Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Тишина опускается без всяких церемоний. Обволакивает троицу, словно до безумия неудобная перчатка. Годжо-сэнсэй просто смотрит на него. Четверть его лица скрыта под повязкой, но Юта безошибочно улавливает выражение — его вполне можно свести к одному-единственному слову: Что? Щёки Юты моментально начинают гореть. Жар смущения пробирает до кончиков ушей — и всё это под тяжёлым, пристальным взглядом учителя. Учителя, который, между прочим, всё ещё держится за руку с его предком. Юта разрывается между неловкостью и экзистенциальным ужасом. С одной стороны — он только что спросил, есть ли между его учителем и предком что-то неплатоническое. С другой стороны — его учитель и его предок всё ещё держатся за руки. Почему они до сих пор не отпустили друг друга? С третьей стороны — Юта всеми фибрами души отказывается иметь с Годжо Сатору хоть какое-то родство. Он уважает и даже любит его как учителя, как человека, защищающего мир дзюдзюцу, но видеть его имя в своём семейном древе? Никогда. Никогда и ни за что. Если Юта хоть на духовном уровне ощутит, что Годжо Сатору вошёл в его родословную через неплатонические отношения с его предком — он пойдёт и станет антисвахой. Он не шутит. Быть учеником Годжо — одно, а быть его родственником по браку — совсем другое. Повторим: Юта не хочет быть родственником Годжо Сатору. Он представляет себе, как будет каждое утро просыпаться, видеть Годжо Сатору и говорить: — Доброе утро, пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-дядя. Или, что ещё хуже: — Доброе утро, пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-дедушка. Потому что Юта знает. Он чувствует, предвидит, как ясновидец — что Годжо именно это заставит его говорить. Он уже видит в воображении глаза Маки, полные презрения, взгляд Тогэ — полный сочувствия, и абсолютно пустой взгляд Панды, в котором нет ни жалости, ни понимания — только тишина. Он представляет, как объясняет им, что Годжо Сатору так далеко по ветви родства, что они вообще не связаны. Они не верят. Говорят: — Значит, всё это время ты был просто по блату. — Не говори так о своём дедушке. — Впиши меня в завещание. Он представляет, как отчаянно кричит: — Нет! Они не слышат. Он чувствует, как ладонь Годжо Сатору ложится ему на плечо. Тот появляется у двери класса с идеальной причёской, наглой ухмылкой и произносит: — Привет, мой пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-пра-внук. А вторая его рука всё ещё держит руку предка Юты. Он кричит. Ну, по крайней мере, воображаемый Юта — точно. Юта не допустит этого. Он отказывается. Чувствует, как в голове закипает. Отчаяние пульсирует в венах, в сердце — выброс адреналина. Это не просто паника. Это бой. Юта сражается с угрозой, которую нельзя уничтожить ни клинком, ни вызвать Рику. Он не понимает, как его жизнь дошла до такого. Все его победы над проклятиями, все миссии — всё привело его сюда. К битве за то, чтобы имя Годжо Сатору не попало в его родословную. Юта решает: если они не собираются отвечать, он ответит за них. Он не позволит Годжо-сэнсэю сказать что-то вроде: Да, у нас неплатонические отношения, — потому что это разрушит и план Юты, и самого Юту. — Приятно видеть, как вы сдружились, — говорит Юта. Он наносит первый удар — как и полагается в битве. Его улыбка — дружелюбная, в этом он уверен. Это Годжо-сэнсэй научил его улыбаться старейшинам, жаждущим власти, и сейчас Юта с радостью применяет это знание. Он думает, что звучит даже искренне, особенно учитывая, как сильно лжёт. На самом деле, Юта бы действительно порадовался, если бы они поладили. Но не так. Никогда так. Он продолжает, не давая Годжо-сэнсэю и шанса ответить. Всё, что тот скажет, будет рождением нового кошмара, подпитанного желанием дразнить учеников и доводить их до стыда. — Хотите присесть? — обращается он к Учихе Обито. К Учихе Обито, который всё ещё держит за руку его учителя. Платонически. Если Юта имеет хоть какую-то власть над этим, то платонически. Он не знает, как обстояли дела во времена Учихи Обито, и как у них с культурой прикосновений среди магов. Но Юта почти уверен — Учиха Обито не из тех, кто легко берёт другого мужчину за руку. Тем более — в переплетении пальцев. Это флаг, как сказал бы Панда, комментируя очередную дораму, которую они смотрят всем классом. Юта не допустит этого. Он не допустит, чтобы эта любовная история развернулась. Как бы вы это ни назвали — Годжо Сатору не войдёт в его семью. Они всё ещё молчат. Наверное, обрабатывают его слова. Но для Юты это хорошо. Это значит, что у них ещё нет неплатонических отношений. Или что они не настолько развились, чтобы уже перейти к «знакомству с родственниками». И