Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Можно было бы подумать, что с течением времени приходит терпимость. Это общий закон жизни. Со временем человек учится приспосабливаться почти к чему угодно. К смертельно скучной рутине взрослой жизни, к монотонности старения, к болям роста, от которых раньше шарахался. Почти ко всему, думает Кэнто. Если бы только одно из этих «всего» включало в себя Годжо Сатору. К несчастью для мира — и для самого Кэнто — Годжо Сатору относится к тем аномалиям, которых время никогда не смягчает. Наоборот, время лишь делает Годжо хуже. Вся штука в Годжо, размышляет Кэнто, в том, что он развивается со временем. Всегда в новую, ещё худшую форму. Всегда что-то у него в рукаве. Всегда находит новый способ превратиться в идеальное раздражение для чужой души. Обычно это направлено на старейшин, но иногда и на тех, кого он знает. И, скорее всего, это намеренный эффект. Годжо всегда ненавидел подстраиваться под чужую форму, гордился тем, что не такой, как эти старейшины, что он — точное воплощение того, что они презирали бы, и то, от чего его клан качал бы головой. Ему это нравится. Ему нравится их ненависть. Нравится, что люди фыркают на его выходки — что люди считают его совершенно неподходящим для звания сильнейшего. Годжо — это всё то, что высшее сословие дзюдзюцу презирает: он громкий, раздражающий, пренебрежительно относится к манерам, терпим к прогрессивным идеям, которые не имеют места в традиционных устоях его клана, он бунтарь, он неуважителен, он груб. Он всё то, чем они не являются. И всё же он — их идеал: он сильнейший, он — Годжо, и он не склоняется ни перед кем. Годжо сидит на вершине мира, которым он сам же и брезгует. Как это совместить? Никак. Годжо сидит сейчас перед ним, сплошное противоречие из идеалов и силы. Он развалился на диване Кэнто — посредственного происхождения. Годжо, впрочем, никогда на это не обращал внимания. Его длинные конечности раскинулись по подушкам небрежно. Он уставился в пустоту стены Кэнто из-под своей тёмной повязки, завязанной на глазах. Его черты лица застыли в угрюмом безразличии. Между ними витает что-то едва уловимое, почти хрупкое. Годжо не приветствует его, как обычно — ни с преувеличенной улыбкой, ни громким голосом. Вместо этого он поворачивает голову к Кэнто, губы сжаты в безразличную линию. Годжо распрямляет ноги, ставит их на пол, садится прямо. — Нанами, ты вернулся, — протянул Годжо, пародируя свою обычную игривую манеру. Только теперь в его голосе звучало что-то глухое и чужое. — Что на этот раз? — спросил Кэнто настороженно. Настроение Годжо уже само по себе подозрительно. А уж причин для того, чтобы он появлялся у Кэнто дома, в принципе не так много. В дни до Итадори Годжо приходил, чтобы раздражать его какой-нибудь ерундой, а затем подкинуть миссию. В дни после появления Итадори — Годжо приходил, чтобы раздражать его ещё сильнее, а затем подкинуть самого Юдзи для присмотра и наставничества. О днях «до Учиха Обито» лучше и не говорить, потому что Кэнто отчаянно скучает по ним, и если бы он хоть на секунду задумался, насколько мирными были те, казалось бы, хаотичные времена, он бы погрузился в тоску от того, что был так неблагодарен к этому миру. И вот теперь нынешний день — дни «после Учиха Обито», когда Годжо появляется в его доме. Редко это ради «Юдзи нужен напарник для миссии!», гораздо чаще — ради куда более зловещего и стрессового: «Представь, какая изменническая теория у меня на этот раз!» — Так жестоко, Нанами, — сказал Годжо с лёгкой насмешкой. — С тобой всегда что-то, — коротко ответил Кэнто. Годжо рассмеялся, но не так громко, как обычно. Звук прозвенел в домашнем уюте Кэнто странно: не настолько громкий, чтобы быть привычным смехом Годжо, и не настолько тихий, чтобы быть искренним мягким смешком. Что-то среднее, диссонансное, редкое. — Ты прав, — отозвался Годжо, когда смех стих. Он кивнул в сторону кресла. Выглядел так, словно он тут у себя дома, хотя это был диван Кэнто. Но Годжо так относился ко всему миру — словно это его собственность. — Устраивайся, Нанами. Сегодня нам многое предстоит обсудить. Кэнто умел распознавать предупреждения. А от Годжо услышать предупреждение — редкость, что делало это ещё тревожнее. Значит, услышанное ему точно не понравится. Он не знал, что может быть хуже обычного, но раз Годжо предупредил, значит, для его давления это будет катастрофа. Кэнто тяжело вздохнул, повесил пиджак на крючок — привычный ритуал. Любая видимость контроля нужна, хоть какая-то стабильность перед лицом урагана по имени Годжо Сатору. Особенно когда тот в таком настроении. Он сел в кресло, уже приложив руку к виску — готовясь к удару. Годжо улыбнулся, забавляясь его ранним раздражением. — Я пытался что-то узнать о семье Юдзи-куна, — начал Годжо, видимо, решив начать с самой простой темы. Он всегда так делает: сперва что-то лёгкое, чтобы усыпить бдительность. Но Кэнто давно раскусил эти игры. И всё же о Юдзи послушать стоило. По крайней мере, Итадори не из категории «Учиха Обито», и Кэнто куда охотнее услышал бы о мальчишке, чем о новой изменнической теории, которую Годжо наверняка припас, встретившись с тем проклятием. (Хотя Кэнто прекрасно понимал: Юдзи не останется «простым» надолго. Его положение уже само по себе ни капли не простое, и любые тайны, связанные с ним, в лучшем случае окажутся неприятными. Если честно, Кэнто