Глава 30: Юдзи и его ужасный, кошмарный разговор с ужасным, кошмарным проклятием
6 августа 2025 г., 18:29
Проснуться оттого, что кто-то уставился тебе в лицо, как ястреб на добычу, — это, конечно, опыт.
Хотя это ещё мягко сказано.
Проснуться и увидеть прямо перед собой Учиху Обито — это не просто опыт. Это феномен.
Открываешь глаза, мутные от сна — и два красных марева глядят на тебя сверху вниз. Завихряющиеся, искажённые формы. Красные, как кровь. Свежая, только что хлынувшая из раны. Проступающая сквозь разорванную плоть. Это тот самый опасный оттенок красного — предвестник боли и бойни. Но при этом… он завораживает. Красота — как у тех цветов, что ведут тебя в загробный мир.
Внутри этих глаз что-то вращается. Жуткое. Притягательное. Хочется отшатнуться — и одновременно податься вперёд, чтобы рассматривать узор, наблюдать за их движением… вечно.
А потом — Учиха Обито.
На его лице — улыбка.
Не та, к которой Юдзи привык. Не едкая усмешка проклятия. И не ностальгическая полуулыбка. А просто…
Улыбка.
И в этом что-то не так. Слишком правильно — чтобы быть правильным.
Такое чувство, будто Юдзи не должен этого видеть. В голове свербит — тревожное, липкое. И он не может понять, что именно не так. Не знает, как сказать Обито, чтобы тот перестал улыбаться. И почему он вообще хочет, чтобы Обито перестал улыбаться.
От этого начинает болеть голова. Сильно.
— Итадори, — говорит Учиха Обито вместо приветствия. Голос — знакомый. Юдзи узнаёт его. Помнит. Он подходит к воспоминаниям, но… нет. Что-то не то. Что-то в нём не так, и сколько бы Юдзи ни копался в памяти — не может понять, в чём дело.
Тот же хриплый тембр. Те же грубые интонации. Но в них будто появилась лёгкость. При других обстоятельствах Юдзи, может, назвал бы Обито в хорошем настроении.
Но это… не то.
— Это я, — отвечает Юдзи, и в нём зудит — неясное, необъяснимое. Что именно он хочет сделать? Сбежать? Или, наоборот, разглядеть Обито как никогда раньше. Что-то в нём требует — смотреть. Не отводить глаз.
— Доброе утро, — говорит Учиха Обито. И в его голосе — интонация, которую Юдзи, будь это кто угодно, назвал бы… весёлой. Но опять же — не совсем. Как будто всё немного сбито, на полтона, и за этим тоном скрывается что-то ещё.
Это вроде бы весело, но не совсем. И мозг Юдзи отказывается воспринимать идею, что Обито вообще способен на веселье. Тем более с утра.
Он пожимает плечами. Сознание ещё подёрнуто сном, веки тяжелеют, но сердце вдруг бешено стучит, ноги наготове — то ли к бегству, то ли к атаке. Пальцы сжимаются, будто сами собой.
Юдзи — в разрыве. Он не знает, как к этому относиться.
Глаза Учихи Обито — красные. И Юдзи не может понять, что именно в этом не так. Возможно, именно в этом и кроется вся суть. В том, что они горят. Ярко. Словно маяк на берегу в разгар шторма. Сигнал среди ночной тьмы — как сейчас.
Только это не сигнал надежды. Это — сигнал тревоги. Как у насекомых: яркие только те, что ядовитые. «Не трогай. Не смотри. Или погибнешь.»
Вот такой это сигнал. Такое давление.
Такого рода угроза — без слов, но от этого не менее смертельная.
Юдзи никогда не видел глаза Обито такими — вне боя. Он вдруг осознаёт: он вообще не помнит, чтобы смотрел ему в глаза вне боя.
Обычно глаза Обито — плотные, спокойные, чёрные. Убаюкивающие. Заставляющие поверить, что он — человек. Пока не приложишь руку к груди — и не поймёшь, что сердце там не бьётся вовсе.