не перейдут. Пока у Юты есть слово — не перейдут. Учиха Обито смотрит на него. Тёмные глаза, ещё более тёмное выражение. Юта не может понять, о чём он думает, но надеется: Учиха Обито добрее, чем Годжо Сатору. А значит — менее склонен выдать какую-нибудь сокрушительную фразу в тот момент, когда Юта всеми силами старается направить их отношения в сторону дружбы. По крайней мере, он надеется, что добрее. Он не знает Учиху Обито по-настоящему. Да, они связаны, пусть и через века, но характера предка Юта не знает вовсе. Лишь обрывки — то, что тот показал ему до сих пор. Но он хочет узнать. Ради этого всё и затевалось. Только он бы предпочёл не узнавать Обито через Годжо-сэнсэя. Это было бы настоящим испытанием. Годжо-сэнсэй тоже смотрит на него. И есть в этом взгляде нечто… зловещее. Он уже перешёл от стадии «Что?» к… Юта даже не знает, к чему. И знать не хочет. Он снова напоминает себе: он ценит Годжо-сэнсэя. По-своему. За то, что он делает для мира. Но в родословной Юты для Годжо Сатору места нет. Как бы далеки они ни были — он не впишется. Ничего личного. Просто факт. Кто вообще заводит неплатонические отношения с предком своего ученика? Юта уверен, что где-то в учительской этике это точно считается нарушением. Конфликт интересов и всё такое. Он почти уверен, что директор Яга устроил бы сэнсэю разнос, узнай он об этом. Но остановит ли это неудержимую силу, которой является Годжо Сатору, когда он чего-то хочет? Нет. Наконец Учиха Обито кивает Юте. Сдержанно, кратко. Но Юта никогда в жизни не ощущал такой мягкости и доброты, как в этот момент, когда Обито кивает и осторожно высвобождает руку из руки его учителя. Учиха Обито, без сомнения, добрый человек. И, конечно же, именно в этот момент влезает сам дьявол — Годжо Сатору. — Подожди-ка, Юта-кун, — произносит он своим ленивым тоном, который всегда предвещает беду и очередную выходку, сводящую его бедных учеников с ума. Он снова берёт Обито за руку. — Ты ведь был рад, что мы с ним так хорошо поладили? Он смотрит на Юту — и тот буквально чувствует, как в воздухе сгущается надвигающаяся буря. Он чувствует её в костях, в крови, в самых глубинах своей сущности. Как будто древний инстинкт выживания пробудился перед лицом опасности. — Рад, сэнсэй, — вежливо отвечает Юта и подвигает к нему тарелку с тортом. Она нарезана с точностью того, кто делал это слишком много раз. Он готов поклясться, что Идзити превратил это в искусство — в попытке справиться с психическим ущербом от общения с Годжо Сатору. У Идзити просто поразительный талант вырезать из куска торта какие-то абсурдные формы. Это одновременно завораживает и пугает. — Видишь? Юта-кун хочет, чтобы мы были дружны, — говорит сэнсэй почти весело. И это становится настоящим унижением, когда Юта видит, как Годжо снова переплетает пальцы с Учихой Обито. Юта практически уверен, что заставлять ученика наблюдать за тем, как его учитель держится за руки с его предком — это уже нарушение всех возможных норм. Он внезапно осознаёт две вещи: Во-первых, он только что — пусть и неосознанно — бросил вызов Годжо Сатору. Во-вторых, Годжо Сатору никогда не отказывается от возможности довести своих учеников до отчаяния, платонически это или нет. А вместе это даёт следующее: Уже неважно, была ли история между ними платонической или нет. Важно только одно — текущее настроение Годжо Сатору. Он смотрит прямо на Юту. Он держится за руки с предком Юты. Он встречает его жалкую попытку остановить это шрёдингеровское недоразумение с таким презрением, как будто Юта посмел усомниться в святости его права на хаос. Юта, возможно, только что сам себя обрёк. Но отступать уже поздно. На кону стоит его родословная. И он отказывается становиться родственником по браку с Годжо Сатору. Именно в этот момент, в этом пересечении судьбы, Учиха Обито наконец говорит. — Никакой истории нет, — произносит он свои первые слова в доме Юты. Снова высвобождая руку из ладони учителя. А потом, через секунду, словно чтобы Юта точно понял: — В ответ на твой вопрос. Юта решает прямо сейчас: при жизни Учиха Обито должен был быть добрым человеком. — Ну ты и прямолинейный, — замечает сэнсэй лёгким, почти весёлым голосом. Он, наконец, отпускает руку предка Юты — и это уже можно считать победой. Может, Годжо просто устал от этого трюка. Может, ему надоело держаться за руку с проклятием. Может быть и то, и другое, а может, и вовсе что-то ещё. Но Юта не может не заметить — как только Обито заговорил, сэнсэй послушался. Отпустил. Отступил. В этом было что-то… другое. Юта не знает, что с этим делать. И, пожалуй, не хочет задумываться об этом глубже. Но чувствует: дело тут не только в держании за руки. Он просто не знает, что с этим делать.

