Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Юта закончил третий черновик сообщения Нанами и параллельно вычеркивает детали одиннадцатой версии плана, который можно коротко озаглавить так: «Как уничтожить романтическую линию Годжо Сатору здесь и сейчас», — но готовым он себя не чувствует ни на йоту. Первые попытки черновика для Нанами состояли из: «Привет. Здравствуйте». Далее шёл подробный пошаговый алгоритм из третьего черновика его отчаянного плана. От чего Юта поспешно отказался — слишком тяжёлое первое сообщение для Нанами. У того, похоже, «слабые нервы» к подобным темам, а как любит говорить его учитель: «Нанамину нужен правильный первый шаг, чтобы вообще начать». — Но вы сами так не делаете, — спросил Юта. — О? Я? — ответил Годжо Сатору. — У меня свои методы, Юта-кун. Иными словами: Годжо Сатору давно перерос стадию «первого шага в дверь», потому что он просто выбивает её с ноги. Если подумать, Юта тоже испытал «эффект Годжо Сатору», потому что с этим человеком никакого «первого шага» не существовало — просто Годжо Сатору врывается и переворачивает твою жизнь. «Первый шаг» — техника для тех, кому от других что-то нужно; Годжо Сатору — не такой. Он — смерч, который врывается в дом, хватает ровно то, что ему нужно, и исчезает. Так Юта зачеркнул первый черновик. Выбрал мягкое: «Здравствуйте, Нанами-сан». Быстро набросал варианты заготовленных ответов на возможные реплики Нанами — все дорожки вели к четвёртой версии плана Юты. Ответы Нанами лежат в зоне прогнозируемого. Этот человек, если что и есть, то предсказуем. Это не оскорбление: Нанами — «по букве». Нанами следует определённым правилам — чаще тем, что совпадают с нормами вежливого общества, — насколько возможно. Кто-то назвал бы это достойным качеством (не Годжо-сэнсэй, у него своё мнение о «вежливом обществе»). С ним удобно работать, удобно планировать. И сейчас это огромный плюс для Юты. Всё шло идеально… пока Юта не вспомнил, что Нанами может сказать «нет». Или вежливо отказаться. Потому что Юта — не Годжо Сатору, и, возможно, придётся давить сильнее, чтобы распахнуть условную дверь Нанами ровно настолько, чтобы протолкнуть внутрь всю программу «Анти-Свахи», не оставив Нанами опции захлопнуть её перед носом. Или, как в реальности, оставить Юту «в прочитанных». Нанами — пугливый, заключает Юта. Подойти слишком мягко — он скажет: «Это ваша проблема», только вежливее, потому что тема далеко за пределами его оклада и грозит стрессом. Итог: Нанами взвесит «за» и «против» и исчезнет, потому что «иметь дело с дополнительной дозой Годжо Сатору» — один из самых тяжёлых минусов, какие только можно вообразить для Нанами. Юта это видит по рассказам, которые его учитель время от времени роняет про Нанами. Предсказуемо до боли. Юта уже представляет: этот человек мечтает отключить мозг при упоминании Годжо Сатору, а идея «Годжо Сатору и романтика» спугнёт его окончательно. Да, в данном случае враг Юты — его учитель. Но это не мешает Юте помнить важную информацию, которую тот разбрасывает. «Знай врага» и всё такое. И вот Юта сидит и составляет третий текст Нанами. Ему нужен союзник в час тьмы. Одноклассники — мимо: они о всей этой затее не в курсе. Юдзи — тоже нет. Юдзи предсказуем: он восхищается их учителем. Что Юта понимает — он и сам восхищается. Но сейчас восхищение надо отставить в сторону — при виде перспективы, что Годжо Сатору войдёт в семейное древо и станет «родственником по браку». А это вопрос, который Юдзи пока не осознаёт. Юта уважает этого человека, восхищается — да, испытывает тёплые чувства — чаще всего; но в жизни есть вещи, на которые уважение, восхищение и симпатия не распространяются. Романтические наклонности твоего учителя к твоему предку — как раз из таких. Возможно, Юдзи бы понял, если бы Юта сказал что-то вроде: «Представь, что твой дед вернулся мёртвецом-проклятием, а Годжо-сэнсэй строит ему глазки». Этот план тоже зачеркнули. Во-первых, у Юты есть совесть. Дед Юдзи — слишком близкая