не хотел знать. Король Проклятий — не его уровень. Он не хотел знать ни как, ни почему, ни кто за этим стоит. Это не его дело. Но Годжо, конечно, не мог удержаться и делился всем.) — К сожалению, о семье Юдзи-куна известно немного, — произнёс Годжо. — Отец был самым заурядным человеком, мать — маг, но не какой-то особой важности. Кэнто и сам бы так предположил: если бы мать была выдающейся, кто-нибудь бы давно о ней знал ещё до того, как Годжо начал копать. Многие маги и так проходят мимо внимания, если только не представляют собой нечто исключительное. — Странно, правда? — продолжал Годжо. — Как это Юдзи-кун оказался таким необычным, если его родители — такие скучные. Жёстко, но для Годжо «исключительность» всегда измерялась высоченной планкой, до которой немногие могли дотянуться. Для него даже те, кого Кэнто считал бы достойными, выглядели всего лишь обыденными. Такова уж жизнь, когда сидишь на вершине мира, куда добираются единицы. — Значит, ты хочешь сказать, что Итадори — аномалия, — сухо констатировал Кэнто. Годжо кивнул. — Он один из тех редких магов, что рождаются с уникальным телом. Особенно учитывая, что он не имеет связи ни с одной большой семьёй дзюдзюцу — всего лишь сирота от пары самых обычных, скучных родителей. Кэнто проигнорировал мелкое оскорбление в адрес родителей Итадори. Эту битву он давно уже проиграл. Годжо всегда говорит, что хочет, и переучивать его поздно. Даже если бы его наставник по этикету бился до конца, всё равно Годжо бы всё разнёс. — Конечно, это само по себе редкость, но не особая, — продолжал Годжо. Он поднял палец. — Но если добавить ещё один фактор… Учиха Обито. И снова началось. Кэнто чувствовал, что скоро у него выработается какой-то условный рефлекс на это имя. Может, он уже есть. В одно мгновение его охватило сильное, чужое утомление — будто из вен вытянули энергию; по спине пробежал холодок предчувствия беды; в ушах зазвенел призрак крика: «Представь себе это, Нанами!» Пожалуй, для него уже слишком поздно. — Их прошлое совпадает, — начал Годжо, поднимая второй палец, будто сравнивая обоих. Кэнто совсем не нравилась эта параллель между Итадори и Обито, но было уже поздно. Главное, чтобы у него не начался условный рефлекс ещё и на имя Итадори — это было бы катастрофой. — Оба — сироты от пары ничем не примечательных родителей, умерших задолго до того, как они могли их запомнить. Оба были такими же обыденными, как и их родители. Пока, конечно… — Годжо замолчал ради драматической паузы. Кэнто снова подумал, что наставнику по этикету стоило постараться ещё чуть-чуть. Может, тогда был бы шанс. Хотя, скорее всего, нет. — Пока они не стали сосудами для чего-то, от чего им вообще не следовало бы выжить. И уж точно не стоило бы оказаться в состоянии контроля. Снова что-то тягостное поднимается в животе Кэнто. Юдзи было всего пятнадцать, Учиха Обито — и того младше. Они должны были погибнуть в тот день, отмеченные как очередная печальная случайность этого мира. Или же — вовсе не случайность, если речь идёт об Учиха Обито. И Кэнто всё сильнее начинает ощущать, что и история с Юдзи тоже не так уж случайна. — Есть ещё один интересный момент: они стали сосудами намного позже своих сверстников, — продолжил Годжо. Кэнто вспомнил эту деталь. Чем моложе сосуд — тем лучше он подходит. Причина чудовищная, но в мире дзюдзюцу она звучит логично. Кэнто понимал эту извращённую логику, даже если она и вызывала у него отвращение. Кэнто не хотел думать о том, какую ношу пришлось нести этим детям. Намного тяжелее, чем та, на которую они были рассчитаны. О злобе, в которую они погрузились в таком юном возрасте, — о том, как их разум переплёлся с проклятием, до неразличимости, где начало и где конец. Маги и так безумны по природе, а Кэнто даже представить не хотел этих детей, уже в раннем возрасте окрашенных в цвета проклятий. Он не хотел воображать, как их разум ломался, во что он превращался в зрелости, каким оружием они становились. Но он чувствовал, что к концу всего этого узнает всё равно. — Ещё одна аномалия, которая совпадает, — заметил Годжо. Ещё один знак того, что история повторяется. Что именно повторяется — Кэнто знать не хотел. Всё это было слишком далеко за пределами того, на что он подписался, возвращаясь в мир дзюдзюцу. Что-то огромное разворачивалось перед ними, и нити этой тайны Годжо вытягивал своими нарочито небрежными пальцами. Годжо, разумеется, не мог оставить всё как есть. Но в таком деле Кэнто даже не мог винить его за эти выходки. За кулисами мира дзюдзюцу явно назревало нечто жестокое и великое. И что бы это ни было, это следовало остановить. Редко когда замыслы, связанные с Королем Проклятий, можно было сбросить со счетов. Было бы слишком безответственно пустить это на самотёк. — Так мы возвращаемся к тому, о чём говорили прежде. Но теперь, в отличие от прошлого раза, мы знаем чуть больше о происхождении Юдзи-куна и о том, как оно совпадает с историей Учиха Обито, — продолжал Годжо. — Думаешь, то, что их родители были в тени, тоже совпадение? Ответ был очевиден. Если и Обито, и Итадори были созданы ради чего-то, тогда, естественно… — Нет, — заключил Кэнто мрачно. Его губы сжались в напряжённую, строгую линию. Тяжесть этого вывода давила на него. Он уже испытывал это чувство раньше, во время их предыдущей встречи, но от этого ощущение не стало менее ужасным. История рушилась на