Глава 47: Сбор теоретиков (или, вернее, духовный сбор)
6 сентября 2025 г., 23:10
Семья Юдзи никак не выделяется среди прочих.
Семья Итадори — одна из множества абсолютно обычных, мирных семей. Они не упомянуты ни в каких особых записях, а Сатору действительно просмотрел немало архивов. Это всего лишь одна из бесчисленных семей, которые живут своей жизнью, не имея ни малейшего представления о том, что скрывается под этой тонкой плёнкой нормальности.
Итадори Дзин был совершенно заурядным человеком, если не считать его преждевременной смерти. Итадори Васукэ, тоже вполне обычный глава семьи, проживший заметно дольше своего сына. Трагическое событие, несомненно, но ничего особенного.
А вот Итадори Каори — немного менее обыденная. Она была магом дзюдзюцу задолго до того, как взяла фамилию мужа. Не настолько выдающейся, чтобы Сатору запомнил её среди множества прочих, но достаточно заметной, чтобы её имя значилось где-то в записях. По-видимому, она ушла в отставку или слишком долго была вне службы, чтобы считаться действующим магом. Такое случается довольно часто, и в этом нет ничего необычного. Маги нередко брали перерывы, а иногда так и не возвращались. Так или иначе, она последовала за мужем — умерла преждевременно, оставив Юдзи без родителей и только с дедом. В этих записях нет ничего особенного — ни в их жизнях, ни в их смертях. Просто ещё один ребёнок, рождённый у пары обычных, хоть и несчастных родителей.
Юдзи должен был быть обычным. Он должен был пойти по стопам отца — простого человека, жившего простой жизнью. До того самого происшествия он не проявлял ни малейших признаков того, что унаследовал способности матери. И всё же Юдзи оказался в мире, который его мать покинула… не просто как маг, а как сосуд для Рёмена Сукуны.
Это, безусловно, загадка. Годжо покинул квартиру Кэнто с этим вопросом, крутящимся в голове. Оба они пришли к одному и тому же выводу, отрицать это было невозможно: вероятность того, что всё это — просто совпадение, слишком мала, чтобы поверить в неё. А с появлением в уравнении истории Учихи Обито эта мысль закрепилась ещё сильнее. Годжо видел параллели, и отрицать их с полной уверенностью он уже не мог.
Параллели начинаются здесь: Учиха Обито и Юдзи — оба потеряли родителей в раннем возрасте, слишком раннем, чтобы иметь хоть какие-то воспоминания о них. Родители Обито тоже были самыми обычными людьми, по крайней мере, судя по тому, что Годжо услышал от самого проклятия. Они не были сильными магами, да и вообще не имели особого значения — или, по крайней мере, Обито так говорили. И Годжо был склонен верить в то, что рассказывали Обито — ведь это ещё одна параллель с Юдзи. У обоих родители — обычные, ничем не выделяющиеся в большом масштабе. Они умирали, оставляя кому-то другому рассказывать своему ребёнку, какими они были.
Затем идёт сам ребёнок: Учиха Обито и Юдзи — оба остались в тени утраты. Обито стал ничем не примечательным магом, продолжив традицию клана, но без особых талантов, которыми позже всё же овладел. Юдзи шёл тем же путём, хотя и вовсе не имел никаких способностей в магии до всего этого. У обоих не было будущего в мире магов дзюдзюцу, если бы всё продолжалось по обычному ходу.
Но затем судьба дала сбой. Они оба стали чем-то невозможным. Оба пошли против своего очевидного будущего и превратились в то, чего не должно существовать.
Оба стали сосудами для того, что должно было убить их в тот же миг, как только они приняли это в своё тело.
Юдзи выжил после того, как проглотил один из пальцев Сукуны — подвиг, от которого он не должен был уйти живым. И уж точно не должен был сохранить полный контроль над своим телом. Учиха Обито был вытащен с самой грани смерти тем, что само по себе должно было его уничтожить. Ни один из них не должен был пережить эти встречи, но оба выжили.