тема, чтобы размахивать ей без тени вины. Юта ещё не настолько потерял берега, чтобы использовать недавно умершего родственника в качестве примера — даже если Юдзи поражающе спокойно относится к своему свежему статусу сироты. Юта клянётся, он слышал, как его кохай отпускает фразы уровня: «Ага, мой дед вот так делал — и умер в палате, где кроме меня никого». Это не обида — просто голый факт, отчего вся столовая синхронно моргала, а потом коллективно решила: «Да, это тема, которую мы трогать не будем». У Юдзи такое случается. Он прямолинеен там, где не стоит: что он сирота; что ухаживал за больным дедом в конце средней — начале старшей школы; что дед умер одиноким, вероятно, грустным, полным сожалений — и завещал Юдзи «так не делать». Юдзи произносит такие вещи с важностью человека, который рассказывает о походе к автомату с газировкой, а не о трагедии. (Есть ещё вся история с Сукуной, которую Годжо-сэнсэй без предупреждения выгрузил им на головы. Юта до сих пор не знает, как это переваривать. Тема жужжит в голове, как зубчатый зазор, который не закрывается. Но он держится лучше, чем трое других членов неофициального «исторического клуба»: Нанами, Идзити и директор Яга. Из троицы хуже всех справляется директор Яга. Нанами и Идзити, вероятно, провели дома «солидный час» смесью кризиса среднего возраста и экзистенциального. Но, зная обоих, Юта уверен: они решили переложить это на высшую инстанцию. Эта «инстанция» — директор Яга, формальный начальник Годжо-сэнсэя. По статусу только — реальной власти над Годжо-сэнсэем у него нет. Уволить он его не сможет — Годжо-сэнсэй либо откажется от увольнения, либо на следующий день сам себя «переназначит». Формально, однако, директор Яга — начальник Годжо-сэнсэя. Значит, Нанами и Идзити решили, что большие проблемы — в его папку. Юта посылает директору Яге слова поддержки, да ещё заглянул с букетом и фруктовой корзиной. Эффективно ли? Кто знает. Но попытка засчитана. Маки задала вопрос про «подарочную активность». Быстро закрыт ответом Юты: — Годжо-сэнсэй. Маки не уточняла. Она живёт по кодексу: «Годжо-сэнсэй — мистическая сущность, которая явится, стоит его назвать или даже подумать». Маки старается не делать этого за пределами занятий. Работает ли? Наука не проверяла, но Маки уверена — Юта ей верит. Может, поэтому Годжо-сэнсэй так часто материализуется в его жизни, — размышляет Юта.) Во-вторых, этот сценарий попросту нереалистичен: «охотничьи угодья» Годжо-сэнсэя не распространяются на прадедов +/- восьмого колена. У человека есть стандарты, и в эти стандарты не входят постояльцы домов престарелых. (Учиха Обито — другой случай. Он… нечто. По физическим меркам — максимум «мужчина средних лет». По шкале времени — он превосходит социальную дефиницию «дед». Так что точно не «житель дома престорелых». Скорее «экспонат для музея», чем «житель дома престарелых».) Давить этим примером бессмысленно — Юдзи скорее воспримет как шутку. (К слову о Юдзи: он прислал Юте сообщение. Что-то вроде: «Короткий вопрос: у «исторического клуба» есть расписание? Ну, раз мы клуб и всё такое — в моей школе у всех клубов было». Юта не решился написать, что Юдзи поставили «в резерв» из-за проблемы подслушивания со стороны Сукуны. Вместо этого отправил: «Думаю, время встреч — это когда Годжо-сэнсэй решит». И добавил: «Но мы можем собираться отдельно, просто потусить». Юдзи выглядел очень довольным, так что, видимо, его тянет не столько к теориям, сколько к самому факту, что рядом есть кто-то, кто «понимает». Юта это понимает: его одноклассники не поймут, а говорить с ними нельзя. Юдзи, вероятно, в том же тупике — и, быть может, страдает сильнее, потому что он человек, который хочет делиться почти всем в своей жизни. Они договорились встретиться в выходные; Юта даже немного ждёт этого.) И вот в этот трудный час в гостиной Юты появляется нечто. А именно: его учитель и его предок. Обычно — ну, «внезапный визит», и ладно. Но плохо другое: они держатся за руки. Настоящим образом, рукой к руке — кожа к коже. Сознание Юты мгновенно переключается на одиннадцатую версию плана — быстрее, чем успел подумать. — Это… — Плотонически, да! — слишком живо отвечает Годжо-сэнсэй. — Абсолютно платонически. Определённо. Мы теперь друзья, здорово ведь? Юта смотрит на Годжо-сэнсэя. Годжо-сэнсэй смотрит в ответ — улыбается слишком уж мило. Юта этой улыбке не верит ни на секунду. Что, чёрт возьми, произошло?