них, и всё указывало на какой-то грандиозный замысел, растянувшийся, возможно, на десятилетия или даже века, — а они даже не подозревали об этом. Теперь совпадений стало больше, и они казались слишком явными. Но что думать, если два кусочка из разных пазлов вдруг так идеально сходятся, что выглядят частью одного? Что думать, если истории переплетены так тесно, что детали совпадают, словно это одна и та же история? Написанная одной рукой. Созданная одной волей. История переписывается, воплощаясь в мальчике, несущем в себе наследие проклятия, о котором он не должен был даже знать, не то что повторять. Но их шаги ложились след в след. И на этот раз конец предвещал лишь бедствие. Это не будет тихая развязка, не будет тот финал, которого все хотят. История разворачивалась прямо перед ними. Нужно было остановить её, пока она не завершилась — но в этот раз, возможно, к совершенно иному исходу. — Если ключевое слово здесь «связь», — продолжил Годжо. — Тогда, несомненно, загадочные родители должны иметь к этому отношение. Кэнто кивнул, чувствуя то же самое. — Родство — вот на что намекал Рёмен Сукуна. — А это, естественно, касается крови между родителем и ребёнком, — сказал Годжо. — Родителей, которые таинственным образом оба умерли до того, как ребёнок успел хоть как-то их запомнить. Ещё одно совпадение. Эта точка в их истории. На вид безобидная деталь. В этом мире полно сирот, слишком много. А в прошлом их было ещё больше. Но суть не в этом. Важно то, кем они стали. Какую роль сыграли их родители — или не сыграли вовсе. Важно то, что о родителях осталась лишь короткая сноска в истории — пустая и обыденная. Они умерли тихо и просто, исчезнув из жизни ребёнка, не успев ничего в ней сформировать. И остался один необычный ребёнок, и одна разворачивающаяся история. — Возможно, они действительно были обычными и просто несчастливыми, — предположил Годжо, хотя Кэнто прекрасно понимал: сам он в это не верит ни капли. — Но я думаю, что в их рождении и родителях кроется кое-что важное. Именно в этом ключ. Их происхождение — и Юдзи, и Учиха Обито. Если их создали ради чего-то большего, значит, кто-то их создал. Кто-то, кто был больше, чем пара обычных, скучных родителей. — К слову, — начал Годжо, будто бы заводя новую тему, но Кэнто этому ни на секунду не поверил. — Был же в истории тот знаменитый эксперимент, верно? Годжо говорил с любопытством, почти вопрошающе, но Кэнто знал его лучше. В памяти сразу зашевелилось что-то тяжёлое, и прежде чем он успел остановиться, его губы уже произнесли: — Ты же не имеешь в виду… — Именно это я и имею в виду. — Улыбка Годжо стала хищной, тёмной, как у чеширского кота. — Камо Норитоси. Имя отозвалось в голове Кэнто ещё до того, как он его услышал. Каждый маг знал эту историю. Это было пятно на клане Камо, которое до сих пор не смыто. Тень Камо Норитоси до сих пор нависала над кланом, ведь он был и учёным, и чудовищем. Его открытие было велико, но методы, которыми он его добивался, — куда более отвратительны, чем мог представить кто-либо. Результаты его чудовищного эксперимента до сих пор покоятся в проклятом хранилище Токийской школы Дзюдзюцу, скрытые техникой Тенгена. То, что пришлось пережить той женщине, было чудовищно. Сам эксперимент оказался столь невообразимо мерзок, что даже древние кланы дзюдзюцу едва смогли его переварить. Это само по себе говорит о масштабе его чудовищности. Кэнто не мог представить, как можно сделать такое с человеком. А уж повторить это девять раз — и вовсе. Он не мог представить того, на что намекал Годжо. — Не может быть, — сказал Кэнто, ощущая странное чувство нереальности. Будто земля под его ногами стала зыбким песком вместо твёрдой почвы. Губы Годжо изогнулись в другой улыбке, предвкушающей его ответ. — Нанами, потешь меня. Брови Кэнто сошлись, разум метался, но безрезультатно. — Что ты предлагаешь? — Над чем экспериментировал Камо Норитоси? Ответ сорвался прежде, чем Кэнто успел обдумать его. Слишком уж очевиден он был, слишком известен тот эксперимент. — Слияние проклятого духа и человека, чтобы создать потомство. Не может быть… мысль казалась почти невозможной. — Верно. Камо Норитоси экспериментировал, как создать детей от проклятия и человека. Но он потерпел неудачу. — Он потерпел неудачу, — повторил Кэнто, не понимая, куда ведёт этот разговор. В голове шумело, будто что-то раскрутили и бросили разматываться, вывалив на него откровение. — Вместо детей он создал проклятия, — сказал Годжо. — Все девять отпрысков оказались проклятиями, и лишь первые трое были действительно сильными. Эта часть была общеизвестна. Все плоды этого «союза» оказались проклятиями. Проклятые утробы, так и не раскрывшиеся, запечатанные и оставленные гнить в вечности хранилища Великого Мастера Тенгена. Камо Норитоси просто отрёкся от всего этого, как только его любопытство было удовлетворено. На этом история и закончилась. По крайней мере, так гласила легенда. Но теперь… — Ты задумывался, что бы случилось, если бы союз дал на свет человеческого ребёнка? Если это был союз проклятия и человека — и он привёл к тому, что ребёнок оказался человеком, а не проклятием, то это означало бы лишь одно… — Родство, — наконец произносит Кэнто. Ключ и замок. — Верно, — кивает Годжо. Его выражение радостно, но этой радостью что-то вывернуто. — Рождённый таким образом, он становится врождённым сосудом для того