Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Учиха Обито стоит в гостиной Юты. Проклятие особого ранга стоит в гостиной Юты. Проклятие особого ранга, которое к тому же является его предком, стоит в гостиной Юты. Учиха Обито не принадлежит этому времени и месту. Его одежды — тонкая, но прочная ткань благородного фиолетового цвета. Материя плавно ниспадает с фигуры Учихи Обито, окрашенная в тёмно-фиолетовый, цвет власти. Сейчас это — просто цвет. Но тогда? Он, наверное, стоил целое состояние. Такой носили только люди с положением, те, у кого было достаточно богатства, чтобы щедро им разбрасываться. Благородного происхождения. Или выше. Учиха Обито стоит здесь, в одежде, которая, возможно, дороже всех вещей в гостиной Юты вместе взятых. Одежда сшита на заказ. Или, по крайней мере, создана специально для Учихи Обито. Веер — утива — чётко вышит на спине. И то, как ткань ложится на его тело — ни на сантиметр длиннее, ни на миллиметр короче. Ни одного шва не сбито, ни одного стежка не сделано неправильно. Сшито для него. Создано, чтобы он носил это. Чтобы сражаться. Пусть ткань рвётся и мнётся в бою. Это — знак уверенности. Богатства. Признак того, что ты настолько уверен: в бою одежда даже не будет тронута. Или же у тебя так много запасной, что тебе попросту всё равно — порвётся эта или нет. Учиха Обито стоит в комнате Юты. Вне времени и места. Он не принадлежит этому миру. Юта это понимает. Он принадлежит лучшему. Домам с тончайшей резной мебелью и историей, вплетённой в соломенные татами под ногами. Домам, в которых живёт тяжесть поколений и богатство в каждой детали, украшенной со вкусом. Когда-то его клан был знатным и богатым, понимает Юта. А теперь от него остались только пепел на ветру и имя «Учиха», которое не весит больше, чем «Оккоцу». Это кажется несправедливым. Это — как горечь пепла на языке и жгучая желчь в горле. Они могли бы быть большими, думает Юта. Должны были быть. Они должны были продолжать существовать, как другие великие кланы. Знатные и уважаемые — даже в современности. С клановым комплексом, растущим с каждым поколением. С семьёй, становящейся только больше. Не должно было быть так. Но так есть. Теперь — только Учиха Обито, вне времени и мира. И Юта. Только Юта. Так не должно было быть, думает Юта. Но время не течёт вспять. И вот они оба стоят — те, кого не должно существовать. Клан Учиха должен быть мёртв. А вместе с ним — и его техники, и его наследие. Учиха Обито смотрит на Юту. — Твой учитель, наверное, уже рассказал тебе, — говорит он, голосом хриплым и мягким. — Судя по твоему лицу. Телефон в кармане Юты жжёт кожу. Жаром запретных тайн клана, похороненных давно, но до сих пор живых. Наследием, которое не умирает. — Некоторые тайны лучше оставлять погребёнными, — бормочет Учиха Обито. Почти как бы самому себе. Но смотрит он прямо на Юту, пронзая его взглядом, цвета свежей крови. Они вращаются. Эти глаза. Узор, что вертится, изгибается, искривляется, заставляя смотреть в них вечно, бесконечно. — Ты мог бы жить спокойно, не зная про эти глаза, — продолжает Учиха Обито, будто размышляя вслух. Но Юта знает — это вовсе не мысли. Если бы Учиха Обито хотел подумать, он бы сделал это. Где-то в углу своего ума, тихо, без слов. Пока бы сверлил Юту взглядом и носил всё то же выражение лица, из которого ничего не понять. Это существо молчаливое, скорее проглотит слова и захлебнётся ими, чем выскажется. Так что всё это? Это просто проверка. Учиха Обито прощупывает почву. Отслеживает реакцию Юты с пугающей точностью и лёгким