***

Найти Годжо Сатору, по мнению Обито, вовсе несложно. Его этому учили — годы под опекой Мадары делают с человеком своё. Как бы скуп ни был тот человек, шиноби из него отличный, как ни крути. (Может, в этом и была проблема: быть шиноби — это всё, что Мадара знал. Он мечтал о мире, но единственный путь к нему видел через войну. Возможно, тогда всё и пошло наперекосяк, именно тогда. И даже без Зецу. Не то чтобы Обито есть чем крыть — быть шиноби стало и всем, что знал он. Каков учитель, таков и ученик. Мысль, из-за которой Обито скорее перережет себе горло, чем произнесёт вслух. Мадара — тоже. Они так устроены.) В эту эпоху, где маги повсюду, а шиноби вымерли, задача стала почти слишком простой. Никто не утруждает себя подавлением чего-либо: в этом больше нет нужды. Тактики, что были нормой в мире шиноби, вышли из употребления, и война, которую знал Обито, стала прошлым. Хитрость и разведка исчезли, приёмы, которым учил его Мадара, давно стёрлись. Годжо Сатору особенно выпирает, словно маяк. Его энергия, как у большинства магов, держится в узде. Но отрицать уникальность нельзя — в ней есть нечто особенное. И от этого у Обито одновременно сводит инстинкты и выворачивает их наизнанку. Так что найти Годжо Сатору не трудно. И наоборот — тоже. Наверное, обидно, что не-шиноби способен отследить его. Мадара бы устроил истерику — Обито почти слышит его унылые нотации. Но самому Обито не обидно. Скорее, это дань мастерству Годжо Сатору. Он может это признать. Не зря этот человек будоражит его новообретённые инстинкты. Неудивительно, что, когда Обито его находит, тот находится в каком-то неприметном лесу. Заброшенное место, людей почти нет. Судя по наблюдениям Обито, именно здесь и зарождаются проклятия. Он чувствует это в воздухе — немая тоска и запустение тянут проклятия, как мёд — муравьёв. Тянет и его — как, вероятно, и большинство других проклятий. Хотя Обито всегда и сам предпочитал такие места — так что в итоге разницы мало. Проще охотиться на проклятия в свободное время — словно компас указывает на них и уводит прочь от Годжо. Шестое чувство подсказывает, где стоить обосноваться, а куда носа не совать. Удобно, как ни крути. Не так удобно, когда он рядом с Годжо — и что-то зудит под кожей, рвётся наружу. «Сражаться или бежать» — бессмысленный вопрос, возникающий непрерывно и держащий его на взводе. Сейчас это уже не так мешает — Обито выкинул это из головы, как выбрасывает всё, что мешает, если дать себе достаточно времени. Этот лес — идеальная почва для проклятий. И Обито легко представить, как здесь родится что-то достаточно сильное, чтобы привлечь внимание Годжо. Так что увидеть здесь этого человека — не сюрприз. Сюрприз в другом — в том, как замирает Годжо Сатору, заметив его. Никакого привычного вялого поддёвочного тона, к которому Обито успел привыкнуть. И сомнительно, что он застал Годжо врасплох. Тот наверняка уже чувствовал, что Обито поблизости, — он достаточно хорош для этого. Годжо не смог бы отследить самого Обито, не будь он достаточно чуток к окружению и не умей считывать энергию вокруг. Значит, примечательно, что он не реагирует сразу. Просто стоит и, кажется, смотрит. Тишина рядом с Годжо никогда не смущала Обито. У того всегда будто запас и сил, и слов бесконечен. Но сейчас между ними — странная тишина. Нечто непривычное, но не неприятное. Обито слишком сроднился с тишиной, чтобы она его тяготила. Период, когда он был мёртв, делает это с людьми. Немного было тех, с кем он хотел говорить, пока он был ни Учихой Мадарой, ни Тоби, а