проклятия, что его породило. У Кэнто гулко стучит в висках — что-то грязное, безотрадное. История, написанная кровью женщин и детей. — Ты хочешь сказать, что и Итадори, и Учиха Обито были созданы от Рёмена Сукуны и Учиха Мадары, — констатирует Кэнто почти шёпотом. — Обычной кровной связи мало; дальнего родства недостаточно, — объясняет Годжо. — И где же мы тогда оказываемся? Отцовская связь. Кровью скреплённая. От отца к ребёнку — самая насыщенная из возможных связей, если не считать близнецов. Двое сирот, ничего толком не знавших о своих родителях. Пара родителей, слишком рано проглоченных несчастливой судьбой. В итоге истина теряется во времени. Теряется, потому что оба родителя умерли прежде, чем кто-то успел заметить аномалию в их ребёнке. А когда судьба постучалась в дверь, было уже слишком, слишком поздно искать ответы. Теперь же остались две пары совершенно обычных родителей. Совершенно заурядных, совершенно забывчивых. В гуще событий кто о них вспомнит? Кто поставит под вопрос их личности? Кто мог бы вообразить, что ребёнок был не их кровью, а рождён чем-то совершенно иным? Кто мог бы вообразить, — думает Кэнто, чувствуя, как пересыхает горло. — Кто мог бы вообразить, что невинный ребёнок перед ними рождён самым табуированным союзом — рождённым от проклятия и человека. — Возможно, Камо Норитоси случайно повторил эксперимент кого-то из прошлого, — задумчиво произносит Годжо. — А возможно, он шёл по этим шагам намеренно. Глаза Кэнто прищуриваются. — Ты хочешь сказать… — Его опыты были не праздным любопытством, а попыткой воссоздать нечто, — отвечает Годжо. — А именно сосуды. Камо Норитоси — самый одиозный человек в истории дзюдзюцу. Сосуды — одна из кровавых тайн мира магов. Их пересечение… Едва ли к добру. — Это лишь моя догадка, но Камо Норитоси создал девять проклятых утроб в сумме, — Годжо опирает подбородок на костяшки пальцев; лицо его задумчиво. — А мотивы были вычеркнуты из записей, и всё списали на больное любопытство. Девять проклятых утроб. Девять… — А что если дело было не только в любопытстве, а в целенаправленности? — спрашивает Годжо, уже имея ответ. — Девять проклятых утроб — девять сосудов. Девять проклятых утроб, девять сосудов. Сюжет соткали. Насильственная попытка вновь заставить историю повториться. К счастью, её ждала одна лишь неудача, и всё же… — Камо Норитоси действовал в эпоху Мэйдзи, так что предлагаю иную мысль: записи о сосудах ещё существовали при его жизни, но вскоре их уничтожили, чтобы не допустить повторения — и эксперимента Камо Норитоси, и явления сосудов в целом. Брови Кэнто сходятся, вопрос готов сорваться с языка. — Зачем? Губы Годжо изгибаются во что-то острое, хищное. Край лезвия. Они подбираются к чему-то большому, ужасному. Кэнто чувствует это в воздухе, в осанке Годжо, в его взгляде, в смешке. — Что именно стало с девятью сосудами во времена Учиха Обито? Хочешь угадать, Нанами? Голос Годжо мягок, тянуч, почти жесток. — Предположу, ничего хорошего, — осторожно отвечает Кэнто. Ничто в этой истории не намекало на иное. — И будешь прав, — кивает Годжо, довольный тем, как легко Кэнто пришёл к выводу. — Чтобы понять, что с ними случилось, нужно проследить путь одного из сосудов — Учиха Обито. И снова это имя. Ещё несколько месяцев назад чужое, теперь же прижилось в речи Кэнто и пустило в ней корни. — Учиха Обито, насколько мы знаем, родился самым обычным ребёнком. Вопросы происхождения оставим на потом. До своей смерти в тринадцать лет он ничем особенным не выделялся — погиб из-за какого-то инцидента: половину тела ему размозжило, а затем снова собрали, когда сделали сосудом для того, что он, по идее, не должен был пережить. Короткая сводка, но от неё не становится легче. Кэнто всё равно ощущает тихую скорбь по мальчишке, который оказался там, где ему не следовало быть. — Дальше всё должно было пойти ровно: мы предполагали, что он провёл остаток дней в тренировках или вроде того — под присмотром клана. Что всё пойдёт гладко, хотя и неспокойно. Мы предполагали, что он маг, предполагали, что он тянулся к добру, несмотря на своё положение, что сломался он только потом — после падения клана и собственной смерти, но… Что-то надвигается — смертельно острое, разящее. Похоже, они подходим к тому, ради чего всё это и затевалось. Кэнто почти уверен: ему не понравится то, что он услышит. Может, стоило бы остановиться сейчас — и они оба были бы счастливее. Но они не останавливаются. Губы Годжо приоткрываются, и он говорит: — Это было неверно. Учиха Обито стал проклинателем, — губы Годжо растягиваются в неприятную улыбку. — Спустя всего несколько месяцев после того, как стал сосудом. Ему было тринадцать. История разворачивается, ткань сюжета тянется дальше… — Ему было тринадцать, и он хотел изменить мир. Что меняют несколько месяцев? Что должно было произойти, чтобы мальчик за это время прошёл путь от мага — к мёртвому — к кроклинателю? — Почему? — спрашивает Кэнто, заранее боясь ответа. Он чувствует: услышанное ему не понравится. Учиха Обито было тринадцать. Что-то в нём сдвинулось так мощно, что он решил отвергнуть всё и стать проклинателем в таком возрасте. Что-то случилось — и это было не его собственная смерть. А что именно… Кэнто страшится ответа. Ответа, который способен превратить мага в проклинателя. — Почему? Что ж, Нанами, — это начинается с Нохары Рин и заканчивается Хатаке Какаши.