***

Учиха Обито сидит прямо рядом с Ютой, и выражение его лица словно застывшая во времени маска. Юта задаётся вопросом — всегда ли он так выглядел? Наверное, не в детстве. Но когда же выражение Учихи Обито стало таким? Холодным и высеченным, будто из мрамора. Будто прикоснись к его щеке — и обожжёшься от холода, а если он встретится с тобой взглядом — замёрзнешь до костей. Скорее статуя, чем человек. Возникает пауза, лишённая слов. Юта не знает, что сказать, с чего начать. Он добился того, чтобы его предок оказался здесь, но теперь, когда тот здесь… Он не знает, как завязать разговор. Перед ним — целая история, похороненная под грудой лет, целый клан, забытый в пыли времени. И в этом тумане, зовущем из прошлого, Юта не может понять даже, где искать начало. Но если был конец — значит, было и начало. Клан Учиха — тогда и сейчас. От Учихи к простому человеку. Их кровь — в нём. Но их глаза больше не расцветут в нём. Никогда. Потому что он отдал их ради Рики. Теперь, в этой затяжной тишине, Юта чувствует, как его придавливает тяжесть того, что он знает. И ещё больше — тяжесть того, чего не знает. Пустота зияет прямо перед ним, как зияет рана, оставленная после резни, и тех, кто остался — чьи истории канули в небытие за одну роковую ночь. — Юта-кун, ты должен попробовать. Очень вкусно, — раздаётся голос. Юта поднимает взгляд — его сэнсэй смотрит на него. Взгляд скрыт под повязкой, но Юта всё равно чувствует тепло от этой попытки отвлечь. Годжо-сэнсэй сам ещё не притронулся к десерту, просто наблюдает за Ютой. Взгляда не видно, но выражение лица — тёплое. Не то, что обычно приходит на ум при слове «доброта», потому что на губах — привычная насмешливая ухмылка, а голос — лёгкий, насмешливый, от человека, который, кажется, ничего не воспринимает всерьёз. Доброта, в понимании Годжо Сатору, не значит мягкость. Не значит нежность. Она проявляется в таких мелочах, как эта. В заботливой попытке отвлечь. В сосредоточенном взгляде из-под повязки. В голосе, обычно громком, но сейчас спокойном и мягком. Нельзя отрицать, что Годжо Сатору — добрый человек. Даже если он временами кажется полной противоположностью. Однако, несмотря ни на что, Юта всё равно отказывается быть с ним в одной родословной. Он откусывает кусочек. Сладко. Лёгкий вкус, мягко ложащийся на язык. Юта не знал, что предпочитает Учиха Обито — сладкое или кислое, и решил выбрать что-то нейтральное. — Наша семья любила сладкое, — говорит Учиха Обито. Взгляд Юты тут же обращается к нему. Учиха Обито так и не притронулся к еде. Но в его глазах — что-то есть. Будто он и правда почувствовал вкус сахара, и тот вернул его в прошлое. В этом тихом, почти незаметном изгибе губ — что-то знакомое. Будто он вновь мальчик из клана, а вокруг — ещё живые стены, где звучит имя Учихи Обито. Юта не говорит ничего. И не хочет. Годжо-сэнсэй тоже молчит. Но Юта чувствует — он по-прежнему наблюдает за ними. — Я не знаю, почему, — продолжает Учиха Обито. Голос его ровный, как всегда. Но теперь в нём что-то мягкое. Быть может, из-за воспоминаний. Или из-за вкуса сладкого, которого он так и не коснулся. — Но все мы любили. Или, по крайней мере, большинство. — А ты? — спрашивает Юта, почти не осознавая, что говорит. Словно его потянуло к этому вопросу. Теперь он смотрит на Учиху Обито. С острыми, будто выточенными, чертами лица и глазами, в которых можно утонуть, как в солнце. Учиха Обито — проклятие с эмблемой мёртвого клана. Учиха Обито, который прожил больше, чем должен был, и умер раньше, чем следовало. Юта не знает о нём почти ничего. Он почти ничего не знает и о клане Учиха. Кроме их знака, имени, и того, какой ценой была оплачена сила и слава. Всё, что он знает, — Учиха были сильными. Они были слабы, и эта слабость сделала их сильнее. Слабость, что делала их людьми. Но