движением глаз. Юта думает, что единственная причина, по которой он вообще заметил, что за ним наблюдают — это потому что Учиха Обито позволил ему это заметить. Его взгляд задерживается на лице Юты на долю секунды дольше, чем нужно. Секунда, в которой слишком много — и сразу слишком мало. Потом глаза возвращаются к стене за спиной Юты. Глаза Учихи Обито, замечает Юта, никогда не задерживаются на одном месте надолго. Всегда в движении. Всегда что-то высматривают. Глаза не отдыхают. Они смотрят, будто рассеянно, но на самом деле — сосредоточенно. И это почти пугает. Будто для Учихи Обито это стало настолько привычным, что больше не требует даже доли его внимания. Юта не думает, что это обычная тренировка для мага. Он знает, что его сэнсэй любит говорить: «Будь внимателен к окружению», но Юта уверен, что Годжо-сэнсэй совсем не это имел в виду. Это — почти одержимое сканирование пространства. Взгляд Учихи Обито резко дёргается, неестественно, на скрип дерева, на голоса снаружи. На звуки, которые Юта не различает, но Учиха Обито точно слышит. Это всё едва уловимо. Но уже не настолько, теперь, когда глаза у него такие… заметные. Глаза, которые не прячутся. Мельчайшие рывки глаз Учихи Обито — каждый поворот к источнику звука, каждое малейшее изменение в окружении — сложно не заметить, когда его глаза выглядят так. Красные, вращающиеся — до тех пор, пока они не начинают вращаться ещё быстрее, настораживаясь на едва уловимое нарушение тишины. Тогда они уже не похожи на детские вертушки, что играют с ветром. Они становятся острыми, как лезвия. Как оружие, пущенное в полёт, готовое разорвать. Красное сталкивается с чёрным. Мгновение — и мир замирает. Учиха Обито смотрит в глаза Юты. Тусклые. Обычные. Ничего не происходит. Никакого позднего цветения. Никаких кроваво-красных пятен на чёрных чернилах. Глаза Юты не меняются. Они не изменились. И, судя по словам Годжо-сэнсэя, никогда и не изменятся. Вся его проклятая энергия ушла на создание Рики. Не осталось ничего, чтобы заставить глаза кровоточить алым. И не будет больше таких обстоятельств. Юта это знает. Он бывал в ситуациях, близких к смерти, не раз. Но это никогда не было похоже на его первый раз. В «первых» есть что-то особенное, думает Юта. Первая смерть. Первая потеря. Первое убийство родного. В «первых» действительно что-то есть. И это справедливо для каждого из его рода. До него. Его глаза не алые. Они обычные. И такими останутся. Он не знает, разочаровывает ли это Учиху Обито. Он не знает, хоронит ли он ещё одну часть их наследия. Он не знает, подвёл ли он их — свой род, своих мёртвых. Он не уверен. Но ощущается это именно так. — А может, и нет, — произносит Учиха Обито себе под нос. — Ты хочешь семью. Думаешь, я могу тебе её дать. Улыбка Учихи Обито выходит кривой. В ней есть что-то едкое, почти обжигающее. Личное. Он находит это смешным — ужасно, трагически смешным. Но не говорит почему. Вместо этого он лишь хрипло смеётся. Грубый, жгучий смешок. — Почему бы и нет, — говорит, наконец, Учиха Обито. — Всё равно тебе придётся это услышать. Юта задумывается, что такого видит Учиха Обито, чтобы так улыбаться. — Ты хочешь семью. Отголосок, повторение. Почти как насмешка, но не совсем. Это сбивающее с толку утверждение. Но ещё больше путает выражение довольства на лице Учихи Обито. — Ну что, у тебя есть какие-нибудь родственники… с лишними глазами? Учиха Обито смотрит на него. Улыбка становится почти жестокой. Как будто она говорит — ты хочешь семью. Резкий блеск в глазах. Я исполню твоё желание.