просто призраком. Тишина — давний друг Обито, и сейчас тоже. Просто странно — и только. — Ты, — произносит Обито негрубо, но скорее хрипло. Не лучший заход, но сгодится, чтобы разрубить странную ничью. — Я, — легко откликается Годжо. Снова тишина. Обито привычнее множество вопросов, чем это. Он ощущает взгляд Годжо на себе — значит, тот признаёт его присутствие. Но Годжо молчит — будто обдумывает, прежде чем заговорить. О чём думает — Обито не знает; он не из Яманака. Но догадывается: возможно, речь о их прошлой беседе. Тема для Годжо болезненная, не так ли. Легко представить — когда тело мёртвого друга разгуливает на людях. Эту ситуацию он понимает, пожалуй, слишком хорошо. Он однажды уже был в этой уравнении. Не в сандалях Годжо — нет — а в сандалях «мёртвого, который ходит», хотя технически Обито не был мёртв. Так что не совсем то же самое, возможно. Но он был свидетелем почти-надлома Какаши на поле боя и очень хочет больше такого не видеть — если возможно. Годжо Сатору сейчас не на грани срыва. Не так, как тогда, когда Обито сообщил ему новости. Он просто выглядит задумчивым — и это к лучшему. — Думаешь, — сухо констатирует Обито. Годжо не дёргается. — О… — не стоит говорить: о твоём мёртвом друге. — …ком-то? Сойдёт, решает Обито. Слова ложатся на язык непривычно — это свежая привычка: обходить острые темы. Сначала — с Итадори, потом — с Оккоцу Ютой, теперь — с Годжо. Будто пытаешься разработать атрофированную мышцу — только тут меньше Зецу и сомнительных экспериментов. И всё равно ему проще было вернуть форму после проигрыша валуну в тринадцать лет, чем в тридцать два отвоёвывать хоть подобие компетентности в межличностном общении. Казалось бы, второе должно быть легче. Ладно, пожимает плечами Обито. По крайней мере, он лучше Мадары, у которого «утешение» — это сказать подростку «начни войну». Планка не высокая, но переступить её — приятно. — Оу, волнуешься? — буднично спрашивает Годжо, мгновенно подхватывая подтекст — даже будучи чуть рассеянным. У человека феноменальная наблюдательность и реакция — он превосходит даже многих шиноби, тренировавшихся всю жизнь. Это Обито склонен считать «феноменом Годжо». Ни один другой маг, встреченный им, на такое не способен — большинство и существования Обито не замечало. Талант Годжо напоминает Обито Какаши. Но, повторимся, Какаши никогда не станет Годжо, и наоборот. Слишком разные по природе. Шаблон — может, один. Разница — огромна. Годжо — деятельнее; делает то, чего Какаши бы не стал. Чаще рискует — да, просчитанно, но это «просчитанно» опирается на подавляющую силу, которой у Какаши не было. Он легче проявляет ласку поступками, открытее. Между Какаши и «обычным человеком» — пропасть. И, как начинает понимать Обито, между Годжо и «обычным» — тоже, но по совершенно иной линии. Годжо властен так, как Какаши — нет. Он входит в комнату, и одного присутствия достаточно, чтобы все взгляды обернулись. Какаши никогда не пойдёт против старейшин, как Годжо. Он может их ненавидеть, презирать — но в итоге склонит голову. Домашняя собака, выученная кусать только врага и не умеющая лаять. Всё, что он делал и делает, — это Коноха. Дом и поводок. Он не выберется из этого узла, не поднимет голову и не укусит — он даже не рассмотрит это как опцию. Какаши не станет тянуть за торчащую нитку, как Годжо. Не придёт стучаться, если ему это не приказали, и даже тогда не станет особенно задавать вопросы. Какаши не привык допрашивать начальство. Даже если умен не хуже Годжо, даже если умеет складывать картину не медленнее. Вряд ли он пошевелится. Как в истории со смертью собственного отца. Как с Данзо. Как с Сандайме. Как и со всем тем, что он знал о тёмном, жестоком нутре Конохи. (Его вырастили в верности и воспитали в сдержанной смертоносности, которая не задаёт вопросов. Даже в худших своих муках он не обратит клыки на Коноху. Даже когда его отец умер из-за Конохи, даже когда товарищи умирали за войны Конохи, даже когда его учитель погиб, защищая