сейчас, в этих словах, Юта видит больше. Больше, чем их величие. Больше, чем кровь, пролитая ради пробуждённых глаз. Они были просто кланом. Кланом, в котором жили люди. Такими же, как он. Они были магами. Были частью мира проклятий — до тех пор, пока не исчезли. Они были людьми, которые любили. И платили за эту любовь. Они жили. Несмотря ни на что. Несмотря на безумие, кошмары, кровь на руках — кровь и родни, и врагов. Они были кланом. За пределами силы и проклятых техник. И в конце концов… Они жили, как он. У них тоже были мечты, желания, страхи. Были любимые и нелюбимые вещи. Звучит почти смешно, если задуматься. Но прежде это казалось чем-то далёким. Как параграф из учебника истории. Как трагедия, у которой он читал только финал. Бумажные фигуры. Чернильные образы. Люди, заключённые в страницы прошлого, похороненного настолько глубоко, что даже имя клана почти исчезло. «Наша семья любила сладкое». Этого недостаточно, чтобы воссоздать цельный образ. Но достаточно, чтобы Юта почувствовал связь. Этого хватает, чтобы кусочек пирожного стал ещё слаще. Ещё вкуснее. Чтобы в груди разлилось тепло. Он тоже любит сладкое — в каком-то смысле. Может, это и есть что-то общее между ним и ими. Это немного натянуто — ведь многим нравятся сладости. Но всё же… это словно делает его немного ближе к ним. — Нравились, — соглашается Учиха Обито. — Хотя, наверное, в этом мало пользы, да? — произносит он прямо, без прикрас. — История клана куда важнее. Хотя я, возможно, и не лучший рассказчик. Объективно — да. Это самое полезное знание. Знать, как возник их клан, как стал тем, чем был. Объективно — именно этого он должен хотеть. Получить информацию о прошлом, которого не было. Объективно — он должен интересоваться историей. Но субъективно… Юта понимает, что история основания и всё, что с этим связано, не… Он бросает взгляд на Годжо-сэнсэя. Тот всё ещё смотрит на него. Его выражение — всегда словно на грани насмешки или шутки, но он смотрит на Юту, и тот без сомнений знает: Годжо Сатору понимает, о чём он думает. Он понимает, что Годжо-сэнсэй должен бы хотеть, чтобы Юта спрашивал об истории клана Учиха. Ради информации о клане, который некогда существовал, но был стёрт из истории. Он знает, что им обоим выгоднее было бы узнать именно это. Что такие вещи, как любовь к сладкому или предпочтение красного цвета — совершенно бесполезны в масштабе происходящего. Что о таком не стоит ни говорить, ни помнить. Он знает это — и всё же… Годжо-сэнсэй смотрит на него, он знает, о чём думает Юта. Годжо-сэнсэй смотрит на него и говорит: — А чего ты на меня смотришь, Юта-кун? У тебя уже есть свой кусочек, не так ли? Ты уже принял решение, разве не так? — вот что говорит этот человек. Он говорит: к чёрту информацию, если это не то, что ты хочешь. Он смотрит на Юту и говорит: не ищи у меня разрешения, это не мой урок. Годжо-сэнсэй смотрит на Юту и говорит: объективность может катиться к чёрту. Это заставляет Юту усмехнуться — коротко, с трудом выдохнув, почти сдавленно. Но всё равно — он смеётся. — Вы правы, сэнсэй, — говорит Юта. Так было всегда. Годжо Сатору, может, и не считается образцовым учителем, но Юта считает, что он — хороший. Что он старается изо всех сил учить их всех. Учить быть магами, во всех смыслах этого слова. Смотреть на мир и выбирать свой путь — самим. Что он — их учитель, но не надзиратель. — Я хочу узнать больше, — вместо этого говорит Юта. Смотрит на Учиху Обито. Тот смотрит на него невыразительно, будто колеблясь между ним и Годжо-сэнсэем. — То, что ты умеешь рассказывать лучше всего. Учиха Обито, если и удивлён, то не показывает этого. Видимо, уже понял Ютин ответ, услышав его внезапный смех. Он внимательно смотрит на Юту с минуту, затем кивает. — Наш клан тяготел к огню, — начинает он. Его взгляд устремлён куда-то