(Или… бьётся? Обито — единственный из всех, кто похож на мага, ставшего проклятием. И Юдзи не знает: он просто продолжает имитировать жизнь или… всё ещё живёт? Моргает ли он потому, что чувствует сухость? Или это лишь видимость? Лишь фрагмент проклятой энергии в человеческом обличье?
Что страшнее — если сердце Обито остановилось навсегда, или если оно всё ещё бьётся… в тщетной попытке вернуть себе утраченную жизнь?
Стану ли я когда-нибудь таким? — думает Юдзи. — Буду ли стоять у могилы Обито… или у своей?
Будет ли моё сердце напоминанием о том, что я больше не жив?
Если я приложу руку к своей груди…
Услышу ли биение?
Юдзи не хочет знать. Не хочет думать об этом. Не хочет смотреть в глаза правде.
Он даже не знает, как чувствует себя при мысли, что может умереть, так и не поступив в университет.
Он не может представить себе, что проживёт век — и будет ненавидим всеми.)
Юдзи продолжает думать. Но не спрашивает.
Потому что, если спросит — это станет реальностью. Окончательно. Необратимо. Это будет значить, что он либо умрёт до того, как его жизнь начнётся, либо проживёт слишком долго, став тем, кого все ненавидят.
Детский подход, он знает. Но ему хочется закрыть уши, оттолкнуть мысли прочь. Удержать руки от желания дотронуться до груди Обито — и проверить, есть ли под ней искусственное сердце.
Потому что, если посмотреть в лицо…
Это станет реальностью.
Как с возрастом. Как с днями рождения. Вот тебе — шестнадцать, и ты осознаёшь, что взрослеешь. Что время идёт — и не остановится. Вот такое это чувство. Такая тоска. Такая безысходность. То, с чем Юдзи не умеет справляться. И не хочет сталкиваться.
Так он просто отбрасывает это, в невообразимое «потом». В казнь, которая всё равно настанет. Он встретится с этим тогда, на пороге смерти. Чтобы не было ни единого шанса что-либо осмыслить. Чтобы не думать о том, что значит умереть, так и не прожив даже трети своей жизни.
— Ты боишься, — замечает Учиха Обито. Ужасно наблюдателен и ужасно прямолинеен. Его голос словно сшит из кусочков. Заплатки слов и сшитые слоги.
Он говорит это так, будто Юдзи — нечто занятное. С приподнятой бровью — чуть слишком высокой, чтобы быть по-настоящему Обито, но почему-то подходящей.
И правда в том, что Юдзи боится не столько Учихи Обито, сколько того, что сам может стать им.
Это жестоко — даже просто подумать об этом, не то что сказать вслух. Поэтому Юдзи просто молчит. Лишь пожимает плечами в движении, которое надеется выдать за небрежное. Но вряд ли ему удастся обмануть глаза Учихи Обито. Обито в этом смысле похож на Годжо-сэнсэя. Оба слишком уж наблюдательны, особенно когда меньше всего этого хочешь.
— Ты лжёшь, — говорит Учиха Обито. Коротко и отрывисто, как он обычно говорит с Юдзи. Это тоже звучит… неправильно. Почти чересчур резко. Юдзи не знает почему, но кажется, что Обито не стал бы так прямо указывать на ложь. Хотя, если подумать, он ведь не так уж хорошо знает это проклятие, чтобы предугадать его реакцию, но…
И это ощущается неправильно — по какой-то причине, которую Юдзи не может уловить. Что-то за пределами инстинкта.
Но правда ли это ошибка? Знает ли Юдзи вообще хоть что-то о настоящем Учихе Обито, чтобы делать выводы?
Скорее всего, нет. Нобара всегда говорила, что у него есть склонность всё усложнять.
Но правда ли?
В голове у Юдзи — глухая, тяжёлая боль. Будто он думает о чём-то запретном. О чём-то, от чего хочется выцарапать себе глаза.
— Я ведь ничего не сказал, — протестует Юдзи. И это действительно так — он ничего не сказал, лишь намекнул. Но это слабая попытка отвлечь. — Почему у тебя глаза красные?
В блеске глаз Учихи Обито есть что-то странное. Совсем незнакомое. Юдзи не может подобрать слово, чтобы описать это, кроме как…
Странное.