***

Оно смотрит сверху вниз на Сукуну. На губах — тонкая усмешка, слабо завуалированное развлечение, застывшее в уголках рта. Оно улыбается. Улыбается и улыбается, и не видно ни малейшего признака, что собирается остановиться. Оно пружинит на носках ног, словно подрагивает всем телом. Голова его поворачивается во все стороны. Ему всё равно, что шея изгибается под неестественными углами или что взгляд цепляется за одну точку слишком надолго. Улыбка всё ещё там. Не меняется ни на йоту — та же самая дуга, то же самое углубление в щеке. Эта улыбка не вписывается в лицо, на которое будто бы была прилеплена. Слишком уж неестественная. Словно принадлежала кому-то другому. Но была украдена, чтобы теперь принадлежать ему. Глаза его вечно меняются, вечно переливаются. От кроваво-красного к чернильно-чёрному, потом — к бледно-фиолетовому. Словно он сам не может выбрать цвет. Всегда в движении, всегда бурлящие. И всё же — в их непостижимой глубине таится едва скрытое ликование. Даже волосы, замечает Сукуна, меняются. Как будто медленно окрашиваются, как холст под кистью художника. Даже одежда на нём — еле-еле держится. Цвета искажаются, меняются, складки то спадают, то укорачиваются прямо на глазах. В один миг — традиционный наряд. В следующий — алые облака на чёрном фоне. А потом — мягкий звон доспеха, соприкасающегося с тканью. Наконец, и тело его меняется. Конечности вытягиваются или сжимаются, как будто в ответ на неуловимое изменение. Лицо становится юным, почти мальчишеским, или снова обретает прежний облик в одно лишь мерцание света, в один лишь миг, на который моргнёшь — и пропустишь. Он улыбается. И улыбается. Словно никак не может насытиться этим. Он улыбается и смотрит на Сукуну, голова его наклоняется под неестественным углом. Движение, без сомнения, подсмотренное у кого-то, но повторённое без должного понимания. Выглядит так, будто он просто вывихнул себе шею. Он хихикает — может быть, посмеиваясь над собственной неловкостью. Звук мальчишеский. Такой, какой Сукуна бы не ожидал. Но и это — неверно. Неправильно. Неправильно, как ожившая статуя. Или призрак, что вдруг обрёл цвет. Это смех мальчика. И всё же — перед Скууной сейчас точно не мальчик. Может, когда-то — был. Но теперь? Обе руки поднимаются к голове — будто что-то измеряя. Потом он снова поднимает подбородок, выравнивая наклон. Уже не так неестественно. Уже ближе к человеческому, чем к мёртвому. Он калибруется несколько мгновений, в глазах — смена времён года, пока, наконец, не замирает, вновь устремляя взгляд на Сукуну. Облик его — по-прежнему неустойчив. Вечное колебание. Никогда не задерживается в одном теле. Постоянно изменяется с каждой тенью, с каждым проблеском света. — Это тело послано ради Итадори, — наконец объясняет он. — Итадори, — он растягивает имя, пробует его на вкус. В этом имени есть что-то, что доставляет ему удовольствие. Он продолжает улыбаться. Ни шире, ни уже. Всё та же, пугающе неизменная улыбка. — Юдзи-кун, — говорит он, и улыбка искажается во что-то иное. Почти мальчишеское. Он смотрит вниз — на сосуд Сукуны. Голос его отличается от прежнего. Слишком высокий. Слишком ласковый. Слишком знакомый… — Юдзи-кун, — повторяет он. Годжо Сатору. Вот кому этот голос был знаком. Лишь на одно мгновение. Теперь голос меняется. Приближается к голосу тела, которое он занимает. Но всё ещё слышна интонация Годжо Сатору. От которой он не может избавиться. Он его копирует, замечает Сукуна. Словно у него нет собственного голоса. — Как поживает Юдзи-кун? — спрашивает он тогда, небрежно. Голос становится хриплым, ниже. Волосы темнеют, глаза наливаются кровью, шрамы возвращаются на место. Он смотрит на Сукуну. А в его глазах — вертушки. — Жив, — отвечает Сукуна, хоть и не обязан. Оба они и так видят это своими глазами. — Миссия завершена, — говорит он с весельем. — Это тело должно исчезнуть, как только это случится. Он улыбается. И улыбается. Но на этот раз в улыбке есть лёгкое ожидание. Проходит миг. И ещё один. Он подносит руку к телу — вечному, меняющемуся, то растущему, то сжимающемуся, то искажающемуся. Ничего не происходит. Лишь шепот проходящего ветра. В его глазах — неописуемая