вдаль, за пределы настоящего. В точку, давно оставленную позади. — Мы всегда верили, что за нами присматривает Аматэрасу. Аматэрасу — само солнце. Великое и всесильное. Палящее и беспощадное. Неостановимая сила, которая не прекратит существование, пока не сгорит дотла в собственных же пламени. Пока не будет сожрана, как и все звёзды. Поклонение Аматэрасу — не редкость, но вот утверждение, что она оберегает именно их — совсем другое дело. В этом есть нечто надменное. Некая отсылка к той силе, что, должно быть, была у них. Лишь королевская династия смела называть себя потомками Аматэрасу. Никто больше не имел на это права. — Аматэрасу — это и название способности, которую могут обрести наши глаза, — продолжает Учиха Обито. — После второй стадии. Смерть любимого человека. Видеть его тело перед собой. Так Юта обрёл Рику. Так его предки обрели лишь безумие и пустую нишу в сердце, где раньше жил кто-то любимый. Как и сказал Учиха Обито — им даруется то, чего они желают больше всего. Всё — кроме воскрешения мёртвых. Всё, что угодно, но не то, что способно обратить смерть. Неудивительно, что их это сводило с ума. Ведь эту силу они получали в обмен на смерть близкого. А будь она у них раньше… Но в «если бы» нет смысла, потому что они не получили бы этой силы без потери. Тут нет «а что если бы мы выжили оба», ведь один должен умереть, иначе не было бы трагедии. А без трагедии не будет силы. Это жестоко. Техника, основанная на чувствах. На кошмарах. Разбирающая человека по частям, делая его сильнее — ценой чего-то, что невозможно оценить. Аматэрасу — богиня, в защиту которой они верили. Юта задаётся вопросом: не считали ли они её жестокой за такую защиту? За то, что заставляла проходить сквозь огонь, входить в горнило, чтобы быть перекованными в нечто, что лишь отдалённо напоминает тех, кем они были. А может, нет. Может, они верили, что Аматэрасу защищала их от смерти. Что именно благодаря ей они продолжали жить — из поколения в поколение. В конце концов, Юта не может ничего с этим поделать, кроме как слушать дальше. — Сжечь этот мир дотла, — говорит Учиха Обито. — Наверное, вот чего они хотели. Те, чьи глаза пробудили этот огонь. В тот момент, когда он пробуждается… — Аматэрасу, как только её призывают, создаёт пламя, которое невозможно потушить, пока оно не сожжёт всё, к чему прикоснулось. Юта теперь понимает, почему дали такое имя. Пламя, что не остановить, ненасытный зверь, который пожирает и пожирает, пока не останется лишь пепел и угасающий дух чего-то, что когда-то существовало. Это невероятное оружие — и в атаке, и в защите. Его можно обрушить на врага и просто смотреть, как тот сгорает, без шанса на спасение. Единственный выход — отрубить себе конечность, пока огонь не добрался до остального тела. Это было бы восхитительно… если бы не цена — жизнь и глаза. — Учиха Итачи был одним из тех, кто смог пробудить это, — говорит Учиха Обито. В его взгляде — нечто тоскливое, а губы скривлены в горькой усмешке. — А его брат был не менее искусен в обращении с Аматэрасу. Это имя Юта слышит впервые, но почему-то оно кажется важным. Должно быть важным, раз Учиха Обито назвал его — единственного из всех. Он смотрит на Юту так, будто хочет сказать больше, но сдерживается, едва-едва не переходя черту. Учиха Итачи. Ласка. Имя странное. Ласка — дурное предзнаменование. Вестник несчастий и приближающейся смерти. Не то имя, которое дал бы ребёнку маг. Особенно если учитывать, что имена в мире магов — это пророчество, знак судьбы, которую сулят своему чаду. — Возможно, в этом-то и суть, Юта-кун, — вмешивается Годжо-сэнсэй, заметив замешательство Юты. Юта бросает на него взгляд, но тот лишь качает головой, с кривой усмешкой на губах. Он больше ничего не говорит, откусывая ещё кусочек торта, который уже наполовину съеден.