Обито в ответ тоже пожимает плечами. До боли знакомое движение. Точно такое же, как у человека, едва проснувшегося, с руками, сдавленными не фиолетовыми одеяниями, а обычной футболкой. Неуклюже. Почти как если бы он не знал, как ответить.
На долю секунды Юдзи кажется, что он видит в нём самого себя — неуклюжего, ищущего выход, цепляющегося за случайный вопрос.
И тут же…
Это исчезает. И боль в голове возвращается с новой силой.
Она уходит. И Юдзи остаётся в замешательстве. Он чувствует, что не должен прикасаться к этой мысли.
Глаза Учихи Обито — красные, красные, красные.
Кажется, в них меняется узор. Становится другим и…
И каким?
Юдзи чувствует, что он опять слишком много думает.
А ведь это должен быть Мегуми — главный мозговитый из их троицы. Но иногда Юдзи думает, что и сам способен переусердствовать. Вот как сейчас, с этим… Обито.
Учиха Обито, который…
— Это не ответ, — говорит Юдзи, мотая головой, будто хочет стряхнуть с себя эти мысли.
Мысли о чём?
О ничем.
— Это ответ, который ты мне дал, — спокойно произносит Учиха Обито. В его голосе звучит почти искреннее любопытство — такое наивное, что Юдзи мог бы принять его за сарказм, если бы не эта… неподдельность.
Это ощущается неправильно. Но одновременно — разве нет?
Нет.
Всё правильно. Это просто ещё одна странность Обито. Как его реакция на телефоны — будто это инопланетные технологии. Или как он не понимает современный сленг. Такие мелочи.
Всё это не должно быть чем-то неправильным.
Так почему тогда…
— Это не так, как ты делаешь? — спрашивает Учиха Обито. В голосе — почти неслышный треск, как от разбивающегося зеркала, чьи осколки рассыпаются по полу.
Это неправильно.
Но почему?
— Дело не в этом, — отвечает Юдзи. — Просто…
— Покажи ещё раз, — почти требует Обито. В его словах появляется нетерпение. Голос звучит резче, будто команда. Рваный ритм, чужие интонации. Словно собранный из кусков голос, как будто кто-то спешил…
Спешил что?
Это неправильно…
Или нет?
Голова Юдзи опять ноет. Словно вот-вот лопнет от напряжения.
— Хорошо, — отвечает Юдзи. Почему-то ему кажется, что он должен. Он снова пожимает плечами. Всё так же небрежно, но уже не так дёргано. Не так неуклюже. Не так тяжело, как будто приглушено сном.
Глаза Учихи Обито прижимают Юдзи к месту. Как будто он — бабочка, пригвождённая к доске коллекционера.
— Спроси ещё раз, — требует Учиха Обито. Часть Юдзи хочет узнать зачем, но другая просто записывает это в копилку странностей Обито.
— Почему у тебя красные глаза? — спрашивает Юдзи. Его разум одновременно будто проясняется и мутнеет.
Учиха Обито снова пожимает плечами. Это обычное движение. Без дёрганий. Без неуклюжести. Без сонной тяжести.
Даже выражение его лица — как отражение в зеркале.
Отражение кого?
В груди Юдзи раздаётся смех.
Но это не он.
Это смеётся Сукуна.
Почему?
Кажется, в воздухе что-то щёлкнуло, но Учиха Обито не двинулся с места, и вокруг не было ни звука. И всё же именно это возвращает Юдзи в реальность. Его спина выпрямляется, словно под давлением, а глаза становятся сухими от напряжения.
Учиха Обито снова перед ним. Его лицо — то же, что и всегда, черты — всё те же человеческие. И всё же…
Он кажется более живым. Щёки тронуты румянцем, словно кровь действительно бежит по его венам, и под лунным светом он будто оживает.
Его глаза — красные, красные, красные. С каждым мгновением, с каждым вдохом — он всё ближе.
Но к чему?
Одежда на нём чуть заметно искажается, будто скручивается. Или это всего лишь игра света. Юдзи начинает сомневаться — действительно ли это одежда меняется? Или это он сам?
Это всего лишь Юдзи.