Параллели обрываются здесь — пока нет времени продолжать. Но Годжо уже видит, куда однажды сойдутся их пути. Юдзи схватывает то, чему его учат, с поразительной скоростью — явный признак зарождающегося таланта, если Годжо когда-либо видел подобное. Это отражает взлёт самого Обито, и Юдзи уже готов примерить на себя эти роли — если ему дадут время.
Дальше — следующий этап: проникновение проклятия в сосуд. Слияние, переплетение. Юдзи — чтобы унаследовать технику Сукуны. Учиха Обито — уже унаследовал свою.
Скорость слияния зависит от совместимости сосуда и проклятия — такова естественная логика. И что-то подсказывает Сатору, что и Юдзи, и Обито подходят для этого… слишком хорошо.
Всё это могло бы быть простым совпадением. Да, могло бы. Но мысль о том, что это не так, всё равно свербит в голове Сатору. И чем чаще он сопоставляет их истории, тем меньше он склонен верить в удачное стечение обстоятельств.
Их судьбы сходятся, переплетаются в некоторых местах. Слишком похоже, чтобы можно было игнорировать. И в конце — очевидная развязка: Учиха Обито — казнён, Юдзи — приговорён к тому же.
Но Сатору точно знает — в этой истории есть нечто большее. Никто не станет создавать сосуд для Рёмена Сукуны только для того, чтобы его казнить.
Одна лишь мысль об этом терзает Сатору с каждым новым раздумьем. Ощущение, будто история повторяется, как предначертанная судьба. Но в судьбу он верит меньше, чем в творения человеческих рук.
С того момента, как он сравнил Обито и Юдзи, в его голове поселилась ужасная догадка, слишком неприятная, чтобы от неё было легко избавиться.
Учиха Обито — прелюдия. Юдзи — заключение.
Суть в следующем:
Никто не начинает с создания сосуда для Рёмена Сукуны. С этого не начинают. Начинают с создания сосуда для меньших проклятий. Затем постепенно продвигаются вперёд — от слабых проклятий к более значимым. Начинают с малого. И только потом… доходят до Рёмена Сукуны.
Мысль казалась абсурдной, почти немыслимой.
И всё же Сатору снова и снова приходил к этому выводу.
Если это не случайность, значит, это полностью спроектировано.
Юдзи — не начало. Он — конец.
Чем всё должно завершиться, Сатору пока не знал. Но с раскрытием тайны существования Учихи Обито он чувствовал, что стоит на пороге чего-то огромного. Истории, что была скрыта веками и теперь вновь всплыла. Почти как предначертанное. Истории, которая должна быть рассказана именно сейчас — в тот момент, когда они дошли до финала и вынуждены идти назад, к истокам.
Сатору не знал, где начинается эта история. Но если его теория верна, то Учиха Обито был прототипом того, чем является Юдзи сейчас.
И значит, чем больше он узнает об Обито, тем ближе будет к разгадке Юдзи.
— Нельзя начинать с конца, — подумал Сатору. — Начинают с начала.
Пролога у них не было, и потому Сатору пришлось довольствоваться самым ранним звеном, что они имели. А этим звеном был Учиха Обито.
Другие сосуды — девять из них, — их тоже следовало бы расследовать, размышлял он. Пусть они и не повторяли судьбы Обито и Юдзи, знать о них больше никогда не повредит. Те исследования, что наверняка проводились, упоминание об Узумаки Мито и жизненной силе её клана. Это, несомненно, учитывалось при её становлении сосудом, раз уж Обито посчитал нужным это отметить. Это заставляло Сатору задумываться о совместимости сосудов и проклятий, и можно ли преодолеть эту преграду печатями и достаточно крепким телом.
В случае с Юдзи печати не имели значения — насколько знал Сатору, в отличие от Обито, где они играли ключевую роль.
А вот тело… Это интересовало его куда больше. Он пока не делился своими мыслями, ведь это было слишком абстрактно, да и знаний о клане Узумаки у него почти не было. Но конституция Юдзи была необычной. Нечто явно неординарное. Нечто, что он не унаследовал ни от отца, ни от матери. Юдзи вскользь упоминал это, а Сатору сам видел это в действии. Пусть это не было «небесным ограничением», но всё равно — крайне странная особенность.