***

Зловещее имя. Несущее несчастья и предвестие бед. Это парадокс. Но для клана, что процветал на несчастьях и смерти? Возможно, это было лучшим, что могли пожелать своему ребёнку. Силу, честь, славу… Во имя клана. Сатору понимает это. Наложить несчастья на ребёнка, отметить его жизнь зловещим именем. Ведь только тогда он станет сильным. Только тогда — выживет. Это… разумно, должен признать Сатору. Для клана, чья сила рождалась из трагедий. Разумно. Но это не делает это правильным. Для Учихи Итачи, которого даже Обито считал «талантливым»… Какой же у него была жизнь? Наверняка не из приятных. Он призвал Аматэрасу — и в этот момент что-то в его сердце умерло, а сам он пал вслед за этим. Но взамен он получил огонь, который невозможно потушить. Пламя, способное сжечь всё на этом свете. Стоило ли оно того? Сатору не знает. Но он сомневается. Он думает об имени Учиха Обито. Наверное, его родители всё же заботились о нём. Хоть и умерли слишком рано, чтобы он успел их запомнить. Ведь они хотя бы пожелали ему счастливое будущее. А не такое, что будет гореть в огне.

***

— А кто он был? — спрашивает Юта, сам удивляясь, почему это для него так важно. Но всё же важно. Это ведь ещё один осколок его клана. Кто-то, кто жил когда-то давно и призывал имя Аматэрасу, а не Рики, высвобождая божественный огонь, что невозможно было затушить. Кто-то, у кого когда-то был брат. Кто-то, кто был наделён талантом. Кто-то, чьё имя носило дурное предзнаменование, но он всё равно был выдающимся. Учиха Обито на мгновение замирает, не в силах сразу ответить. Его взгляд уносится в прошлое — туда, где его давно уже поглотило солнце. — Старший брат, — наконец говорит Учиха Обито. — Старший брат, который любил своего младшего больше всего на свете. Это невероятно простое объяснение. Учиха Обито что-то скрывает, он называет Учиху Итачи — и вроде бы ничего не должно было измениться в понимании Юты. Но что-то всё-таки меняется. И это что-то — ужасающе. Вырви глаза у собственного брата, чтобы… Пара братьев, оба способные вызывать Аматэрасу. Учиха Итачи, названный по дурному знамению. Его брат — Учиха, чьего имени Юта так и не узнал. Учиха Итачи — старший брат, который любил своего младшего больше всего… Два брата, способные пробуждать имя Аматэрасу. В конце концов… Это, наверное, была трагедия, думает Юта. Даже если Учиха Обито этого не сказал. Некоторые вещи необязательно произносить вслух, чтобы они были очевидны. И это — одна из них. Это видно в тихой печали глаз Обито, в его голосе, словно повествующем о давно предсказанном пророчестве, которое сбылось и не может быть изменено. Учиха Итачи, должно быть, любил своего младшего брата до безумия, думает Юта. Больше всего. И, возможно, даже больше, чем самого себя. Потому что в конце концов должен остаться только один человек. И только одна пара глаз. Это не история их клана. Не о том, как он был основан, не о том, кто им управлял или какие интриги плелись за кулисами. Но Юта чувствует, что это важнее. Жизни людей внутри клана. Все те трагедии, что были вплетены в ткань их судеб, все те жизни, что были прожиты. Юте кажется, что гораздо важнее помнить их. Тех, кто жил и умер ради этих глаз. Или из-за них. Кто дышал, мечтал, надеялся. Магов, что сражались с врагами извне, но вели битвы и с безумием внутри себя. Всех тех, кто любил и терял, и тех, кто поднимал руку на родного брата, как и тех, кто отказывался от всего — из любви. Учиха Итачи любил — и потому отказался. Это простая трагедия, но она становится ещё страшнее от того, что это был его собственный выбор. Он должен был выбрать между собой и братом, и другого пути просто не существовало. Что бы ты сделал ради пламени Аматэрасу? Сейчас в мире джуджицу немало тех, кто бы убил ради этого. Но Учиха Итачи… он отказался от него. Ради младшего брата, которого любил больше всего. Даже больше, чем самого себя. Это жестоко. До ужаса. Юта и раньше знал это. Но услышать эту историю — другое. Узнать имя того, кто через это прошёл, — это делает всё реальным. Слова на свитке обретают плоть и кровь