Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Обито знает, что он — не первый выбор. Он знает это с той ясностью, с какой не знает почти ничего другого — с самого детства. Он не тот, кого выбирают первым, когда заглядывают в новый класс и говорят: — Я хочу подружиться с этим мальчишкой. Он не тот, на кого смотрит учитель и думает: — Думаю, у него больше всего потенциала. Он не тот, кого выбирает новая команда и говорит: — Я уверен, он меня не подведёт. Обито знает, с той особой ясностью, что он не первый выбор ни для кого. Но он поклялся быть последним. И не в смысле «самым худшим». А в смысле — окончательным. Тем, кого выбирают один раз — и навсегда. Он знает, что он — не первая любовь Рин. Так же точно, как знает, что небо голубое, а до луны никогда не дотянуться. Он знает, что он не первая любовь — и может быть, даже не вторая. Но, клянусь богами, он хотел быть последней. Это была детская любовь — мальчишки, желающего доказать свою значимость, и девочки, ставшей идеальной первой любовью. Любовь, которую он считал вечной, потому что тогда ещё не знал, как долго длится жизнь. Он знает, что он — не первый выбор для Седьмой команды. Он знает, что, будь у них возможность, они бы выбрали кого-то получше. Но не выбрали. И остались с ним. Господи, он знает, что он не был их первым выбором, но он хотел стать последним. На этот раз — не из-за детской мечты о любви, а из-за простой, глубокой, безысходной жажды быть частью этого мира шиноби, который всегда был где-то за гранью его досягаемости. Хотел соответствовать своей команде. Хотел дотянуться до Какаши — этого гения, навязанного им свыше. До Минато — ещё одного гения, навязанного им всем. И до Рин. Прекрасной Рин, застрявшей посередине. Он думал, что они движутся вперёд. В момент, когда пробудил свой Шаринган и стал более-менее сносным напарником для Какаши. В момент, когда Какаши наконец начал открываться и, кажется, перестал быть мудаком — начал волноваться по-настоящему. А потом, как всегда… Обито никогда не выбирают первым. Даже сама смерть. Потому что споткнулся Какаши. Тупой, самоуверенный Какаши. С большим набором проблем, чем количество кунаев Хирайшина в свитке Минато-сэнсэя… Какаши, чёрт бы его побрал, которого всегда выбирают первым. Тот, кого первым замечают в толпе — потому что волосы светлые, потому что есть в нём что-то, из-за чего хочется сказать: — Я хочу быть рядом с ним. Тот, на кого в первую очередь смотрят учителя и говорят: — Он — мой кандидат на лучшего из поколения. Тот, кого новая команда выбирает и говорит: — Я уверен, он меня не подведёт. Гребаный Хатаке Какаши. Всегда первый выбор. Даже у смерти. Даже у этих проклятых валунов и камней. Это глупое, случайное спотыкание показалось судьбоносным. Будто вновь — Какаши был избран, а Обито… Обито не был первым выбором никогда. Даже у смерти. И это, в общем-то, в духе всей его жизни. Но в этот момент… он захотел быть последним. Да, это, возможно, было по-детски. И определённо — по-глупому. Но он решил, что не даст Какаши одержать ещё одну последнюю победу. Или, может, потому что Какаши стал хоть немного терпимее, и Обито подумал, что их история не должна закончиться здесь. Или, может, потому что Рин будет сильнее страдать, если погибнет Какаши. Или, может быть, потому что в Какаши было больше ценности, чем в нём самом. В конце концов, сам Обито не знает точно. Он знает только одно: его тело среагировало, и вот он — действительно стал последним выбором. А потом… А потом — нет. Потом его выбрал Мадара. И он знает, с той самой ясностью, с какой знает и остальное — он не был первым выбором даже у Мадары. Они об этом не говорят. Но Обито просто знает. Просто знает — как знает, что небо голубое, а солнце жжёт. Знает в самой своей костной муке, что он не был первым выбором у Мадары. Мадара наверняка выбрал бы другого Учиху. Того, кто умнее, сильнее, талантливее, лучше. Он знает, что не был первым выбором Мадары. Но — как он всегда и хотел… он стал последним. Финальным. Тем, кого выбрали навсегда. Вопрос «почему» — это то, о чём Обито иногда думает. Когда дни в укрытии тянутся слишком долго, и слишком пусто, и слишком тихо. Думает об этом, как о капризе, чтобы отвлечься от злости на Кири, на Коноху, на весь мир… На самого себя. В конце концов, он свёл всё к одному слову: Удача. Не талант. Не сила. Просто везение. Но теперь… Теперь он задумывается: А была ли это просто удача? Или же… Обито не был ничьим первым выбором. И всё же. Вот он. Размышляющий о том, что, может быть, всё это было не случайно. Что он был первым выбором Мадары. И он не может долго это обдумывать, потому что… Появляется другая мысль. Поднимается, как ужасная волна, от которой становится тошно до дрожи. Отец? Существо с разверстой пастью. Огонь в венах, похожий на ярость, на раскопанную могилу и памятник, на который наплевали. — Не смей со мной шутить. Она хочет проглотить его целиком.

