется, превращаясь в алую броню. И тогда оно замирает. Ах, «гость». Или что-то на него похожее, думает оно. Вглядываясь вперёд. И дальше. И глубже. Схождение синего и красного. Оно изгибает свой глаз — глаза, алые и правильные — в полумесяц. Верно. Это — «улыбка».

***

Годжо Сатору стоит перед Учихой Обито. Перед ещё одним полуразрушенным зданием, в куда худшем состоянии, чем должно было бы быть. Оно должно быть кишащим проклятиями. Но не кишит. Даже до того, как Сатору ступил туда, проклятия уже затаились, разбежались в страхе. И всё это из-за Учихи Обито. Точнее… не из-за него самого. Ведь Учихa Обито для них — всего лишь пылинка. В нём нет сколько-нибудь заметной проклятой энергии. Нет, возможно, настоящая угроза скрывается глубже. Древнее проклятие. Закованное в цепи и печати. — Ты выглядишь ужасно напряжённым, — произносит он. Тон знакомый, небрежный, как у старого приятеля. И такая же между ними дистанция. Это — прелюдия. Или что-то вроде того. Какие бы слова ни шли следом, они застревают у Сатору на языке. Синий сталкивается с красным.

***

Между Учихой Обито и Годжо Сатору стоит чудовище. Мерцающий образ, мимолётная мираж, прозрачность насекомого крыла. Оно появляется на мгновение — и исчезает. И всё же… Оно чудовищно сильно. До тошноты. Что-то тут не так. Он осознаёт: всё это время он думал об Учихе Обито — но ни разу не задумался о том, что именно Обито носил в себе. В чём вообще был смысл? — думал Сатору. Но теперь, когда Рёмэн Сукуна принюхивается поблизости, не остаётся сомнений: и носитель, и проклятие внутри него имели значение. И потому… Он вспоминает имя, которое прозвучало. Вопрос, который был ему задан. Он размышляет — вспоминает Кьюби, может быть… но нет, это не совсем то. Время отматывается, назад, назад — звуки прошлого эхом в ушах. Вспышки образов, отрывки воспоминаний. Улыбка Учихи Обито всплывает в памяти — одна, единственная, и такая облегчённая, что от неё ноет где-то под сердцем. — То проклятие, которое было в тебе… это ведь было… «Джуюи», верно?