в сознании Юты. Кто-то с тёмными волосами и такими же тёмными глазами. Возможно, его черты были бы похожи на Обито, но мягче. Смягчённые заботой о брате. Юта думает, что его глаза были бы тёплыми, а не холодными, как у Обито. Что он был бы человеком с мягким голосом. Талантливым, но кротким. Тем, кто, осознав силу, всё равно решил, что брат важнее. Итачи мог быть назван дурным знамением, но в глазах Юты он совсем не таков. Обито какое-то время молчит, глядя на кусок торта. — Он тоже любил сладкое, — наконец произносит Учиха Обито. Его голос не меняется, но Юта чувствует в нём тихую скорбь. Как будто обряд в память о давно ушедшем. — Любил данго. Обито всё ещё не попробовал ни кусочка. Юта задумывается, почему. Но не спрашивает. Как-то неуместно. — Он звучит… — Юта не знает, как сказать это. «Хорошим»? Нет, это не то слово. Он даже не знал этого человека. «Добрым» — тоже нет. Ни одно слово не подходит. Всё кажется пустыми словами, потому что Юта знает лишь одно: Учиха Итачи отказался от силы ради брата. И любил сладкое. — Он звучит как… хороший старший брат. Проходит момент. Потом ещё один. Учиха Обито чуть слышно выдыхает, почти усмехаясь. Но это совсем не весёлый звук. — Он бы с этим не согласился, — произносит Учиха Обито. Он не объясняет. Но в его глазах появляется что-то кривое, почти насмешливое. Улыбка, как злая шутка, из-за которой давным-давно не смеются. Юта вспоминает, что Учиха Обито знал Итачи лично. Что они жили в одно время. Что они были из одного клана. Что они росли в одном клановом доме. Что они познали Учиха изнутри. Юта не знает, видел ли Итачи падение клана, но он жил. И они, должно быть, знали друг друга больше, чем мимоходом. Юта вспоминает, что все, кого знал Обито, уже мертвы. Погребены на глубине больше шести футов. Большинство из них — в одну и ту же ночь. Их жизни были оборваны. Учиха Обито прожил куда дольше, чем следовало бы. Он стал проклятием, потому что предок Годжо-сэнсэя того пожелал. Юта обрел семью. Но Учиха Обито потерял свой мир. Теперь он оказался в другой эпохе, где всё иное: люди, высотные здания, слепящий свет. Здесь для него нет ничего родного. Ничего, кроме необходимости идти вперёд. Шаг за шагом. Что бы ни случилось. Юта не уверен, выбрал бы ли Учиха Обито жить сейчас, в этой пустой оболочке, если бы у него был выбор. Он сомневается в этом. И есть в этом что-то ужасное. Он задаётся вопросом — успел ли Учиха Обито по-настоящему оплакать утраты? Всех тех, кто погиб. Всех, кого он когда-то знал. И в этом он тоже сомневается. Потому что в Обито живёт тот же груз, что Юта видел в глазах многих старших магов. Бремя утраченных жизней и павших товарищей, которых так и не успели оплакать. — Может, ему бы понравилось что-то сладкое в качестве подношения, — наконец говорит Юта. — У нас нет могилы, ни для кого, но, думаю, мне хотелось бы как-то почтить их память. Он чувствует себя неловко, едва закончив фразу. В конце концов, он ведь даже не знает их. Но он хочет. Хочет узнать их всех. Хочет знать, какими были его соплеменники, жившие трагичной жизнью, но всё равно умевшие любить. Хочет знать, какие сладости они любили — были ли они похожи на Учиху Итачи, которому нравились данго, или предпочитали что-то другое. Как их называли, какой у них был любимый вкус, как они выглядели, как улыбались, как смеялись… В клане Учиха, несомненно, была трагедия. Но Юта верит, что в равной степени там была и любовь. Радость. Что-то, что заставляло их идти вперёд, несмотря на трагедию, нависшую над завтрашним днём. — Если ты не против, конечно, — добавляет Юта, торопливо, спотыкаясь о собственные слова. Ему так хочется говорить ровно, уверенно, так, как он это чувствует. — Всё-таки ты — единственный Учиха. Момент. Потом ещё один. Юта чувствует, будто над ним выносится приговор. Это другое, новое беспокойство, пульсирующее в венах. Потребность быть принятым. Желание принадлежать. Жажда — чтобы Учиха Обито позволил ему это: быть частью клана, даже если Юта понимает, что он не один из них. И никогда не станет, ведь его глаза никогда не расцветут