Это было тем, что Сатору следовало держать в уме. Стоило проверить, не обладал ли Обито той же конституцией. А также выяснить, требовалась ли такая особенность для других сосудов.
И ещё был вопрос о трёх кланах: Узумаки, Сенджу и Учиха. Все три канули в историю. Сначала уничтожили Узумаки и Сенджу, позже пришёл черёд Учиха.
Порядок должен был иметь значение, думал Сатору. И он мог лишь гадать, в чём оно заключалось.
Не говоря уже о причинах. Всё это явно было связано с сосудами и знанием о них, или хотя бы это сыграло ключевую роль.
Если бы это было лишь обычной грязной политикой мира магов, доведённой до крайности, то это всё равно было бы трагедией, безусловно. Но Сатору начинал подозревать, что за этим стояло куда больше, если конечной целью стало создание сосуда для Рёмена Сукуны. Это говорило о другом умысле, о другой причине, почему все знания о сосудах и их создании были стёрты вместе с кланами, что занимались их исследованием.
С логической точки зрения, эти записи должны были сохраниться. Сатору знал старейшин и их игры лучше всех, и понимал: они бы не отказались от соблазна той силы, что даёт сосуд. Тем более силы, которую можно было бы присвоить себе. Представить только: армия сосудов — прототипов или законченных, с печатями, сковывающими их волю. Мечта старейшин, как знал Сатору.
И всё же записей не сохранилось. Будто они были стёрты вместе с кланами. Сатору не мог сказать, что политика мира магов не сыграла роли в их гибели. Но и отрицать, что их уничтожение было вызвано другим умыслом, он тоже не мог.
Здесь было что-то большее. Что-то, что пошло катастрофически не так. И теперь они жили в последствиях — в заключении всей истории. Если истинной целью было уничтожение знаний о сосудах, а не только власть и политика, это указывало на нечто действительно зловещее.
Именно эта мысль подтвердила для Годжо решение копнуть глубже. Узнать всё о сосудах. Об их создании. Об важности…
Все важные вопросы. Но ни одного ответа.
Если и была в этом хоть какая-то отрада, Сатору был почти уверен: старейшины тоже ничего не нашли. Они наверняка уже перелопатили всё о мальчишке в поисках любой улики, что можно было бы использовать против Юдзи и, в конечном итоге, против него самого.
Сатору вздохнул, откинув голову на мягкую подушку дивана. В голове он перебирал список дел на сегодня: одно задание в Кацурао, в уезде Футаба в префектуре Фукусима, ещё два в других районах Фукусимы, потом — поездки по стране: префектура Акита, затем Аомори. И так бесконечно, выполняя нескончаемые поручения. Не говоря уже о бесчисленных экстренных миссиях, на которые его всегда вызывали.
Погода холодает, наступает осень.
Тысяча проклятий, тысяча заданий…
Тысяча вопросов и ни одного ответа.
Он поднялся. Ну что ж, лучшего времени всё равно не будет.
А может, всегда найдётся время на небольшой крюк — если поблизости окажется определённое проклятие. Двух зайцев одним выстрелом, как говорится.