***

Их взгляды встречаются: синий против чёрного. Синий против красного. Когда-то, тоже, эти пары глаз должны были встретиться на том поле окончательности. Там, где был сделан выбор — и все они остались живыми лишь для того, чтобы тонуть в его последствиях. Когда-то, тоже, Учиха Обито должен был смотреть на Хатаке Какаши так же, как сейчас, — в тот миг, когда Хатаке Какаши убил Нохару Рин и разрушил мир Учиха Обито вместе с этим. Но история не начинается там. Никогда не начиналась. То — конец. Понимаете, это конец истории Учиха Обито. Она завершается алым цветом крови, расцветающими глазами и рушащимся вокруг миром. В тот день мир Учиха Обито закончился. Но разрушение началось гораздо раньше. Чтобы рассказать всё как есть, они должны вернуться. Вернуться к началу. К более простому миру, к более счастливому времени. Вернуться туда, где всё ещё не было приведено в движение. В мир, который был куда добрее, но всё же недостаточно добр. В мир, где был всего лишь мальчик-сирота, девочка, которую он любил, и мальчик, которого он считал соперником, и всё же тянулся к нему. Начало: Нохара Рин.

***

— Всё началось с Нохары Рин, одной из напарниц Учихи Обито. Но до этого она была его одноклассницей. А ещё раньше — его подругой. Это имя он слышал и прежде. Но никогда оно не звучало так важно, как сейчас. — Она относилась к нему с добротой, в отличие от большинства. Она была магом гражданского происхождения, и для Учиха Обито…

***

Некоторое время они не произносят ни слова. Истина оседает между ними тяжёлым покрывалом, давит, лишает дыхания, оставляя только зияющую пропасть, которую не заполнить словами. Она оставляет трагедию, не произнесённую вслух, но ощущаемую кожей Сатору. Натянутая нить, которой никогда не было, но которая теперь тянет их истории друг к другу — проклятие. Это судьба, пусть и в её самой извращённой форме. Нить, сочащаяся кровью. Передаваемая из поколения в поколение, оставленная без узла, без соединения с другой. До Сатору. До этого момента. Между ними витает странное напряжение. Почти осязаемое, почти реальное. Что-то было сломано, и теперь осколки лежат у их ног. Возврата нет. Всё, что остаётся — это падение. Но, возможно, они могут отсрочить его хотя бы на мгновение. Лишь для того, чтобы оживить девочку снова — хотя бы в словах. Чтобы её история прозвучала, чтобы её знали за пределами воспоминаний призрака. — Кто она была, «Рин»? — спрашивает Сатору. Город раскинулся перед их глазами — мирный и тихий, совсем не похожий на ту историю, что сейчас ткалась, на ту жестокость, что вскоре будет поведана, на трагедию, что вот-вот станет явной. Он спрашивает это в тишине ночи. Нет иного времени, чтобы спросить, кроме как сейчас. Прежде чем всё случилось. Прежде чем Учиха Обито расскажет о её смерти и обо всех её грязных подробностях. Если и был момент узнать, кем была «Рин», узнать, какой она была за пределами своей трагедии, — то это именно сейчас. Сейчас, в тихом угасании, зная лишь, что она умерла, но ещё не зная как. Не зная ужасающих деталей. Пока нет. Есть лишь знание, что она умерла, и что её смерть не была мирной. Она умерла и оставила после себя связь, навсегда разрушенную, и одного человека — безумного от горя, а другого… Ну что ж, это они ещё увидят. Конец Хатаке Какаши. — Рин была доброй. Она подружилась со мной, когда вокруг было полно куда более «подходящих» людей, — произносит Учиха Обито. Его голос мягкий, лишённый силы. Будто он касается крыльев бабочки и надеется, что они не рассыплются. Будто он проводит пальцами по поверхности озера, стараясь не задеть отражение луны, чтобы не разрушить его рябью. — Она держалась рядом, несмотря ни на что, всегда поддерживала меня — даже когда всем было очевидно, что я безнадёжен и ни на что не способен. Сатору теперь задаётся вопросом: что бы они подумали? Он смотрит на Учиху Обито и не может представить его «обычным». Он видит перед собой только последствия того, что должны были видеть «Рин» и Хатаке Какаши. Он видит лишь результат, а не то, из чего он был сложен. У него не было этой возможности. Он родился слишком поздно, чтобы стать свидетелем метаморфозы Учихи Обито. Даже со своими Шестую Глазами он видит только мужчину, созданного всеми этими выборами, всей этой гнилью и жестокостью. Он не видит мальчика, жаждущего, чтобы кто-то поверил в него. Не видит мальчика, которого оберегали двое друзей, ещё не знавших, что такое смерть. Не видит мальчика до того, как появился тот Учиха Обито, которого изгнал Хатаке Какаши. Это похоже на то, как если бы слышал только третью часть симфонии. Финальную. Без первых двух. И не имеешь шанса услышать их вживую. Ему этого не дано. Всё, что остаётся, — слушать отголоски музыки в словах, в выцветших нотах. — Она звучит как нежный человек, — произносит Сатору, не найдя иного. — Она такой и была. Сатору понял тогда чувства, о которых ему даже не нужно было рассказывать. Он видел это в тишине глаз Учиха Обито, в мягкой линии его губ, в том, как нежно произносились слова. Он понял тогда, что, несомненно…

***

— Она была хорошей — её стоило беречь, — говорит Годжо. Его голос далёкий. Кэнто слышит слабую тень чего-то ещё, будто даже Годжо не верит своим словам, будто ему и самому трудно было их произнести.

***

Сатору никогда ещё не видел такого выражения у Учиха Обито. Не такой мягкой воспоминательности. Для Учиха Обито «Рин» незабываема. Она — мягкость, укоренившаяся в его памяти, поселившаяся там навсегда. Он не разрушил её, даже после всего. Даже после. Она там — последние следы того мальчика, которым когда-то был Учиха Обито. Сатору видит его нежность к ней. Она проявляется ясно, это одно из самых сильных чувств, что Учиха Обито показывал, и Сатору стал его свидетелем. Остатки чего-то, что когда-то было прекрасным, а теперь живёт лишь в памяти Учиха Обито — ярко и ясно. — Сколько ей было лет? — спрашивает Сатору. Это ответ, который он не уверен, что хочет услышать. Но он знает: должен. Если хочет понять, как это отразилось на Учиха Обито, насколько короткой оказалась её жизнь, насколько тяжёлым было её кровавое бремя для Хатаке Какаши. Сколько ей было лет, спрашивает Сатору. И сколько лет было тебе? — Ей было тринадцать, — отвечает Учиха Обито. Его слова пропитаны горем, осуждением и тысячью других, сложнейших эмоций. — Всего несколько месяцев после того инцидента. Вот оно. Тринадцать. Всего лишь подросток. Всего лишь ребёнок. Тринадцать — ещё не достигнув порога взрослой жизни. Лишь на полпути по лестнице. Тринадцать — ещё даже не ступив в старшую школу. Тринадцать — ребёнок, которого вынудили повзрослеть раньше времени. Тринадцать — тот же год, когда впервые умер Учиха Обито. Им было всего тринадцать. Хатаке Какаши было лишь двенадцать. Какая трагедия. Они были лишь детьми. Лишь детьми, брошенными в самую гущу. Шли дорогой, которая стала бы тяжёлым испытанием даже для взрослых, а уж для детей без поддержки — и подавно. Они должны были только-только пойти в среднюю школу. Они не должны были переживать такую трагедию в самом начале жизни. Но они пережили. И теперь остаются лишь вопросы: как, почему — и… Что случилось потом?