алым, и, скорее всего, их наследие погибло задолго до его рождения. — Это наш клан, — поправляет Учиха Обито. На его губах появляется лёгкая улыбка. Простая — но с такой глубиной… Почти как солнце. Юта невольно улыбается в ответ, щеки горят от прилива адреналина, взявшегося, казалось бы, из ниоткуда. Волнение, не позволяющее произнести ни слова — остаётся только глупо улыбаться в ответ. — Да, — выдыхает Юта, наконец справившись с собой. — Наш клан. — Кстати говоря, — вмешивается Годжо-сэнсэй, как всегда не вовремя, не почувствовав момента, когда двое родственников делили Что-то Особенное, — скоро ведь фестиваль Обон. Летний фестиваль, посвящённый памяти предков. Раньше Юта ходил на него с семьёй, но после Рики родители перестали брать его с собой. Но сейчас — лето, и, по мнению Юты, это идеальное время. Грубость Годжо-сэнсэя можно простить — на этот раз, решает Юта. — Да, скоро, — говорит он, прокручивая в голове дату. — Вот-вот! — радуется Годжо-сэнсэй, его взгляд скользит от Юты к Учихе Обито. — Август же. Это прозвучало, как шутка, понятная лишь им двоим, хотя тогда Юта не придал этому значения — он был слишком занят мыслями о планировании. Что нужно подготовить, что сделать. Учиха Обито обернулся к Годжо-сэнсэю. — Август, — наконец отвечает он, голос его лёгок и словно бы уносится ветром. В уголках глаз собираются крошечные морщинки, хотя губы не улыбаются. Как будто между ними — шутка, известная только им. Вот тут Юта должен был бы вмешаться. Потому что он не хочет, чтобы Годжо Сатору вписался в его родословную. Но, к несчастью, он этого не сделал.

***

Учиха Обито покинул дом Юты, выглядя гораздо более расслабленным, чем раньше. Лёгкая улыбка тронула его губы, выражение лица стало мягче, а плечи — чуть опущены. Он доволен. Эта встреча оставила в нём ощущение тепла. Годжо не может отрицать — на его губах тоже появилась улыбка. Хотя, конечно же, какой сэнсэй не будет рад, когда счастлив его ученик? Радость Юты заразительна — как и у всех его учеников. Годжо знает: за этим спокойным лицом всё ещё скрывается мальчик, жаждущий связи, близости. И Учиха Обито подарил ему именно это. — Ни малейшей истории? — с лёгкой насмешкой спрашивает Годжо. — Я ранен в самое сердце. Учиха Обито смотрит на него без особых эмоций. Выражение, до боли знакомое Годжо — он видел его не раз, пусть и на других лицах. — Я — проклятие, — говорит Учиха Обито, будто этим всё объясняется. И, пожалуй, так оно и есть. Но это не имело значения для Какаши. Годжо хочет сказать это, но чувствует, что это слишком жестоко — даже для безобидной пикировки. Он знает: он — не Какаши. У него нет той связи с Учихой Обито, что была у Какаши. И после этого между ними не будет никакой истории. Потому что он — Годжо Сатору. Рождённый слишком поздно, чтобы значить что-либо для Учихи Обито. Но достаточно вовремя, чтобы встретить того, кем тот был — прежде чем окончательно стал проклятием. Он снова задумывается — а как бы всё сложилось, если бы он оказался на месте Какаши? Наверное, конец был бы счастливее. Ведь он бы не проклял Учиху Обито. Не обрёк бы их обоих на страдание. Но, возможно, именно поэтому у них и не будет истории. Он — не Какаши. Между миром и Учихой Обито, Сатору выбрал бы мир. Они — слишком разные. Он и Хатаке Какаши. У каждого — своя трагедия. Для него это был Гето Сугуру. Катастрофа, которую он пережил. Их история завершилась тогда. История Учихи Обито и Какаши тоже подошла к концу. Хотя, может, и нет. Не с тем, как Учиха Обито стоит перед ним сейчас. — Теперь моя очередь сдержать обещание, да? Учиха Обито смотрит на него. Тихий, пронизывающий взгляд — он прекрасно понимает, о чём Сатору. — Ну что ж, спрашивай. Тихий шорох ветра. Мигание огней Токио. — Какаши… ты его знал? Сатору кивает. — Тогда… — слова словно рвутся с его губ, хрупкие, неуверенные. — Тогда… он хорошо жил? А, думает Сатору. Их история ещё не закончена. По крайней мере, не для Учихи Обито. Если он задаёт этот вопрос, значит… Учиха Обито был запечатан до смерти Какаши. Запечатан самим Какаши. История без конца.