— Он был куда менее осторожен, чем ты, — вдруг говорит Учиха Обито. Слова, как выстрел в темноте. Куда именно — Юдзи не знает. И всё же в этих словах одновременно нет смысла и весь смысл сразу. Словно Учиха Обито ищет ответ где-то в теле Юдзи, но при этом ему всё равно.
— Он был куда громче. Более оранжевым.
Глаза Учиха Обито пристальны. Его кожа стала более человеческой, чем прежде, но плоть, что таится под ней, кажется всё менее и менее человечной.
— Он бы не испугался, — пауза. Ещё одна. — Ты никогда не станешь им.
Как удар колокола — эти слова разрывают тишину в ушах Юдзи. Почти как смертный приговор.
— Так зачем? — продолжает Учиха Обито, всё тем же тоном, в котором теряются досада и неясная печаль. Искренняя и почти…
По-детски наивная.
Это неправильно.
Мах рукой. Тихий вздох.
— Я не понимаю, — повторяет он. Тихо, почти шёпотом. Как потерявшийся ребёнок. Что-то отражается в глазах Юдзи.
А потом зеркало трескается. И снова перед ним — Учиха Обито. Правильный до последней черты.
А значит — до боли неправильный.
И всё же.
Юдзи не может понять, что именно не так.
Что?
Ничего.
— Что ты не понимаешь? — спрашивает Юдзи. Он чувствует, что обязан это спросить. Будто этим он может исправить что-то нарушенное.
Глаза Учиха Обито вонзаются прямо в Юдзи.
Они красные, красные, красные. Как цветок в полном расцвете. Как мертвец, обречённый на гниение.
Это пугает. Кажется, будто где-то вдали звонит колокол; будто сирена визжит прямо в ухо; будто в тишине упала иголка — и звук этот пронзает до глубины.
Свет мерцает. Что-то меняется между одним мгновением и другим — и теперь на Юдзи смотрит блондинистый мальчишка. Его глаза — синие, синие, синие. Цвет неба. Цвет океана. Цвет шторма, разрушений и утешающих колыбельных.
В том же мгновении мальчик открывает рот, словно хочет что-то сказать, — и это исчезает.
А на его месте — вновь нахмуренный Учиха Обито. Лицо напряжённое, раздражённое. И в нём — больше эмоций, чем Юдзи когда-либо видел у него раньше.
Это неправильно.
Голова Юдзи начинает болеть.
Он осознаёт, на что смотрит, — и понимает…
***
Оно не было рождено, чтобы понимать. Оно не было создано, чтобы понимать. Оно рождённое и созданное, чтобы исполнять чужую волю. У него нет цели, нет стремлений. Нет желаний. Оно не знает, что такое человеческий мир, ибо ему не суждено в нём жить. Что случается, если дать предмету — волю? Ответом на это становится Джуби. Хотя он и не понимает, что это значит. Не знает, что за этим стоит. Всё, что он знает — это то, что ему дали волю и превратили в существо. И теперь перед ним — всё. И у него — вечность, чтобы постичь её. Постичь через воспоминания, через проживание чужих жизней. И всё же… У него есть только вопросы. Всё больше и больше. Чем больше он растёт. Чем больше он учится. Тем больше становится этих вопросов. Тем меньше он понимает. Он не понимает, почему Учиха Мадара цеплялся за мёртвого брата, а потом позволил тому исчезнуть в огне и прахе. Он не понимает, почему Мадара жил среди Конохи, построенной теми, кто убил его брата. Он не понимает, почему Учиха Обито не вернёт ту девушку, если он её так сильно любил. Он не понимает, почему Обито не убил серебряного мужчину несмотря на то, что получил от него руку в сердце. Он не понимает, почему Учиха Обито смотрит на Юдзи — и видит Наруто. Он не понимает. Но он хочет понять. Он хочет всё понять. Он хочет учиться. Он хочет знать. Но он не может. Жить чужую жизнь — одно. Понять — совсем другое. Он знает, что они сделали бы. Но он не знает — почему.***