***
— Какого чёрта, Сукуна. Как и ожидалось, стоило им вернуться в жилище парня — вопросы посыпались один за другим. Раздражение исходило от этого сопляка волнами, и это забавляло Сукуну, хотя временами и начинало действовать на нервы. Он ощущал всё — эти ничтожные чувства мальчишки, они липли к нему, как грязь. Жалкие, бесцветные. Сукуна полагал, что его сосуд хотя бы окажется достойным. Точной копии он не ожидал, но всё же испытал отвращение, узнав, что его сосуд и его кровь принадлежат существу настолько слабому. Парень был ужасно зауряден, а ещё хуже — до отвратительного безобиден. В нём не было ничего, что хоть как-то подходило бы Сукуне. Его коробило от самой мысли, что он вынужден быть связан с кем-то столь жалким. Невежда, неумёха и тысяча других черт, что навеки помешают этому мальчишке стать хоть чем-то значимым. Не то чтобы быть заточённым в ком-либо было лучше изначально. Но куда мягче был бы удар, окажись он хотя бы в теле того, кто хоть немного компетентен, кто обладает хоть какой-то индивидуальностью. Тем не менее, развлечение можно найти где угодно — и Итадори Юдзи был одним из таких развлечений. Хорошо ещё, что этот мальчишка так легко заводился. — Я думал, ты хотел помочь своему сэнсэю, — насмешливо заметил Сукуна. — Вот я и делаю именно это. Сопляк издал раздражённый звук, проведя грубой рукой по волосам. Если уж на то пошло, это было их общее с Сукуной качество — хотя мальчишка этого даже не замечал. По его наивному мнению, Сукуна лишь принял такой облик, потому что был заточён внутри него. Это отчасти правда, и, как ни отвратительно признавать, их исходные формы действительно имели общие черты по происхождению. — Это было совсем не то, и ты это прекрасно знал, — ответил Юдзи с раздражением. Сукуна задумался, что бы сказал сейчас Годжо, узнав, что его ученики так запросто общаются с проклятием вроде него. С другим проклятием это отдельный разговор, но Сукуне казалось, что Годжо наверняка имел бы пару слов, узнав о подобной привычке. Впрочем, это было неизбежно. Такую связь нельзя разорвать, а сопляк не из тех, кто оставляет разговор без ответа. Итадори Юдзи до смешного легко задеть и ещё легче вытянуть из него реплику. Это лишь часть его слабого характера, и Сукуна сомневался, что даже Годжо способен это исправить. — Разве твой сэнсэй не получил больше информации? — лениво бросил Сукуна. Мальчишка недовольно хмыкнул. — О да, уверен, ты только и ждал момента помочь, — Юдзи закатил глаза и рухнул на кровать. — А вовсе не потому, что у тебя были какие-то другие мотивы. — Ты вообще знаешь, что значит это слово? Парень застонал, прикрыв лицо рукой. — Не думай, что сможешь отвлечь меня этим, Сукуна. Жаль, иногда этот приём срабатывал. Иногда — нет. — И какие же «иные» мотивы ты мне приписываешь? — издевательски спросил Сукуна. Он чувствовал, как мальчишка обдумывает вопрос: сперва растерянность, затем — пустая нейтральность, и наконец раздражение от того, что так и не нашёл ответа. Жалко, как всегда. Всё, чем он мог похвастаться — это физическая сила, и даже в этом он уступал девчонке с хвостиком. Снова и снова Сукуну выворачивало от того, что он заперт в таком посредственном сосуде. — Я не знаю, — признался Юдзи без всякого стыда. — Но ты точно что-то замышляешь. Последняя фраза прозвучала с угрожающей интонацией, словно этим можно было усмирить Сукуну. Досадно, но сейчас он действительно не мог ничего сделать с уверенностью этого мальчишки, ведь в словах его крылась правда. Посредственность во всём, Юдзи обладал лишь одной силой — подавлять Сукуну. Неудивительно: его ради этого и создали. У Сукуны не было особых претензий к мозгу того человека, если его никчёмные замыслы когда-нибудь сбудутся. Но всё же, как же ему хотелось бы, чтобы сосуд оказался лучше. Как же отвратительно быть заточённым в такой посредственности. Терпеть это унижение, быть подавленным тем, кто так