***

В выражении проклятия промелькнуло что-то. Мельчайшая трещина в броне, пятно на зеркале. Это длилось одно мгновение, едва заметное. Лишь лёгкое расширение глаз, тихий, едва слышный выдох, застрявший в пересохшем горле. Что-то вроде приглушённого вздоха, похожего на слово отец… или что-то между этим и вопросом. Но Кэндзяку так и не узнает — звук был тут же проглочен. Быстро. Болезненно. Проклятие снова собирает себя по кусочкам. Медленно. Мучительно. Для проклятия оно чересчур человечно, думает Кэндзяку. Но, впрочем, так бывает часто — особенно с теми, кто когда-то был магом. Их человеческая суть прилипает к проклятому сосуду. Как отголосок чего-то, что давно должно было умереть, но не может покинуть этот мир, пока тело всё ещё ходит по земле. Всё неизбежно искажается. Эта человеческая часть превращается во что-то гораздо более страшное. Становится безумием, отравленным проклятой природой. Вопрос не в том, становятся ли бывшие маги настоящими проклятиями. Вопрос в том, когда. А на то, что стоит перед ним сейчас, Кэндзяку смотрит и думает: прошло уж очень много времени. Интересно, сколько песка ещё осталось в часах. Сколько ещё до того момента, когда человек окончательно станет нелюдью, а сожаления и человеческие чувства исказятся и станут навязчивой идеей. Интересно, сколько осталось до того, как это проклятие наполнится своей истинной природой. Интересно, сколько времени оно вообще сумело продержаться так. Вопрос скользкий. Мимолётное замешательство. Прилив праздного ума и размышление о чём-то, чего не должно было быть. Хотя, возможно, дело в том, что это — дитя Тенгена. Может, именно это помогло ему сохранить свою человечность так надолго. А может, и нет. Загадка для другого дня. Одна из многих. — Я тебе не верю, — говорит проклятие. Медленно, отчётливо, будто вбивая в землю последний гвоздь. Его взгляд — безучастный. Холодный, но будто кипящий изнутри. Оно полнится эмоциями — Кэндзяку это чувствует. Его проклятая энергия подавлена, но в воздухе витает безумная, заразительная нотка. Что-то зловещее, что вползает под кожу и выворачивает тебя изнутри. Я ведь зацепил тебя хоть на мгновение, не так ли? — думает Кэндзяку с лёгкой усмешкой. Но вслух не говорит. Забавно — как долго можно тянуть этот спектакль. И, быть может, получится поймать ещё одного проклятого ребёнка, прежде чем всё закончится. Может, и нет. Но мысль о том, чтобы вырвать ребёнка у Тенгена — она будоражит, и Кэндзяку не из тех, кто отступает перед вызовом. — Как жаль, — говорит Кэндзяку легко. Проклятие смотрит на него — взгляд становится горячее, но всё ещё сохраняет ту спокойную, аналитическую остроту. Под ней спрятана всякая уязвимость, проявившаяся чуть раньше. — Ты не знаешь моего имени, — говорит проклятие спокойно. В его голосе слышится нечто окончательное. Будто он сделал решающий ход в шахматной партии. И, пожалуй, так оно и есть. — Не знаю, — легко признаёт Кэндзяку. Потому что, ну, Махито упустил эту деталь. И в этом нет ничего удивительного — Махито всегда был непоседливым ребёнком, увлекающимся чем угодно, кроме важного. Может, он ещё успеет научиться. А может, умрёт, так и не осознав собственной глупости. Кэндзяку это совершенно безразлично. — Отвратительный из тебя отец, — лениво бросает проклятие, с явной насмешкой. Его собственные дети, наверное, сказали бы то же самое. И были бы правы? Наверное. Чёрт, он даже не помнит, когда в последний раз их видел. Да и признавал ли он их существование хоть раз? Хорошо закаляет характер, — сказал бы Кэндзяку. Хотя… что не закаляет? Концепт детей вообще сам по себе увлекательный, признаёт он. Но растить их — морока та ещё. А Кэндзяку и так достаточно знает о