Коноху, даже когда с последней нитью, связывавшую его с учителем, Коноха обращалась как с мусором. Даже тогда. Ничто не могло поколебать верность Какаши. Делало из него хорошего шиноби. Делало из него отличного солдата. Делало из него то, что Обито ненавидел. Это было ещё одним доказательством того, как устроен мир шиноби. Все должны вырасти под форму, которую требует от них мир. Лучше стать «чем-то», чем «ничем». Пока Обито вытачивал Мадара, Какаши вытачивала Коноха. Результат тот же: нечто неузнаваемое и уродливое, настолько далёкое от исходной формы, что Обито становилось тошно. Он ненавидел Какаши за то, чем тот стал. Ненавидел себя за то, что сделал то же самое. У него была цель, убеждал себя Обито, цель для всего, что он сделал. Не то что у Какаши. Правды это не меняло, так ведь? В конце концов, едва не обрёк на гибель мир из них двоих только один — и это был не Какаши. Если бы Какаши родился в это время, может, он смог бы быть как Годжо. Может, его бы не вырастили в приручённой верности. А может, и нет.) И всё же, в чём-то они похожи. Оба до глубины расчётливы. Ни одного решения — без мысленного перебора сценариев. Оба смертельно опасны каждый по-своему, оба талантливы, оба верны тем, кого держат близко к сердцу. Годжо тоже убил своего друга. И похоронил его. Есть ещё и это, не так ли. Обито до сих пор помнит, как выглядел Какаши, как дрожала его рука — ещё по локоть в крови Обито — и как глубоко она уходила ему в грудь. Помнит разбитое сердце на лице Какаши, прорывающееся сквозь его обычную мягкую тусклость. Помнит, как Какаши смотрел на него — и как, мучаясь, спрашивал Обито «почему». И тот вывод, к которому он пришёл, ту ношу, которую взвалил: он решил, что это его работа, его долг — довести всё до конца. Его руке быть измазанной кровью Обито. (Обито думал, для кого он принял это решение — для себя или для мира. Для мира или для Конохи. Обито гадал, что жгло сильнее в тот миг, когда рука Какаши прошла через его сердце: физическая боль или понимание, что Какаши снова выбрал Коноху. Приручённая собака всё равно не выживет в дикой стае.) Обито помнит и то, как выглядел Годжо — и без активного Шарингана. Руки Годжо не дрожали, и на лице не проступала особая мука. Никаких крайностей в выражении — всё под контролем, собранно. Хорошо — даже по меркам шиноби. Наверняка мог бы обмануть многих — и, вероятно, обманывал. Годжо выглядел так, будто думал — и, думая, уходил в тишину. Он мог думать о чём угодно в тот момент; Обито готов спорить, что думал он о том, как убивал друга. Обито не читает мысли, никакой он не Яманака. А Годжо удивительно хорош в том, чтобы прятать настоящие мысли. Но Обито всё равно понял. Он мог бы сказать, что это чисто выучка — слишком долго его натаскивали читать людей, чтобы он не распознал смуту Годжо. Он мог бы так сказать, но это была бы не правда. В тот момент его вела не логика, а нечто иррациональное: чувства, эмоции — то, что он считал оставленным позади. Обито не увидел — он почувствовал. Где-то в глубине груди, там, где сердце больше не бьётся. Он почувствовал там — лёгкий укол чего-то, чему он не знал названия. — Возможно, — наконец отвечает Обито. Любой другой ответ был бы ложью. А Обито считает бессмысленным врать такому: Годжо чуяет ложь, как обучённый пёс. Он наблюдателен в этом доводящем до безумия ключе, и десятилетия тренировки и «подготовки» становятся пустым звуком перед его закрытыми глазами. Обито невольно задаётся вопросом, как выглядит мир сквозь эти глаза — насколько они ошеломляют, раз он держит их завязанными. Он видит, как обе брови Годжо подпрыгивают. — «Возможно», — повторяет Годжо. — Ты — обо мне. — Я не люблю повторяться, — произносит Обито. — Ты переживаешь за меня, — слова на языке Годжо звучат так, будто он пробует новый вкус. Пытается разобрать ноты и оттенки и не может сложить в картину. — Почему? Вопрос — так лучше. Правда — странная вещь для размышлений. Слишком много лет на лжи: лгал именем, целями, тем, кто