радость. — Видишь? Неосторожно, — говорит оно весело. Изгибаясь, искажаясь, меняясь. Перед Сукуной стоит чудовище. — Даже будучи ребёнком, — повторяет Сукуна. — Ты знал свой сосуд. Наклон головы — уже не такой неестественный, как раньше. Скорее, беспечное движение того, кто по-настоящему развеселился, а не неуклюжая попытка подражания, как будто по чужому сценарию. — В этом мире, — говорит оно, с заметным весельем в голосе. — Никто не знает его лучше, чем я. Слова звучат медленно, выверенно. Каждое — как будто вырвано из разных предложений, с разной интонацией, как лоскуты из разной ткани. Но в итоге всё сливается в один и тот же образ — в ту самую, неизменную улыбку. — И кто же ты? — спрашивает Сукуна с тем же намерением. Оно улыбается — как увядающие цветы и восходящее солнце одновременно. — Мы встречались не так давно, — говорит оно весело. Контрастируя своей беззаботностью с искажённым ликом. — Забыл? — слова звучат лениво, почти дружелюбно. Но это пустое дружелюбие. Поглощающее, как чёрная дыра, желающая тебя задушить. Это улыбка без сути, тон, повторяющий чужие фразы — но ни разу не свой собственный голос. Это — как гладь зеркала. Кажется — бездонная, но стоит протянуть руку, и ты понимаешь, что оно плоское. — А кто ты теперь? — спрашивает Сукуна. Без обиняков. Но существо перед ним не разделяет этого желания прояснить всё сразу. Оно смотрит на Сукуну с лёгким удивлением. Не отвечает сразу. Лишь продолжает улыбаться — как будто сам его облик уже и есть ответ. Вечно изменяющаяся масса. Бурлящий поток человеческих частей, разорванных, сшитых, а потом вновь разодранных в каждое новое мгновение. Лишь глаза — единственная стабильная форма в этом хаосе. Хотя и они не лишены изменений. Более того, именно они — самые завораживающие. Переход цвета, кроваво-алый, увядающая глициния, капля чёрных чернил — всё это смешивается, размывается, меняется и вновь возвращается. — Кого ты хочешь увидеть? — спрашивает оно в ответ. В голосе — явное развлечение. Взгляды пересекаются. Между ними — знание: это существо может принять любую из множества личностей. — Имеет ли это значение? Оно улыбается. Словно говорит: «Нет». У Сукуны учащается пульс. Наверное, это предвкушение. Охотничий азарт. Притушенный, не такой как раньше, но… Пока что — сгодится. Существо улыбается. Сливаются цвета, распускаются цветы, клубятся человеческие конечности. И вот наконец — оно замирает. Алые глаза смотрят вниз, прямо на Сукуну. Перед ним — мужчина. Сукуна его не узнаёт. Но что-то узнаваемое в нём есть. От резкости взгляда — до цвета распустившегося пиона. От растрёпанных волос, падающих на спину, до черт лица — благородных, возвышенных. И всё это венчает выражение лица. Насмешливое. Ужасающее. Но на губах мужчины — та же самая улыбка. Лёгкое движение — и красная броня мягко позвякивает по ткани, волосы качаются, пока он усаживается на стену. Нет сомнений — этот человек как-то связан с Учихой Обито. — Нет, пожалуй, не имеет, — говорит он. Голос уже давно сменился — стал темнее, глубже. — Твои слова для меня ничего не значат, на самом деле. Улыбка превращается в усмешку. — Прошу простить грубость, Король Проклятий. Вот теперь, думает Сукуна. Вот теперь — по-настоящему. — Ты не жалуешь королей. — Я знал одного, — говорит мужчина. И усмешка обнажает зубы. — Он был слаб для короля, клятвопреступник для мужа и трус для возлюбленного. Презрительный смешок, насмешка. Под ней скрывается что-то страшно забавляющее. — Лицо короля наиболее уместно смотрится в вечном сне, — произносит он с нескрываемым презрением. — Возможно, с тобой будет так же. Ещё один смешок. Насмешливо приподнятые губы. — Прошу простить мою грубость.

***

Есть нечто особенное в «первых». Первая смерть, первая утрата, первое убийство родного. Первая «улыбка». Для человека — возможно, первая смерть — это нечто уникальное. Но для чудовища? Смерти не существует. Нет потерь, нет печали от разрыва родственных связей. Для человека — первая улыбка, может, даже не запоминается. Но для чудовища? Это — то, что оно не может забыть. Есть нечто особенное в «первых». И, быть может, именно в этом — точка соприкосновения между людьми и чудовищами.