***

— Ей было тринадцать, когда она умерла, — говорит Годжо. Его голос далёкий, мрачный, тот самый, что он оставляет для своих учеников и по-настоящему серьёзных вещей. И это — именно одна из таких вещей. Кэнто чувствует то же самое. Волна тошнотворной тоски обрушивается на него. Ещё один ребёнок мёртв в тринадцать. Вся жизнь впереди — и всё оборвалось. Всё кончилось лишь потому, что их слишком рано, слишком поспешно бросили на поле боя. Она умерла в тринадцать. И не вернулась. Хайбаре было семнадцать. Она была на четыре года моложе, когда умерла. — Но на этом история не заканчивается, — говорит Годжо. — Потому что, к несчастью, умерла она не от проклятия. По позвоночнику Кэнто пробегает холодок. Леденящий, парализующий. От самого намёка в словах Годжо. Конечно же… нет. Но он уже чувствует: всё не так просто. Конечно нет. Когда дело касается Учиха Обито, ничего не бывает простым.

***

— Что случилось? — наконец спрашивает Сатору. Рывок за нити — хочется, чтобы всё расплелось. Пусть сейчас, когда затишье позади, а мир — внизу, далеко. Он снова чувствует напряжение в воздухе. Натянутая струна, готовая лопнуть. Но не лопается. Вместо этого они задерживаются в тишине. Тишина уже не мягкая, не нежная. Она острая — почти жестокая. Между ними поселилось нечто: боль, грех, горе и тысяча прочих чувств, которые человек не способен вынести. Тысяча вещей, от которых любой бы сошёл с ума. И, возможно, кто-то сошёл. Осколки лежат у их ног. Осталось только падать. Осталось лишь засвидетельствовать всё — всё, что делает Учиха Обито тем, кто он есть; всё, чем является Учиха Обито. Остроту, жестокость, ярость. Муку, горе, траур. Безумие. Всё — до последней капли. — Кири был в конфликте с нами, с нашей фракцией, — рассказывает Учиха Обито. — Они были отчаянны, ослаблены. Им казалось, что нужно что-то предпринять, иначе всё будет потеряно. Кири — снова — фракция беспощадности. Сатору уже чувствует: их «решение» не могло быть приятным. Фракции порой вступают в конфликты. И часто — насмерть. Когда-то кланы Годжо и Зэнин громко соперничали — Шесть Глаз против Десяти Теней. Оба — чтимые главы кланов, оба — могущественные, оба — на вершине мира. Оба пали в схватке. Битва была катастрофой, длилась долго. Они убили друг друга. Сражение без победителя, оставившее оба клана зализывать раны. Кланам не привыкать к насилию — тем более, друг против друга. Всё ради силы, статуса или, в прежние времена, ради ресурсов. — У них не было сосуда для Санби: прежний джинчурики умер за несколько лет до того, но, к их «счастью», Санби успел переформироваться, и они придумали план — первый и последний в истории, — продолжает Учиха Обито; в его лице есть что-то острое. Что-то вроде осуждения и ненависти. Злоба таится под словами, будто он не может не выставлять их грехи так же, как свои собственные. — Они решили намеренно запечатать Санби нестабильной печатью в сосуд, которому не суждено продержаться. Сатору хмурится, перебирая варианты. — Зачем? — У них не было времени растить нового сосуда, так что они решили выпустить Санби у нас, в деревне, чтобы тот устроил хаос. Кровь Сатору стынет. Бомба — по сути. Должна была взорваться прямо в их столице, смести всё — тактика и зверская, и всё же… — Это не имеет смысла, — возражает Сатору. — Как этот сосуд вообще туда попадёт? Сатору предполагает: безопасность — ключевой фактор. К тому же — слои барьеров и завес в военное время. Даже в мирные дни у каждого клана есть барьеры, а уж в конфликт — тем более. Это не так просто… если только… — Им не нужно было проникать. Если сосуд «свой», его и так заберут. Подтекст этого… — Если это один из наших, его же и так вернут без шума. До Сатору доходит. Абсолютная, запредельная жестокость — что это значило для «Рин». Ей всего тринадцать, думает он отстранённо. Странно скорбеть о девочке, которой он не знал, но он всё равно выделяет ей молчаливый миг. Она заслуживает большего. Больше, чем судьба, что выпала ей. Она заслуживает большего, чем быть оружием, созданным, чтобы умереть. — Это была «Рин». Её они и взяли, — говорит Сатору. Вывод. — Они похитили её и сделали сосудом, — подтверждает Учиха Обито, голос сырой. — Она поняла их план, но времени не было. Какаши был там — чтобы вернуть её. Отдельные события, отдельные решения — и всё складывается в неизбежную трагедию. Сатору видит это. Возможно, девочка убедила Хатаке Какаши убить её. Возможно, он и сделал это. И, возможно, так и легли кости. Но… — Они и не пытались сражаться с ним всерьёз: им было нужно, чтобы он забрал её. И она знала: если вернётся… — голос Учиха Обито резок, почти отчаян. Будто он заранее видит её конец и не хочет смотреть дальше. Но плёнка крутится — беспощадно, неизбежно. — Она умрёт. Она принесёт разрушение. Учиха Обито глубоко вдыхает. — Она поняла тогда: у неё только один выбор.