Учиха Обито почти танцует, соскальзывая со стены, на которой только что стоял, и шагает к Юдзи с какой-то незнакомой походкой. Его тело словно стало легче, почти невесомым, и в этой лёгкости — нечто почти радостное. Шаги легки, походка — почти небрежна… и… есть ещё одно слово, но Юдзи никак не может его вспомнить… Что-то внутри Юдзи кричит: беги. Эти кроваво-красные глаза… То ли зов сирены. То ли её предостережение. И он не знает, к чему прислушаться. Они приближаются, и какая-то часть Юдзи движется на автопилоте, кулаки поднимаются, чтобы… Чтобы что? Чья-то рука ложится ему на плечо, заставляя посмотреть вверх. В голове — зов сирены. Завораживающий и тревожный одновременно. Он кричит: беги, смотри, беги, смотри, беги, смотри… Смотри. — Ты боишься, — говорит Учиха Обито, его голос — лёгкий, почти весёлый. Ладонь скользит по пульсу на шее Юдзи. Не настолько грубо, чтобы счесть это угрозой, но достаточно небрежно, чтобы стало ясно — угроза есть. Неправильно. — Это странно, — продолжает Учиха Обито с лукавой усмешкой. — Не припомню, чтобы ты так боялся меня раньше. Слово меня звучит издёвкой. В нём есть злая насмешка, как будто между этим проклятием и кем-то ещё существует внутренняя шутка, в которой Юдзи — не участник, но от него всё равно ждут смеха. Юдзи хочет двинуться. Юдзи хочет засмеяться. И это тоже — неправильно. — Я что, уже не достаточно похож на себя? — спрашивает Учиха Обито, почти мечтательно. В голосе — лёгкость, будто этот вопрос не значит ничего. Но глаза его вращаются, и в их круговороте — угроза, предостережение, зов. Юдзи вспоминает первую встречу с Учихой Обито. Эти глаза тогда тоже вращались. Но что-то не так. Тогда — не было так. Это не было этим. Он не может понять, что именно не так, но оно есть. Хотя одновременно — всё правильно, и он даже не знает, почему это может быть неправильным. — Не кричи, тебя никто не услышит, — говорит Учиха Обито. Его слова — знакомы, но Юдзи не может вспомнить откуда. Однако он знает, что это — неправда. Его выражение не то. Оно не совпадает с тем вечером, не совпадает с тем, что Юдзи вспоминает. Но интонация… …идентична. Ритм, поток слов, паузы в нужных местах… Пугающе знакомо. Почти дословно. Дыхание в дыхание… — Я не собираюсь причинять тебе вред, — продолжает Учиха Обито. Та же интонация, смягчённая, как и тогда. Но лицо — не то. Сирены вопят в голове. Предупреждение и соблазн, в одном. — Не кричи, — повторяет Учиха Обито. — Тебя никто не услышит, — а теперь — выражение на его лице… Знакомо. — Я не собираюсь причинять тебе вред, — голос — жёсткий, но сдержанный, и лицо тоже меняется. Улыбка почти исчезает. Что-то меняется. Две руки ложатся на его плечи. Учиха Обито стоит перед ним. Его лицо — холодное. Что-то в этом — знакомо. — Я не похищаю людей, — говорит Учиха Обито. — Больше. Он уже это видел. Всё это. Вот это… Слова, что он произносит. Это было раньше. Юдзи уверен. Что-то в этом неправильно и жутко, но… Две руки на плечах. Они возвращают его в настоящее. Перед Юдзи стоит Учиха Обито. Его выражение — жестоко. — Всё ещё боишься? — спрашивает он. Его слова — странные паузы, странные переливы интонаций. Но в целом — это складывается в единое. Как будто кто-то невидимый сшивает их вместе. А выражение лица — идеально. Именно так бы и выглядел Учиха Обито. Он стал ближе, думает Юдзи. Ближе к… К чему? Но всё равно — не то. Он не может скрыть этот блеск в глазах. Как кот, играющий с канарейкой. В ушах — зов сирены. Глаза Учихи Обито изменяются, переливаются. — Мы попробуем снова. В другой раз, — говорит Учиха Обито. Его выражение рушится. Его слова — будто сказаны разными голосами. Как будто каждую фразу произносил кто-то другой. Юдзи думает, что теперь он понимает, на что он смотрит. Это — зеркало. Трещащее, разбитое, семь лет несчастий… Это — осколки зеркала. Каждый отражает что-то своё. И все они — смотрят на Юдзи. — Итадори, — снова говорит Учиха Обито. Как приветствие. Это… Это правильно. Даже вернее, чем раньше. Чем раньше? Голова Юдзи пульсирует от боли. Раньше… раньше… До чего? Он не может вспомнить. Он даже не может понять, почему руки Учихи Обито были на его плечах. А были ли они? Миг — моргание — Юдзи смотрит на свои плечи и осознаёт, что Учиха Обито стоит в нескольких шагах, глядя на него с лёгким недоумением. Юдзи касается своих плеч. Там — ничего нет. — Сосредоточься, Итадори, — говорит Учиха Обито. Его слова — как удар по щеке, возвращающий в реальность. Он чувствует, будто бодрствует уже давно. Но факты говорят: он только проснулся. Так тогда… Смех Сукуны разносится в его разуме. Он чувствует, что это — не в первый раз за эту ночь. Но почему? — Почему ты здесь? — спрашивает Юдзи, по инерции. Учиха Обито пожимает плечами, лениво. Это движение — смутно знакомо. Но где Юдзи его видел? — Проверяю, не умер ли ты, — отвечает Учиха Обито. Прямо и резко. Словно тупой нож. Это вызывает у Юдзи желание усмехнуться. Чем-то похоже на его деда. Такая же скупая привязанность, грубая, неловкая, потому что дед был слишком упрям, чтобы выражать чувства как-то иначе. Во взгляде Учихи Обито — блеск. Почти довольный. Но между одним мигом и другим — он исчезает. Глаза Учихи Обито — чёрные. Это — неправильно. Но почему? Кажется, они всегда были… Чёрные. — На сегодня хватит, — заключает Учиха Обито. В словах — что-то ироничное. Как внутренняя шутка между ними. Только вот Юдзи — не в курсе. — Уже? — говорит Юдзи, сам не зная, насколько этично предлагать проклятию задержаться подольше в стенах техникума дзюдзюцу. Но как будто кто-то может остановить Учиху Обито, если он захочет. Уже три визита — а три, насколько Юдзи может судить, означают, что Обито здесь не чужой. Или, по крайней мере, не опасный. Наверное. Может, Юдзи просто хватается за соломинки, но и этих соломинок в истории о сосудах — не так уж и много. — Нам ещё рано говорить, — отвечает Учиха Обито. Его взгляд — в окно. У Юдзи снова начинает болеть голова. Он не знает, почему. Раньше Учиха Обито никогда не заботился о времени. Хотя… о каком времени он говорит, на самом деле? — Раньше тебя это не волновало, — почти жалуется Юдзи. Учиха Обито просто смотрит на него. Без описания. Блекло. Как призрак, готовый исчезнуть. — Когда время придёт — мы встретимся снова, — обещает Учиха Обито. Что-то в крови Юдзи сжимается. Он не знает, почему. Но этот миг — проходит. Что-то в этих словах — не так. Юдзи не может понять, что именно. Инстинкты, не иначе. — А когда это будет? Учиха Обито улыбается. Неправильно. А потом — медленно, тщательно… Он делает её правильной. Но всё равно — что-то не так. Всё ещё… Что? — Когда будет правильно. Прежде чем Юдзи успевает спросить — прежде чем происходит хоть что-то… Между одним мигом и другим — он исчезает.***
День выдался ужасно тоскливый, совсем не подходящий для прогулок или дел. Но такова судьба Годжо Сатору. Это его бремя — и его благословение. По крайней мере, утро выдалось занятным — Годжо готов отдать ему должное. Погода — на грани: достаточно прохладно, чтобы смыть липкий жар лета, но недостаточно холодно, чтобы звать это морозом. То самое время раннего утра, когда ни один здравомыслящий человек не должен быть на ногах — не говоря уже о работе. Хорошее утро, чтобы получить сообщение от Юты и поставить кофе вариться. Это ещё одна зарубка против Учихи Обито. Ещё один знак того, что оно — заботится. Что у него есть слабость, что оно — проклятие с человеческими чувствами. Годжо был уверен: между проклятием и человеком