***

— Об этом редко говорят, — произносит Учиха Обито как бы непринуждённо, если бы только его голос не был таким жёстким. — Мало кто доходит до второй стадии. Если вообще доходит. Юта может это представить. Требование к ней — сама по себе бездна: невероятная боль и чудовищный объём проклятой энергии, чтобы прорвать эту грань — это не просто много. Это безумие. Он не думает, что подойдёт тихая смерть. Такая, что от болезни. Или от старости. Печаль, да. Там будет. Но Юта не верит, что из этого можно вытянуть что-то большее. Не в такой степени, чтобы достичь той грани. И сломать её. Нужно стать свидетелем жестокой смерти того, кого ты держишь в сердце. Смерти, полной ужаса, крови, боли. Достаточной, чтобы вызвать вторую вспышку энергии. Юта ясно представляет себе остывающее тело Рики на бетоне. Он помнит это как вчера. Как разлеталась её кровь. Как бессильно упали её конечности. Как она уже никогда не откроет глаза. Он помнит, как его собственное тело восстало против него самого. Как он хотел просто наклониться и схватить её за руку, открыть ей глаза с наивной и отчаянной верой ребёнка. Как его сердце стучало, бежало, билось — а её лежало, мёртвое, тихое. Как что-то сломалось, и теперь он знает — это было не сердце. Это было пробуждение, понимает Юта. Сейчас. Он не знает, везение ли это. Скорее нет, думает Юта. Получить связь с вездесущим «кланом» ценой жизни Рики — как-то не стоит того. Хотя… получать силу ценой чьей-то жизни — тоже как-то неправильно. Юта задаётся вопросом — кто умер на глазах у Учихи Обито. Была ли это Рика — добрая, живая, с мягкими волосами и ещё мягче улыбками. Или кто-то вроде наставника. Как Годжо-сэнсэй. Или не как он. Или, может, это была родительская фигура. Хотя, судя по словам сэнсэя, вряд ли — Обито не был любимцем семьи. Он думает, какова была та смерть. Разрывали ли проклятия тело на куски? Или это была трагедия, пришедшая в неподходящее время? Огонь или лёд? Была ли она кровавой, жестокой, не оставившей ничего, кроме мяса и крика, или хотя бы оставила тело — чтобы родные могли попрощаться? В конце концов, всё, что он знает — Учиха Обито должен был любить. Он любил. И потерял. И, много лет назад, шёл по той же дороге. Обито потерял — и получил алые глаза, переполненные кровью. А тот, кого он любил, остался мёртв. Юта потерял — и получил Рику. Его глаза обычные. Тёмные, как тушь. Не вспыхнут алым. Но, возможно, именно он — выиграл. Из них двоих. Хотя… можно ли здесь вообще говорить о победе? — Когда ты пробуждаешь Мангекьё, — вдруг говорит Учиха Обито, — ты получаешь новую силу. Связанную с глазами. Зрачки закручиваются, как лопасти. — Что бы это ни было, мне сказали: это сила, которую ты хотел иметь в тот момент, — продолжает Учиха Обито. Его голос разносится по тихому дому Юты. — Для кого-то это иллюзия, которую невозможно разрушить — чтобы сохранить мир, которого никогда не было. Для других — это сила запереть человека в одном дне, проживая его снова и снова. А для некоторых... Его губы искривляются. Тихо. Будто глухо звучит в черепе. — …для некоторых это пламя, что никогда не погаснет. Чтобы доставить правосудие. Или что-то, что считают правосудием. Учиха Обито стоит перед Ютой. Вся тяжесть истории давит на Юту. Он думает, что он хотел этого. Семью. — А для тебя, — тихо, будто гвоздь в дерево, — это, наверное, была сила воскресить мёртвую. Грохот. Тело маленькой девочки на бетоне. Её кровь — красная. Мир — ещё темнее. Тук-тук-тук — его сердце. Рёв сирен. Смех Рики звучит в глубине памяти. Её последний образ — до сих пор в его глазах. Интересно, это передаётся по крови? Какова цена человеческой жизни? Наверное, для его клана цена жизни — это сила, которую она даёт. Сила, будто компенсация за утрату. На деле же — это насмешка. Иллюзии. Повторы. Огонь. Ничто из этого не стоит цены. Это сила, которую ты хотел иметь в тот момент. Сила, которую ты желал, пока они умирали, а их кровь впитывалась в землю. Сила, что могла бы спасти. Если бы ты только… Но ты не смог. Они мертвы. Доказательство — в твоих глазах. Ты получил силу с их смертью — и не убежишь от того, что провалился. И ни одна из этих сил не возвращает мёртвых. По-настоящему — никогда. Может, потому его сородичи сходили с ума, думает Юта. Потому что каждый раз, когда ты используешь силу… ты снова видишь, как не смог спасти. Юта думает, что это — ирония. — А ты? — его голос звучит спокойнее, чем он ожидал. Словно чужой. Тихий гул. Учиха Обито смотрит на Юту. Его глаза всё ещё алые, но уже не режут. Они словно прищурены. Задумчивы. Вены Юты пульсируют от жара. Семья. Однажды, понимает Юта, на его месте стоял Учиха Обито. Он снова прокручивает в голове его слова. Тихие. Хриплые. Редко об этом говорят. Иронично. Почти сухо. А потом ещё одно: …мне сказали. Будто случайно. Словно мимоходом. Почти потерявшееся в потоке информации. Когда-то, думает Юта, Учиха Обито стоял вот здесь. С кровью дорогого человека — в глазах. С их последним моментом — в памяти. Может, это просто… очередной обряд инициации для них? Какие вопросы тогда задавал Обито? Взгляд. Едва уловимый момент. — Я не смог принять реальность, — говорит Учиха Обито. — Поэтому создал другую.