недостоин… Почти как стать объектом насмешки. Но довольно об этом. Впереди всегда будет новая забава — на счёт этого можно не сомневаться. Забава и информация. Две вещи, которых Сукуне никогда не будет слишком много. Теперь, когда развлечение от издевательств над сопляком подошло к концу, настало время обдумать полученные сведения. Хаос не был единственной целью Сукуны, когда он открывал ту информацию — не менее важно было узнать, что именно известно Годжо, что он выяснит и что передаст Юдзи. Судя по результату, Сукуна переоценил осведомлённость Шестиглазого. Это хорошо — чем меньше Годжо знает, тем лучше для него. Хотя слегка разочаровывало. — Прежде чем обвинять меня, попытайся хотя бы угнаться за тем, что я планирую, — презрительно бросил Сукуна. — А даже если поймёшь… что ты сможешь с этим сделать? Дразнить мальчишку было для него легче лёгкого. А Юдзи заводился так же легко. Это была битва воли, и почти всегда Сукуна побеждал — ведь сопляк был слабаком, которого можно раздавить одним взглядом. — Я не позволю тебе, — твёрдо сказал Юдзи. Его кулаки сжались, рука легла на глаза. Сукуна чувствовал эту решимость, пробегающую по его венам, вместе с образами смерти и крови, ужаса и хаоса. С тем страхом, что будет, если он не справится. Какое удовольствие — этот страх. Та крошечная жилка, за которую Сукуна мог ухватиться и мучить. Так легко брать, так легко уродовать, так легко доводить до агонии. Как бы ни старался Итадори Юдзи, он был лишь ребёнком. А дети делают что? Бегут от собственных страхов. И его слова не подкрепляло ничего. Ничего, кроме врождённого дара подавлять Сукуну — и пустоты. Он даже не помнил о сделке, заключённой ради возвращения к жизни. Или, вернее, о сделке, что ему навязали. Но это не имело значения: он был лишь пешкой в куда большей игре. Его рождение значило куда больше, чем всё, что он когда-либо сделал или сделает. Сукуна лишь усмехнулся в ответ. Сейчас у сопляка вроде бы было преимущество. Но это временное явление. Преходящее, иллюзорное — ведь в конце концов Сукуна всё равно одержит верх. Так оно и должно быть. Как только его освобождение свершится, кошмары мальчишки станут явью. Мысли Сукуны тем временем блуждали в других направлениях. Если не близнецы, то хотя бы предок. Или что-то в том роде. Он не знал точно, что сотворил тот Мозг за это время. Какие приготовления были сделаны для скорого возвращения Сукуны. Но несомненно — Учиха Обито должен быть одним из таких «что-то». Сукуна знал: у того Мозга всегда есть своя роль в любой истории. И эта не станет исключением. Но что озадачивало больше всего — проклятие было новорождённым. То, что обитало в Учихе Обито, не было зрелым. Сукуна прекрасно это понимал. Оно не соответствовало представлению о древнем колдуне. Это было новое, шаткое создание, постепенно набирающее силу, но отрицать, что оно не являлось древним чудищем из легенд, было невозможно. Вопреки теории Шестиглазого, Сукуна думал, что этот «Учиха Мадара» — не целое, а лишь часть. Мутация. Эволюция. Возможно, когда-то оно действительно начиналось как Учиха Мадара. Но то время давно прошло. Теперь оно обретало новую сущность. Будто бабочка, проходящая через кокон во второй раз. И отрицать, что теперь в этом проклятии было нечто большее, чем просто один древний колдун, было бессмысленно. Было и упоминание о «матери», хотя эту часть Сукуна Годжо не раскрыл. Может быть, это было бы слишком уж откровенно. Мозг всегда любил свои эксперименты. Развлечения, которых Сукуна не всегда мог постичь. А это? Ну, это могло быть очередным из них. И Сукуна был готов в это поверить. Что не сделаешь ради забавы? Его собственное понятие «развлечения» точно не включало в себя роль будущей матери или вынашивание целого ребёнка ради забавы. Но тот Мозг всегда был странным — даже по меркам проклятий. Итак: нечто собранное из частей, проклятие, состоящее не из одного, а из многих. Сукуна