развитии человеческих младенцев и проклятий, чтобы смертельно скучать от самой мысли наблюдать за этим лично. Какой в этом смысл? Только трата времени и ресурсов на существо, которое может и не станет полезным союзником. Хотя Юдзи, может, и стоит того. Но Кэндзяку не любит играть в любимчиков. Говорят, это плохо влияет на воспитание. К тому же Тенген вообще не знал, что у него был ребёнок. И до сих пор не знает. Так что в этом плане он тоже ужасный отец. Зато Кэндзяку знает имена своих детей. Разве это не мило? Он даже чувствует от этого какое-то странное удовлетворение. Будто выигрывает у Тенгена в соревновании, о котором тот даже не догадывается. — Это идёт в комплекте с тем, чтобы бросить тебя при рождении, — гладко отвечает Кэндзяку. Что-то меняется в лице проклятия. Настроение мгновенно темнеет — губы чуть дрогнули вниз, и шрамы на одной стороне лица делают эту эмоцию особенно явной. Резкой, болезненной. Кэндзяку вдруг интересно: была ли это одна из его смертей? Или, может, тому причиной тонкий, ровный шрам на шее? Шрамы выглядят так, будто были получены в долгом противостоянии с проклятиями. Но тот, тонкий — совсем другой. Он чёткий, аккуратный. Как будто оставлен специально, выверенно, остриём хорошего оружия… Человеческого. И вот это уже мысль. Раз. Два. Три. Кэндзяку кажется, что на теле этого проклятия есть и третий шрам. Что-то ужасное и смертельное в равной мере. А может, и нет. Может, оно уже было проклятием к тому времени, если «трижды» было запечатано. А на проклятиях не остаются шрамы. Кэндзяку гадает, не было ли первое — следствием жестокости проклятия, а второе — результатом рук какого-то подлого человека. Он надеется, что так и было. Чем жестче, тем лучше. Чем больнее, и не только физически — но в смысле разбитого сердца, предательства… Чем более человеческой была смерть… Тем лучше. Проклятия, рожденные просто из сожалений, — скучны. А Кэндзяку видит: в проклятии перед ним кипит злость. Что-то резкое, кусающее, но скрытое под вуалью вины и сожаления. По какой причине — Кэндзяку не знает. Но он надеется, что это продолжит гнить изнутри. Расти и расползаться, пока песочные часы не опустеют, и от мага не останется ничего, а от проклятия — всё. Кэндзяку всегда ищет союзников. А нет ничего прекраснее особого ранга, сидящего у него на ладони. Готового быть использованным против своих бывших товарищей. Против магов, с которыми оно когда-то стояло плечом к плечу. Особенно если это порождение Тенгена. Особенно если он сможет поставить его лицом к лицу с собственным отцом. В этом есть что-то дьявольски восхитительное. Что-то, от чего Кэндзяку хочется рассмеяться и аплодировать вселенной за такой чудесный сюрприз. Он размышляет: будет ли веселее заставить Тенгена сражаться с собственным ребёнком, ничего не зная? Или эффектнее раскрыть правду прямо перед этим? — Это не заставляет меня верить тебе больше, чем раньше, — с презрением произносит проклятие. И это справедливо. Прошли годы. И даже если желание иметь отца застревает у него в горле и делает его уязвимым… Оно явно защищается, и у Кэндзяку нет доказательств его происхождения. Он ведь не отец ему, в конце концов. А любые документы, которые он мог бы сфабриковать или хотя бы мельком увидеть, чтобы воссоздать его прошлую жизнь, давно сгнили или рассыпались в прах. А те секреты, что хранила его мать, — тоже ушли с ней в могилу. Нет никаких доказательств, что он — его отец. И ничто, кроме чуда, не заставит его поверить. К тому же это не такое наивное создание, как Махито. И не настолько отчаянное, чтобы поверить на слово. Это справедливо. Кэндзяку не ожидал бы меньшего от проклятия, рождённого от Тенгена. Кажется, между ними — патовая ситуация. И оно тоже не может доказать, что он не его отец. Потому что не знает, где именно началась история его матери и отца. Оно знает только конец: мать умерла и унесла свои тайны с собой в могилу. С этого момента всё могло быть выдумано. Единственное, что несомненно, — оно родилось, и теперь некто, утверждающий, что он его отец, стучится в дверь. И есть в этом мгновении лёгкая заминка, что-то похожее на тень сомнения. А именно это и нужно Кэндзяку. Ему не нужно, чтобы оно поверило. Ему не нужно, чтобы оно называло его отцом, хотя это было бы приятно. Он хочет, чтобы оно сомневалось. Он хочет чуть-чуть сместить его внутренний мир с оси. Потому что тогда, даже если Тенген вдруг узнает, даже если он как-то поймёт… Ну что ж, и в Тенгене оно будет сомневаться, не так ли? Хотя маловероятно, что Тенген вообще когда-нибудь об этом узнает. А шанс, что он выйдет из своего уединения, и вовсе ничтожен. Но всё равно — не помешает думать наперёд. Особенно если это так весело: приобретать себе детей и к тому же портить кому-нибудь день. Как далеко можно довести чью-то неуверенность в себе? Кэндзяку жаждет это узнать. — Полагаю, так, — спокойно отвечает он. Больше говорить не о чем. Проклятие, скорее всего, не воспримет ничего нового, а у Кэндзяку нет ни нужной информации, ни рычагов, чтобы подлить масла в огонь. Но этого уже достаточно. Бросить сомнение — этого хватит. Разговор почти замирает, и Кэндзяку видит: это тяжело давит на разум проклятия. Что само по себе — любопытно. Это значит, что мысль о том, что его происхождение может как-то быть связано с его выживанием, для него важна. Что оно никогда раньше об этом не задумывалось, и что, возможно, это почти ключ к его сущности. Кэндзяку пока не знает, почему. Но он вспоминает шрамы на теле проклятия и размышляет: как именно оно объяснило себе то, что выжило? Скрытая техника? Возможно. Но если так, тогда открытие, что отец мог передать её по наследству, было бы вполне приемлемо. И, к тому же, это, без сомнения, ведёт к Тенгену. А Кэндзяку не думает, что проклятие перед ним это уже осознало. Так что же это? Как оно выжило и как объяснило себе своё спасение? Что оно подумало, когда сделало свой первый вдох? Как оно избежало ярлыка «наследник Тенгена»? И как оно вообще умудрилось оставаться незамеченным до сих пор? Вопросы. И ни одного ответа. Что немного раздражает, но вместе с тем и увлекательно. Это как собирать пазл, чьи части были разбросаны по миру временем. И при этом никто даже не знал, как должна была выглядеть итоговая картина. Нет ничего более невозможного и разочаровывающего, чем головоломка, основанная на истории того, кого никто не помнит. Но Кэндзяку всегда был готов к вызову. — Ты ведь не просто ради воссоединения сюда пришёл, да? — спрашивает он. Его голос — тихий, в затхлом скелете заброшенного комплекса, где они сейчас находятся. Большинство обычных людей сочли бы Кэндзяку странным, раз он пришёл в такое место, но Кэндзяку бы сказал: это ярлык куда больше подходит проклятию, стоящему перед ним. Оно выбрало остаться здесь — из всех возможных мест. Кэндзяку всё ещё чувствует оттенок его проклятой энергии, витавшей по всему комплексу. Сознательно оставленный след или нет — это, без сомнения, сигнал тревоги для всех проклятий: держаться подальше. Смертельное предупреждение. В нём есть что-то почти первобытное. Что-то из древности. Из старинных легенд и ещё более древних чудовищ. Что-то, словно ёкаи, что когда-то бродили по улицам Хэйан-кё. Это похоже на след того самого легендарного Ночного шествия сотни демонов. Да, это было зрелище в прошлом. Настоящая ночная процессия — как никакая другая. Когда проклятия разгуливали и сеяли