***

В этом кроется история, размышляет Сукуна. История, которая сулит ему немалое развлечение. Между миром магов дзюдзюцу и обыденной жизнью, как правило, нет пересечений. По крайней мере, в настоящем. Но в прошлом? Тогда всё было иначе. В прошлом мир магов сливался с миром обычных людей. Именно так люди вроде Камо Норитоси вонзали когти в свою добычу, а кланы вроде клана Годжо возводили своё величие. Теперь же клан Годжо воспринимают как род древних дворян, которые когда-то служили при том или ином дворе. Да, возможно, они и были «дворянами». Но не в привычном смысле. Их «знатность» исходила не от титулов. Они были благородны своей техникой, своей славной силой. Своей способностью служить и изгонять нечисть — прогонять зло и очищать духи. Или что-то в этом роде. Хотя, если подумать, число магов, которые даже в те времена могли приблизиться к монархам, можно пересчитать на пальцах одной руки Сукуны. И клана Учиха, разумеется, тогда еще не существовало. В этом кроется история, снова думает Сукуна. История, что разворачивалась в то время, пока он пребывал в спячке. Проклятие стало агрессивнее, отмечает Сукуна. Не такое, как в начале, когда оно было подобно новорождённому. Его слова теперь режут острее. Речь стала осмысленнее, приближаясь к человеческому. Оно слушает, оно понимает, оно говорит — и теперь в его словах прячутся двойные смыслы. — Оно учится, — осознаёт Сукуна. — И учится быстро. В геометрической прогрессии. Он помнил, как недавно отчитывал новорождённое проклятие, велев ему не рычать больше одного раза, и слышал детский, скрипучий поворот шеи. А теперь Сукуна смотрел на мужчину перед собой. Нет, это ещё не идеальная личина, думает он. Пока нет. Но оно развивается стремительно. И всё же, что бы оно ни копировало, это остаётся копией. Иллюзией, которая рассыплется, стоит лишь показать ей что-то незнакомое. Его форма мерцает, реальность искривляется, а потом сшивается кое-как, наспех. Сукуна всё ещё помнит его прежний облик — игривую детскость ребёнка. А теперь он видит перед собой мужчину. Совершенно взрослого. Обжигающе едкого на ощупь. Оно надевает маску. Но чью именно — пока не ясно. — Этот король, быть может, найдёт в себе щепотку великодушия, чтобы простить тебя, — лениво протянул Сукуна. — Если ты назовёшь своё имя. Мужчина приподнял бровь, словно только сейчас осознал, что так и не представился. Или, может, его забавляло то, что Сукуна не знает его имени. На миг на лице мелькнуло выражение лёгкого удивления, и тут же сменилось острой, хищной улыбкой. — Учиха Мадара, — произнёс мужчина, произнесло проклятие, облачаясь в чужую кожу, принимая чужое имя с той же лёгкостью, с какой само существует. Учиха — та же фамилия. Сукуне и так было ясно по их внешности, но приятно, когда догадка подтверждается. Если сегодня проклятие решило подражать Учихе Мадаре, Сукуна готов потакать этой игре. Ведь здесь есть тайна, которую нужно разгадать. А Сукуна всегда был щедр, когда речь шла о развлечениях. «Учиха Мадара…» — прогоняет он имя в мыслях. Имена имеют вес. Это знают все маги и все проклятия, если те достаточно разумны. Для проклятий имя — это сила. А это имя с самого начала кажется нелепым. Просто описание. Что-то вроде «точки» или близкое к тому. Разве назовёшь так ребёнка, которому суждено умереть? Дашь мальчику имя, чтобы он потом преследовал тебя в памяти? Сукуна сомневается. Имена не раздают так просто, особенно детям, которым суждено погибнуть юными, стать удобрением для силы старших братьев и сестёр. И всё же, это имя — бессмысленное, простое