проходит чёткая граница. А Учиха Обито шол по ней, как по трапеции. Размывая её под ногами, будто издеваясь над всем, что представляет собой мир дзюдзюцу. Древнее проклятие, истёртое временем, пусть даже дремало веками. И всё же… Оно не безумно. Оно не бесчеловечно. Оно моргает, говорит, иногда сглатывает. Как бы оно ни было чуждо, каким бы ужасным ни казалось… Оно неоспоримо человечно. Несомненно, когда-то было магом. И теперь… теперь оно проявило нечто, похожее на заботу — о концепции семьи. Какой бы проклятой семья это ни была. Годжо не знал подробностей разговора между Учихой Обито и его учеником. Но он знал точно одно: Учиха Обито мог бы унести всё в могилу — и никто бы не узнал. Никому бы не было дела. Но он сказал Юте. Потому что Юта — заботился, если уж никто другой. Потому что именно Юте решать, что делать с этим наследием. Потому что ни Годжо, ни Учиха Обито не могут решать за него, достоин ли он знать. Потому что для Учихи Обито, по какой-то невообразимой причине… Юта всё ещё — семья. Пусть и слабая, косвенная, тончайшая связующая нить. Есть чёткая грань между проклятием и человеком. А Учиха Обито топчет её — и смотрит прямо на Сатору. Это вызов. Это зов. Годжо не знает, что ещё с этим делать, кроме как гнаться за ним. Догнать Учиху Обито и допрашивать, пока не выжмет всё до последней капли. Пока не узнает всё и вся о нём. Пока они не останутся вдвоём, играя в слова и истории, пока не разобьёт его броню и не сорвёт вуаль. Пока, наконец… Не увидит Учиху Обито. Человека за всем этим. Годжо вздыхает и проводит рукой по волосам. Проклятие рода Учиха. Учиха Обито. Всё это — как-то связано. Он уверен. Но он до конца не понимает, как. Что Учиха Обито рассказал Юте — было слишком расплывчато. А что рассказал Годжо сам Юта — ещё туманнее. Мало конкретики. Почти ничего, за что можно зацепиться. Разве что — говорить напрямую с Учихой Обито. Но вот странное дело — его присутствие исчезло. Пропало в какой-то момент, между одним и другим. И всё, что оно оставило — это крошечная пустота в том месте, где раньше стояло. В доме Юты. Но сейчас Годжо снова чувствует его. Только вот… Это что-то не так. Учиха Обито смотрит на Сатору тусклыми чёрными глазами. В них что-то неправильно — на уровне инстинкта. Это заставляет Годжо одновременно отпрянуть — и подойти ближе. Грудная клетка Учихи Обито поднимается с механической, нечеловеческой точностью. Его моргание — тоже будто по программе. Только сегодня оно сбилось: то забывает моргнуть вовремя, то делает это слишком быстро — будто хочет напомнить себе, как это делается. Щёки налились цветом, и будто бы по венам течёт кровь. Оно выглядит… Оно выглядит по-человечески. Годжо слышит слабый стук сердца. Мгновение. Другое. Сердце Учихи Обито — не бьётся. — Ты не Учиха Обито, — говорит Сатору. Проклятие смотрит на него. Словно развеселилось. Он узнаёт эту проклятую энергию. Это не совсем Учиха Обито. Это — его, но искажённая. Та, что была под замками и цепями… Так почему она теперь на воле? И что это значит для самого Учихи Обито? Неужели пришло время? Неужели оно его поглотило? Сатору в этом сомневается. Но… Что тогда стоит перед ним? — И ты — не он, — отвечает оно. Проклятие выглядит совершенно невозмутимым. Будто на него не смотрят Шесть Глаз Сатору. Он? — Что ты такое? — спрашивает Сатору, его голос звучит весело, но смертоносно. Оно поднимает взгляд. Склоняет голову набок. Пожимает плечами. Движение — знакомое, но Сатору не может сейчас вспомнить, откуда. — Имени мне никто не дал, — оно смотрит на него. Улыбка — детская, жестокая, та, что бывает только у детей, когда они играют с болью. — Хотя… мне говорили, что я — Джуби.