хаос. Когда маги молились и сражались. При дрожащем свете фонарей, на фоне Хэйан-кё. Это была ночь славы. Ночь, когда рождались проклятия и становились маги. Но теперь остался лишь один монстр. И одного достаточно, чтобы стать процессией сам по себе. Даже если он прячется под покровом человечности. Даже если не показывает себя. Даже если сдерживается лишь убывающим песком в часах. А это — пугающая мысль. Тенген бы им гордился. А может быть — стыдился. В конце концов, именно его кровь породила такое чудовище. Великий маг и великое проклятие. Оба — остатки старой эпохи дзюдзюцу. Оба — родня. И в то же время — никто из них этого не знает. Никому не было дано возможности признать друг друга как семью. Ведь Тенген удалился от мира, а его сын умер трижды, так и не узнав, кто был его отцом. Тенген — великий маг. А его сын — презренный, особого ранга. Кэндзяку хочет, чтобы они узнали. Из некоего извращённого чувства удовольствия. — Я ведь просто хотел поговорить, — произнёс Кэндзяку, голос его был скользкий и намеренно туманный. На самом деле, конечно, это не была истинная цель. Он пришёл, чтобы увидеть проклятие собственными глазами. Хотя мысль о вербовке и мелькнула, Кэндзяку не настолько глуп, чтобы искушать судьбу. Он знает, что стало с Махито. И знает, что это проклятие терпеть не может Махито. А уж тем более — идею присоединиться к группе, где один из участников — Махито, а другой — человек, называющий себя его отцом, не имея ни одного доказательства. Это, возможно, придёт со временем. Но главное сейчас — убедиться, что проклятие будет насторожено и к Тенгену тоже. Что усомнится в любой попытке кого-либо заявить, что Тенген — его отец. Посеять это семя сомнения, чтобы пожать плоды позже. Гораздо позже. Но сейчас — этого достаточно. Перед ним появляется дверь, как и ожидалось. Время расставания пришло. — Если ты хотел завербовать меня… — протянуло проклятие, как только заметило дверь. Его глаза были усталыми, поза — нейтральной, но… Проклятая энергия — почти безумна. Кэндзяку буквально ощущает её вкус. Вкус ладони на своём горле, готовой… Дверь распахивается. — Думаю, я уже сказал твоему приятелю свой ответ. Кэндзяку переступает порог. Ладонь не пронзает его горло. Но всё было очень близко. Рука проходит сквозь проклятие, занявшее то место, где он стоял мгновение назад. Звук, который издаёт проклятие, почти животный. Кэндзяку не оборачивается. Шагая по песчаному берегу, он готовится к очередному разговору с Махито. И, возможно, именно этот принесёт ему хоть какие-то ответы.

***

Быстро, — думает Обито, изгоняя проклятие, извивающееся на его руке. Быстро и хитро. Какое ужасное сочетание. Он изначально и не надеялся убить эту тварь. Она явно сильная — одна из тех, рядом с которыми сразу понимаешь: впереди адская схватка. Долгая, затяжная, где дзюцу, способные стереть деревню с лица земли, разлетаются словно кунаи, а твои рефлексы вытянуты до предела. Но причинить ей вред хотя бы немного — почему бы и нет, думает Обито. Ты и правда хочешь навредить нашему отцу? — Заткнись, — с презрением бросает Обито. В этих словах есть нечто ужасное. Нечто тошнотворное. Это заставляет Обито скрежетать зубами. Джуби лишь смеётся. Это пугающе знакомый смех. Отец. В конце концов…

***

Тенген, о, Тенген. Твоего ребёнка использовали как сосуд, ты знал? Чтобы «исправить» этот мир. Ты знал? Как твой дорогой друг… Я просто не могу дождаться, чтобы рассказать тебе.

***

— Ну, к чему я всё это, Юта-кун… Юта чувствует, что хочет вздохнуть. Он чувствует себя отцом пятерых, хотя у него нет ни одного ребёнка. — Думаю, пришло время для… встречи в формате «учитель — предок»! Теперь Юта чувствует себя отцом шестерых.