обозначение, словно тому, кто его давал, было совершенно всё равно. Словно дали его лишь ради приличия. И всё же. Кто-то всё-таки позаботился о том, чтобы ребёнок, которому суждено умереть, получил имя. Так что же это было? Зачем давать умирающему мальчику имя? Зачем давать имя мальчику, которому суждено стать проклятием? И если уж ты заботился настолько, чтобы дать имя… почему же выбрал такое формальное, безжизненное? Это только порождает новые вопросы. — Необычное имя, — только и произнёс Сукуна. — В сравнении с Учихой Обито. Учиха Мадара фыркнул, коротко рассмеявшись, словно ему было весело. — Пожалуй, да, — Учиха Мадара повторил позу Сукуны, подложив руку под голову, опираясь на неё, а другую положив на колено. Миг тишины. Потом ещё один. Сукуна решается на догадку. — Совсем не похоже на имя, связанное с королевской властью. Учиха Мадара рассмеялся, и его смех неприятно резанул слух Сукуны. — Ему остаётся только мечтать, что я назову его отцом, — сказал Учиха Мадара, и лицо его исказилось в остром и ужасном выражении. — Может быть, тогда я позволил бы ему править рядом с матерью. История начинает раскручиваться. Мир дзюдзюцу и мир обычных людей. Они пересеклись, думает Сукуна. — Но, к счастью, я ребёнок матери, и только её. Существование пары близнецов. Женщина, обманутая и презренная. Двое детей, рождённые из её страдания. Хотя мир магов редко пересекался с миром простых людей, а сами маги ещё реже соприкасались с монархами, нельзя сказать, что их никогда не манила власть при дворе. Обычно их попытки заканчивались ничем. Как бы ни были они почитаемы, монархи, как правило, считали себя выше нужды держать рядом жену из уважаемого клана дзюдзюцу. Ведь можно просто нанять кого-то, чтобы справиться с любыми проклятиями, что терзали дворец. Кланы магов почитали за их техники. И по той же причине ставили ниже. Их статус всегда был «не совсем равный». Но если бы монарх пал жертвой очарования женщины из знатного клана дзюдзюцу… пообещав ей весь мир… Вот это была бы уже совсем другая история. Дворцовые интриги глубоки, воды мутны. И короли переменчивы, это Сукуна знает лучше всех. Женщины расцветают и увядают, чувства приходят и уходят. Возможно, король не выдержал мысли о том, что женщина, лежавшая рядом с ним, могла убить его во сне. Возможно, он боялся её силы, как все короли рано или поздно начинают бояться. Возможно, и презирал её тоже. А может, она изменила ему, и он возненавидел её. Дворцовые воды глубоки и темны. Но в конце всегда есть победитель. Сукуна думает, что уже видит его. Женское лицо скрыто за ширмой. Если король будет спать вечным сном… Пусть спит вечно. Пусть правит она. Ведь именно в её ладони покоится чудовище.

***

Каждый переживает горе по‑своему. Кто‑то хочет сжечь всё дотла. Кто‑то — вновь и вновь повторять одни и те же моменты. Кто‑то пытается наложить поверх раны новую иллюзию, надеясь, что со временем она заживёт. Для Юты это означало нарушить табу. А для Учихи Обито… Он создал новую реальность — чем бы она ни была. — Могущественная сила, вторая ступень, — лениво замечает Учиха Обито. — Но наши глаза не предназначены выдерживать такую нагрузку. Лицо Учихи Обито кривится в ухмылке, почти весёлой, но пугающей своей жуткой окраской. Ты хочешь семью. — Что ж, вопрос один, — Учиха Обито улыбается холодно, страшно. — Не замечал признаков слепоты? Я исполню твоё желание.

***

Семья. Забавное слово. Для клана Учиха семья — это всё. Для чудовища его мать — тоже всё. И, возможно, именно здесь лежит точка, в которой чудовища и люди пересекаются.