***

— Выбора у неё почти не было — разве что два, — тихо говорит Годжо. — Умереть сейчас или умереть, когда её доставят домой. Два выбора — оба заканчиваются её смертью. Что это за «выбор», который вешают на девочку тринадцати лет? Что это за «выбор», который её заставляют сделать? У Кэнто не укладывается в голове. В тринадцать у ребёнка высшие «дилеммы» — признаться ли в симпатии, в какой кружок записаться, с какими друзьями водиться. В тринадцать переживают из-за мелкой ссоры, из-за контрольной, из-за того, какого роста вырастешь. Не выбирать способ собственной смерти. Не думать о своей смерти и её последствиях. Не делать такой выбор. И не попадать в ситуацию, где приходится его делать. Не стоять перед выбором — и не знать, что он так ясен. Смерть — или смерть. Никакого выхода. Никакой «второй опции». Только выбор меньшего зла, меньшего разрушения. Так или иначе — она умрёт. Её единственный выбор — когда и сколько людей унести с собой. Невозможное решение. Даже взрослым оно не по плечу. Почти невыполнимо. Как выбрать, как умереть? Как решиться, зная, что умрёшь в любом случае? Как сделать выбор, когда оба финала — твоё имя на холодной плите? Ей было тринадцать. Первый год средней школы. И она сделала этот выбор — зная, что навсегда останется тринадцатилетней.

***

— Она не могла умереть своей рукой, — продолжает Учиха Обито, рисуя перед глазами Сатору грязное полотно. Историю, где тринадцатилетних посылают на смерть ради замыслов тех, кто далеко выше их по чину. Главное решение уже принято за них, а до низов докатился лишь пустынный, отчаянный выбор — когда умереть. — Даже этого она не могла — из-за печати. Это гниль мира дзюдзюцу. Выбор никогда не принадлежал ребёнку. Будь у неё выбор — настоящий — там был бы путь к жизни. Жизни дольше тринадцати лет. Но решение приняли за неё. Приняли те, кто прожил больше тринадцати. Если бы это были его ученики, Сатору уже представляет, что бы они выбрали. Нетрудно. Они хорошие дети. С идеалами такой силы, что ему порой кажется, будто те способны осветить хоть что-то в этом прогнившем, сером мире. Мегуми — выбор понятен. Он рационален; своей жизнью жертвует легче всего. Юдзи — почти так же. Не то чтобы рвётся умирать — но готов, если это спасёт других. Нобара — сложнее. Упрямая, сильная. Спорила бы до конца, искала третий путь. Но если выхода нет — сделает выбор. Каждый день они бегут навстречу смерти. Сатору остаётся надеяться только на одно: чтобы их дорога закончилась намного, намного позже — чем сейчас. По крайней мере, им уже больше тринадцати. Но утешение — ледяное. — Она знала, что её не убьют. Не с таким планом, — говорит Учиха Обито. Голос — истерзанный, будто рана так и не закрылась. Возможно, так и есть. Это из тех ран, что не зарастают правильно. Из тех, что оставляют метку в сознании. (Тусклые глаза, устремлённые в пустоту. Забвение. Холод кожи, ушедшей из тела. Волосы, распластанные за головой, окрашенные её кровью. То, как она умерла — улыбаясь. Она не услышала выстрела. Как он, должно быть, отозвался по усыпальнице — последним эхом. Кровь, стекающая по виску — вниз, вниз, вниз. Портрет смерти Аманай Рико. Образ, который Сатору не забудет, даже если захочет. Образ, который не забудет и Сугуру, даже если захочет.) — Там был только Какаши. Он не хотел её убивать, — говорит Учиха Обито — приговором. — Потому что я просил его защищать её. Я взял с него обещание — в тот раз, когда думал, что умру. Ещё одно проклятие. Ещё одно… — Не знаю, что было между ними в тот миг. Знаю лишь, что она приняла решение. И сама бросилась под один из его ударов, нацеленных на врага. Ещё одно проклятие, положенное на Хатаке Какаши. Ещё один обет, который он не сумел сдержать. Он был сильнейшим, таким одарённым — и всё же. В каждой ключевой точке жизни кажется, что он провалился. Может, так и есть. Когда тебе дано всё — ты не можешь ничего. Полотно из неудач — из неспособности сделать главное. От первой смерти Учиха Обито, до Нохары Рин, до второй смерти Учиха Обито… Всё — провал. Хатаке Какаши не справился ни разу там, где было важнее всего. Его Бесконечность защищала лишь его. Она дала ему всё. Но он не смог сохранить ни единого. Сатору не намерен идти той дорожкой. Уж он-то сделает больше, чем его никчёмный предок. Раз — и два — и… Третьего не будет. Он не подведёт Юдзи. Не может. Он справится. Его наследие не станет жалкой тенью предка. Он будет другим. Он не провалится. Не вот так. Он всё доведёт до конца. Он стал сильнее, лучше понимает людей. Он лучше своего предка. Он — тот, кто поставит точку. И тот, кто победит. История не повторится. Сатору этого не допустит.

***

Решение, рождённое отчаянием — чистой волей умереть и не стать обузой для своих товарищей. Сделав это, она, быть может, обрекла их всех. Но что тут было можно сделать? Выбор был невозможным. И, возможно, когда она увидела единственный шанс… Она его взяла. Кэнто не в силах постичь, что она думала. Не в силах постичь её решения. Не в силах понять, как можно было выбрать смерть от руки напарника. Он не может этого постичь. Тринадцать — и смертный приговор, при этом ещё и обязанность выбрать, как его приведут в исполнение.