он, чего хочет, что любит, лгал во всём, лгал ни в чём. Ложь давно стала им. Манеры, слова — трудно понять, где начинается Учиха Обито, где заканчивается Учиха Мадара и где с ними пересекается Тоби. Но Годжо, похоже, смотрит дальше — сквозь свои глаза. Он словно видит сквозь ложь, которой стал Обито, сквозь слои, что он давно надел и которые стали частью его. Всё это — все цвета, которыми он себя выкрасил, — будто теряют силу перед взглядом Годжо. Снятое дочиста и сделанное прозрачным. Правда — странный вкус и на языке самого Обито: на вкус она как ветер в яркий летний день. — Просто да, — говорит он. По лицу Годжо пробегает что-то сложное. Губы приоткрыты, но слова не появляются ещё какое-то время. — Ты не похож на человека, который что-то делает «просто так», — прямо говорит Годжо, бровь поднимается, в чертах что-то толкается наружу. — Верно, — откликается Обито. Он ничего не делает «просто так». В голове всегда есть план. Голос Мадары — как компас, неумолимый, вечно указывающий на север — к войне, что положит конец всем войнам. Импульсивность — это было для Учихи Обито, а им он перестал быть примерно восемьнадцать лет назад. — Я никогда не делал. — Но сейчас сделал, — отмечает Годжо. — Сделал, — признаёт Обито. — У меня никогда не было причины. Губы Годжо расползаются шире: — Да? Это вопрос — с подспудным «почему?». Годжо часто спрашивает «почему». Будто ему мало содрать ложь, которой выкрашен Обито — он хочет копать глубже. До самого ядра, понять, как он устроен. Игра, знакомая всем шиноби. Обычно Обито — по другую сторону: он врывается прямо в чужое сердце раньше, чем доберутся до его. Всегда на шаг впереди, всегда на десять слоёв глубже того, что показывает миру. Он так далеко от поверхности, что лучше знает, как устроены Учиха Мадара и Тоби, чем — Учиха Обито, кто бы он ни был. Редко встретишь такого, как Годжо. Того, кто может тянуть ровно настолько же, насколько толкает. Равный обмен — игра, в которую ни один шиноби не станет играть: равный обмен — это не обмен. В мире Обито нет равных обменов — есть только работа «в минус» или «в плюс». Он всегда нацелен на «плюс». В мире Годжо это игра с очень крупной ставкой, где они ход за ходом меняются. В том, как Годжо на него смотрит, есть сентиментальность. Он ставит их на одну линию; смотрит на него как на трагедию, а не на набор кривых осколков, из которых собрали неправильную мерзость. Часть Обито ожидала иного, когда он рассказал Годжо, что натворил. Но этого не случилось. Годжо продолжает глядеть на него так, будто Обито — тот, кого стоит оплакивать, хотя всё наоборот. Обито знает это по тому, как лицо Годжо сгибается в сочувствие, в траур. Для человека, поставившего себя выше всего, Годжо удивительно сентиментален. Он удивительно человечен — для того, кто изображает нечто большее. Сильнее, «лучше», жестче. Годжо — тот, кто морщится, когда его видят человеком, будто это ниже его. Он ведёт себя так, будто холод его не берёт, будто еда ему не нужна, будто он машина, которой не нужен отдых. Он брезгует человеческой слабостью — но он именно человек. Он — сильный человек, но это не делает его менее человеческим. И не делает его менее сентиментальным. Обито это видит именно потому, что сам он — уже не человек. Его вылепили в неправильные формы. Приучили не чувствовать холода, не нуждаться в еде, не нуждаться в отдыхе. Он — конечная точка эффективности шиноби, далёкая от точки, где стоит Годжо, и это — к лучшему. Возможно, потому, что Годжо вырос в более мирном мире. Его растили, чтобы сражаться с чудовищами, а не с людьми. Растили стать магом, а не шиноби. Может, поэтому он всё ещё сентиментален. Сам Годжо, вероятно, думает иначе. Считает, что он над всем — смотрит на мир сверху. На самом деле Годжо ужасно добр. В ужасной, безнадёжной манере, которую не спрячешь. Годжо хочет, чтобы его ученики жили, — и ради этого он взялся допрашивать проклятие, врага. И в процессе каким-то образом начал испытывать крупицы жалости