вспоминал планы Мозга. Слияние всего и вся вокруг Тенгена, существо, с которым Сукуна мечтал сразиться и уничтожить. Он думал о том проклятии. Новорождённом, по сути. Сплетённом из всего и из ничего. Изменчивом образце, лишённом собственной идентичности. Эксперимент и его экспериментатор. Проклятие и его «мать». Начало и завершение. Сначала это было всего лишь погоней за забавой. Но теперь… О, теперь Сукуна ощущал к этому интерес. Он всегда любил достойного соперника. А что может быть интереснее, чем прототип эксперимента того Мозга? «Мать». В сущности, стоило ожидать подобного. Мозг всегда обожал вмешиваться. Сукуну не стоило удивляться, что он породил нечто подобное ради своего эксперимента. Какой любопытный поворот. Прошлый эксперимент, вновь оживший. В каком-то смысле, если это правда — у сопляка появился ещё один брат, не так ли? Хотя, конечно, сам он этого никогда не узнает, с усмешкой подумал Сукуна. И всё же, когда он получит полную власть — вместе с учителем сопляка, — убить это проклятие Сукуна не будет против. Это обещало стать достойным боем. А если нет, то… Это всё равно доставит удовольствие. Ведь мальчишка слишком сблизился с проклятием, не так ли? И это ещё не говоря о его реакции, если подтвердится, что они связаны кровью. Какая потеха. Сукуна даже подумал, что стоит поблагодарить Мозг за это развлечение, если всё окажется правдой. Просто убить учителя — скучно.***
Кэндзяку чихнул — раз, потом ещё раз. Довольно странно, заставив его задуматься, не прихватила ли это тело простуда. Было бы диковинно. Хотя не более диковинно, чем то, что он узнал в последнее время. У Тенгена есть ребёнок. Боги, до чего же докатился этот мир? Личность матери пока неизвестна, и Кэндзяку сомневался, что найдёт хоть след её, если она жила в такой заурядной тени. Её имя, пожалуй, не имело для него особого значения, но хотелось узнать больше о женщине, которая смогла соблазнить Тенгена, из всех людей — этого затворника. Это было даже немного занимательно, признавал он. Сам факт, что Тенген вступил в связь, — об этом Кэндзяку задумывался раньше, в контексте «продумай все стороны эксперимента». Но он не представлял себе, что тот действительно решится на продолжение рода. Кэндзяку с радостью сам бы занял это место, если бы знал раньше, что древний «дуб» вовсе и не дуб. Хотя, разумеется, Тенген не притронулся бы к проклятию, но всё же — сколько опытов можно было бы провести, не правда ли? Его разъедала досада от упущенной возможности. Сколько всего он смог бы сотворить с телом этой женщины, если бы только узнал. Если бы только сумел добраться до неё, пока она носила дитя Тенгена. Но, видимо, она держала всё это в тайне. Излишне осторожная, хотя Кэндзяку понимал: весь мир охотился бы за ребёнком Тенгена — и лишь благоразумно было скрывать его. И всё же, нужно ли было прятаться так глубоко? Сколько всего он мог бы извлечь, если бы узнал о потомке Тенгена, пока тот был живым человеком, а не проклятием. Сколько мог бы постичь об анатомии и природе Тенгена — и без всякой охоты за самим отшельником. А он, Кэндзяку, лишь нищий, вынужденный довольствоваться крошками знаний о древнем дереве, когда рядом ходил целый клад сокровищ, живущий и дышащий. Его завораживал этот «Учиха Обито» и то проклятие, что обитало в нём. Для Кэндзяку было очевидно: проклятие происходило от Тенгена, если бы тот был оставлен на деградацию. Итог бесчисленных сущностей, слитых в одно. Масса всего и ничего одновременно. Растущая, изменяющаяся субстанция, никогда не задерживающаяся в одном облике внутри тела Учихи Обито. Ясно было: оно уже однажды деградировало, и прошло тропой, по которой когда-то ступит и сам Тенген — став сущностью, вобравшей в себя всё и вся. Это было восхитительно, именно то, чему Кэндзяку хотел бы однажды стать свидетелем. Оставался вопрос: как же его запечатали в Учихе Обито? Ранее Кэндзяку думал, что они едины — Учиха Обито и проклятие. Но при дальнейшем размышлении и после встречи с Обито он понял: возможно, они — два разных существа. И при новом рассмотрении возникла свежая возможность: их двое, но связанных. Одно — дитя Тенгена. А другое… Вот это вопрос. Если новая теория верна, то Учиха Обито не является потомком Тенгена. Но тогда, кем же он является? Почему его тело стало вместилищем для дитя Тенгена, если он сам им не был? И ещё тайна происхождения Обито, его родословная, и как это привело его к тому, что он пережил три смерти. Кэндзяку сомневался, что тот лгал. Это было бы странной ложью, совершенно бессмысленной. Он снова задумался. Мысль кольнула его: истинная личность Учиха Обито — и те самые «три» смерти в пересмотренном виде. Сосуд Звёздной Силы: единственное, что могло остановить превращение Тенгена. Единственное, что могло сдержать его эволюцию. То, что необходимо было устранить любой ценой. Сосуд Звёздной Силы — сосуд, необходимый, чтобы обновить бессмертие Тенгена. Слияние с ним, остановка его превращения в высшую форму. Если сосуд не был найден вовремя или был разрушен — Тенген начинал сливаться с миром, становясь больше, чем человек. Теперь Кэндзяку видел: то, что случилось с дитём Тенгена, — это следующий шаг. Эволюция, что началась, но была прервана. Почему? — вопрос, и он сам находил ответ. Это была лишь теория, конечно. Он так и не смог проверить её на самом Тенгене, старом дереве, которое было слишком скрытным. А теперь уже слишком поздно — всё пошло так, как Кэндзяку и хотел. Но мысль оставалась: что произойдёт, если Сосуд Звёздной Силы соединить с Тенгеном во время эволюции? Разумеется, если это тот Тенген, которого он знал, то он победил бы в столкновении воль и подчинил бы себе тело сосуда. Либо сосуд был бы поглощён вместе со всем миром, либо смог бы остановить эволюцию Тенгена. Всё зависело бы от «потенциала» сосуда. Но на этой стадии, с тем Тенгеном, каким он был… Ни один сосуд уже не мог бы остановить его эволюцию. Но дитя Тенгена — это другой случай. Его эволюция была прервана. Оно стало проклятием в сосуде. Учиха Обито — сосуд. Никто не должен был знать о потомке Тенгена, а уж тем более о том, как с ним обращаться. И всё же сосуд был найден. Сосуд с достаточным потенциалом, чтобы подавить оригинал. Такой сосуд… Это было возможно лишь при абсолютной совместимости. Совместимости, что не могла быть случайной. Во всей истории ни один сосуд Тенгена не обладал подобным. Так что же это значило? Учиха Обито — совсем иной тип сосуда. Кэндзяку это было слишком знакомо. Эта игра: сосуд, способный выдержать проклятие такой силы, способный не просто вынести, но и подавить его. Достичь такой совместимости естественным образом почти невозможно. Кэндзяку это знал — его младший ребёнок был отражением того же принципа. Подавить такое проклятие, остановить его эволюцию целиком… Ни один обычный Сосуд Звёздной Силы не мог бы этого сделать. Никакая обычная совместимость не могла бы этого сделать. Такая совместимость существует только между кровными. Самая близкая связь, рождённая в утробе. И не стоит забывать, что Обито сделали сосудом так, словно кто-то уже знал. А кто мог знать об этом, кроме самой «матери»? Или, возможно, её и того, кому она доверила тайну. А это должны быть единицы — если даже Кэндзяку не слышал об этом. Значит, всё куда сложнее. Ведь сам Обито ничего об этом не знал. Столько тайн — и ради чего? Неужели… Неужели кто-то пытался провернуть то же самое, что и он? И, что ещё важнее… Не один, а два потомка? — Ну и бабником же ты стал, Тенген.***
Обито чихнул. Не раз, не два — трижды. Могут ли проклятия болеть? Чёрт его знает, Обито — нет. — Говорят, это значит, что кто-то о тебе думает. Везёт же тебе, — заметил кто-то. Обито бросил взгляд на мужчину. Тот махнул рукой, на лице — озорная улыбка, как всегда. — Ну что, найдёшь для меня немного времени? — сказал Годжо Сатору.