***

— Я пришёл тогда и увидел, как Рин умирает — с рукой Какаши, пробившей её грудь, — говорит кто-то, в ком ещё дрожит отголосок некогда такого сырого, первобытного горя, что оно могло бы породить проклятие особого ранга. Теперь время приглушило его, и всё же — оно по-прежнему ужасающе сильно. Только представить можно, что творилось тогда. Какой звук вырвался из горла Учиха Обито, какой вопль боли тряхнул его. Как звучало его сердце — о, какой это был звук — первозданного, животного разрыва. — Я опоздал. Она была мертва, и именно его рука нанесла удар. Он не может вообразить эту сцену. Учиха Обито врывается на место… Мрачное, траурное зрелище. Девочка, которую он так берег, — мертва от руки мальчишки, ради которого он уже раз отдал свою жизнь. Он не может представить, что творилось у Учиха Обито в голове. Безумие, горе, шок. Боль. Сатору встречается взглядом с Учиха Обито. Тёмно-красные зрачки, внутри — вихрь. Он отчётливо понимает: это здесь, это тогда… — Твои глаза пробудились, — произносит Сатору отстранённо. Учиха Обито кивает. Эти глаза… какой силы было то горе, чем оно их питало, питало, пока они не расцвели. Каково это — видеть такую сцену? Какое безумие рождается из этого? Несомненно, очень мощное.

***

Вторая ступень: свидетелем стать смерти того, кто тебе близок. Какой пир был для этих глаз. Какие эмоции в тот миг — Кэнто не в силах даже представить, каким пиршеством боли, отчаяния и ненависти это было. Учиха Обито было тринадцать, и его мир перевернулся — точнее, рухнул в самом основании. Дорога впереди — только к безумию. Дорога, окрашенная в алый — в цвет пылающих глаз. Прекрасный, смертельный, траурный красный. Честь и мука идут рука об руку. Как и безумие с силой. Кэнто не находит в себе вины для мальчишки. Не при таких обстоятельствах, не с той рукой, что досталась Учиха Обито. У него не было шанса. И лицемерием было бы винить его, пожалуй. Он не смог винить и Гето Сугуру.

***

— Я убил там всех врагов. Всех. И сделал так, чтобы им было больно, — говорит Учиха Обито. В словах таится злая, едкая удовлетворённость. Но этого мало. Теперь это лишь далёкий осколок некогда всепоглощающего чувства. Конечно, мало. Цена жизни так просто не платится. Учиха Обито это почувствовал. Он был не как Сатору. Он позволил рукам измазаться и нашёл в этом своё мрачное утешение — кровь тех, кто приложил руку к её смерти. — Я держал её на руках. Пальцами нащупал пульс на запястье, заглядывал ей в глаза, прижимал ухо к груди в надежде услышать сердце. Она была по-настоящему мертва, — какое же безумие должно было в тот миг воплотиться в Учиха Обито. Какое зрелище: весь в крови, он отчаянно прислушивается к пустому, нелюдимо-гулкому нутру груди — в поисках биения, которого нет и быть не может. — Тогда я подумал, что он прав: этот мир — ад. Сатору цепляется за слово. — Я должен был это исправить. Я знал, что должен, — голос Учиха Обито окрашен той самой одержимостью, что когда-то хотела перекроить мир под себя. — Мир, который заставляет Рин делать такой выбор… Мир, который заставляет Какаши убить её… Такой мир не должен существовать. Это голос обезумевшего. Мир разбит у ног, и он хочет склеить его — как умеет. Голос человека, чья жизнь необратимо изменена, и он ничего не может поделать. — Значит, я захотел создать новый мир — в котором Рин не придётся умирать, — говорит Учиха Обито, и в словах — такая выпирающая отчаянность, что она кровит. — Мир, в котором Какаши не придётся нести груз того, что он её убил. Ох, думает Сатору. Здесь — что-то важное. Учиха Обито не винит Хатаке Какаши. При всей ярости и ненависти, с которыми он говорил о тех, кто повинен в смерти Нохары Рин, ни разу он не направил их на Хатаке Какаши. Когда он произносит его имя, оно звучит мягко, траурно. В этом что-то есть. Там — мягкость, такая же светлая, как воспоминания о Нохаре Рин. Там — было чувство. Потому что сколько бы Хатаке Какаши ни проваливался… Учиха Обито, кажется, не ненавидит его за это. Он имел бы право ненавидеть, возможно, учитывая, как всё сложилось. Учитывая то проклятие, которым Какаши метил его судьбу. Но всякий раз он говорил о Какаши сложным тоном — смесью скорби и чего-то иного. Никогда ненавистью или презрением. Возможно, он не столько осудил Хатаке Какаши за провал, сколько хотел защитить его от него. От мира, который подвёл их обоих. — Такой мир не мог существовать в реальности, — говорит Учиха Обито. — Его можно воплотить только во сне. В мире грёз, где всё будет совершенным для каждого.

***

Кэнто бы назвал это фанатизмом. Безумием. Цель почти немыслима. Кэнто не в силах даже представить, как такое провернуть и как Учиха Обито собирался туда добраться. Откуда взялись эти идеалы — и куда они вели. Одно ясно: Учиха Обито не имел шанса против своей судьбы. С той кровью в венах, с теми глазами в орбитах, с тем, как он родился, как всё закрутилось… С тем, что он увидел — и что это значило. С тем, кого он встретил — и как тот на него повлиял. Шансов не было. Не когда…

***

— Как? — наконец спрашивает Сатору. Цель и средство. Мечта — и путь к ней. Что в конце концов толкнуло Учиха Обито на этот путь? Кто тянул за его ниточки — и к чему вёл? — Девять сосудов. То, что было запечатано в них, — говорит Учиха Обито. — Если собрать всё — мне обещали, что я смогу создать такой мир. На лице — боль, стыд. — Это была ложь. Всё, что за этим следует… Нет — Сатору не может остановиться сейчас. Остался ещё один вопрос. Один, но решающий, его необходимо услышать. — Кто это был? — спрашивает Сатору. — Кто сказал тебе, что этот мир — ад? Кто сказал, что исправить его можно лишь во сне? Кто, Учиха Обито, подпитывал твоё безумие? Улыбка — насмешливая, не Сатору — самому себе. Он размыкает губы и говорит: — Учиха Мадара.