к Обито — мальчишке. Немногие оплакивали Обито-мальчика. Их можно сосчитать по пальцам одной руки: Рин, Какаши, Минато-сэнсэй, Кушина, бабушка. Его история — рядовая трагедия. До безобразия банальная по исполнению. История, утонувшая в бурном потоке других. Ничего особенного. Просто мальчик, слишком слабый, чтобы вынести тяжесть своей сентиментальности. Немногие оплакивали Обито-мальчика. Даже он сам — нет. Обито сомневается, что кто-то из этих пятерых сделал бы это, узнай они о содеянном им. Какаши делает это только потому, что носит глаз Обито в своей орбите и живёт в мире глубинной зависимости с идеализированной версией Обито, которая прожила у него в голове восемнадцать лет. И даже если им удалось «на время» быть по одну сторону в те моменты, это не меняет того, что он — не тот Обито, которого Какаши оплакивает. Годжо — чужой. Он знает Обито меньше года. Но по какой-то странной, необъяснимой причине — Годжо оплакивает Обито-мальчика. И в тихие, проясняющие моменты кажется, что он оплакивает и Обито вообще. Не того, застрявшего навсегда в тринадцать. А того, кому тридцать два — и кто почти уничтожил мир. Обито не отдавал Годжо свой глаз. Они не были знакомы. Они жили в разные времена, не встречались в детстве, когда всё было хорошо. Когда легче помнить хорошее, чем плохое. У них этого не было. Почему-то Годжо всё равно не всё равно. Странно, не правда ли. Зачем оплакивать того, кого никогда не встречал? Мальчика, которого ты не видел? Оплакивать то, что было потеряно задолго до того, как ты узнал, что оно вообще было? Зачем вообще оплакивать Учиху Обито? Он этого не понимает. Наивность высшей пробы. Зачем спрашивать о дне рождения, который даже Обито давно забыл? Может, поэтому Обито и отвечает. Может, потому Обито и беспокоится — совсем чуть-чуть. — Ты немного меня тревожишь, — произносит Обито. Мгновение тишины. Потом ещё одно. — Я самый сильный, знаешь ли, — говорит Годжо так, словно это должно что-то значить для Обито. Обито видел сильнейшую. Сражался с ней. Она никогда не была такой. Воплощением человечности. Никогда настолько — до той степени, когда Обито почти ощущает пульс под кожей Годжо. Годжо человечнее неё. Человечнее, чем Обито когда-либо был. — Это ничего не меняет, — говорит Обито, потому что это действительно ничего не меняет. Не для такого, как Годжо. Для кого-то, кто умеет быть мягким и сентиментальным — так, как Обито никогда не учили. Хотя бы потому, что это не облегчает убийство друга. — Думаешь? — спрашивает Годжо, слегка наклоняя голову. — Ты всё равно можешь чувствовать боль. Годжо будто задумывается. Он поднимает руку и тянет её к Обито. Расстояние между ними — примерно ширина одного пальца. Двух, если прикинуть. Оно всегда остаётся таким. Ни больше, ни меньше. Расстояние между Годжо и миром. И теперь — между Годжо и Обито. По какой-то причине Обито не напрягается. Годжо слегка приподнимает пальцы Обито. Жест безобидный — хотя каждого шиноби учат настороженно относиться к подобному. Между ними всё ещё есть зазор. Два пальца, если судить на глаз. Два пальца плотного воздуха, который так и не смыкается. Физическая дистанция между Годжо и миром. — Знаешь, кажется, я раньше этого не говорил, но меня не ранили с семнадцати лет — с тех пор, как мне пронзили грудь и перерезали горло, — произносит Годжо совершенно буднично. — Я избавился от того, кто меня убил, и от оружия, которым это сделали, — его губы искривляются в острой, ломаной усмешке. — Я научился возвращать себя с грани смерти. И с тех пор меня больше никто не ранил. Никто не смог. Я об этом позаботился. В его словах есть ритм. Будто это не трагедия, а естественная эволюция. Шаг между несовершенным и совершенным. Позёрство, — понимает Обито. Животное, расправляющее грудь, чтобы показать своё превосходство. Смотри, какой я сильный. Смотри на мою силу. Смотри, на что я способен. Смотри, что я смог сделать в семнадцать — и представь, на что способен теперь. Пустое позёрство. Попытка вызвать хоть какую-то реакцию. Но Обито видит это иначе: Смотри, меня нельзя ранить. Смотри, кто я. Я самый сильный. Не переживай за меня — это бессмысленно. Я, наверное, и тебя смогу убить. — Это было больно? — спрашивает Обито. Годжо внимательно смотрит на него. — Наверное, в тот момент — да. Но я почти не чувствовал. Был занят тем, что пытался себя исцелить. Обито тихо мычит. — Половину моего тела раздавило, — говорит он. — Кто-то другой вернул меня к жизни, — он касается плотного воздуха над ладонью Годжо — один раз, затем второй. — Я помню каждую секунду, — его рука проходит сквозь ладонь Годжо. Камуи. — Я думал, что больше никогда не буду чувствовать боль, если у меня есть это. Годжо смотрит на его руку, которая теперь находится ниже его собственной. — Удобный трюк, — тихо говорит Годжо. — У тебя тоже, — отвечает Обито, касаясь тыльной стороны его ладони. И снова встречает плотный воздух. Губы Годжо приподнимаются в сухой усмешке. — Полезная способность, правда? Не чувствовать боль. Удобно. Мне так говорили. Мадара говорил это. Говорил, что ему повезло. Обито почти уверен, что Годжо слышал нечто подобное. — Наверное, это правда. Полезно, удобно, хорошая способность, — продолжает Обито. Он и сам не понимает, почему говорит так много. Возможно, потому что они пугающе похожи в этом. — Это помогает выжить. Но не помогает жить, — он снимает перчатку, обнажая кожу. Бледную, неестественно белую. — Почему? — голос Годжо не тихий, но если его когда-либо можно было назвать таким — то сейчас. После Камуи его почти не ранили. А те редкие разы — он ненавидел их. Ненавидел ту уязвимость, в которую они его ввергали. Ненавидел смотреть на свои руки — на то, как он однажды умер. Настолько жалко по-человечески, что он снова становился Учихой Обито. А быть Учихой Обито он не хотел. Камуи сделал его чем-то большим. Чем-то выше. Больше, чем человеком — больше, чем Учиха Обито. Способность Годжо тоже сделала его чем-то большим. Чем-то выше. Больше, чем человеком — больше, чем тем мальчиком, который умер в семнадцать. Это до сих пор преследует Годжо. Эта грань уязвимости, которую он не может признать даже самому себе. Это слышно в том, как он рассказывает свою историю. Как говорит: я убил того, кто меня убил, уничтожил оружие, которым это сделали. Меня больше нельзя ранить. Я больше не могу быть ранен. Я больше не могу быть слабым. Это пугающе похоже на Обито в юности. На Какаши, который носил свой гений как щит. — Это заставляет меня забывать о собственной человечности, — говорит Обито. — И когда мне о ней напоминали — я не мог с этим справиться. Он никогда ни с чем в своей жизни не справлялся как следует. Не смог справиться со смертью Рин, со своей собственной смертью, с тем, каким стал Какаши, с жизнью в этом мире. Ни с чем. Поэтому он сбежал. Бежал от всего — так же, как бежал от боли, чтобы она не напоминала ему о его смертности. Он не знает всей истории Годжо. Никогда не спрашивал. Но ему кажется, что и не нужно. Не после того, что тот уже показал. Годжо отрицает свою смертность. Он скалится на неё, разрывает момент собственной смерти. Разрывает всё — того, кто его убил, оружие — всё это он уничтожил, словно острыми краями собственной воли стереть это воспоминание из мира. Стереть память о собственной уязвимости, чтобы это больше никогда не повторилось. Обито уверен — с того дня Годжо больше не чувствовал физической боли. Но это не значит, что он не чувствует боли душевной. Это не значит, что ему не больно было убить друга. Это значит лишь, что он, возможно, разучился с этим справляться. Не знает как. Поэтому и не пытается. Это рана, которая не зажила — даже коркой не покрылась. Она свежая, открытая, кровоточащая. Обито видит это по тому, как Годжо отреагировал, узнав, что тело его друга ходит по миру. Так не реагирует человек, который смирился со смертью. Годжо пытался. Но не смог. Возможно, потому что не смог взглянуть на источник боли. Признать, что ему больно. Годжо сейчас позирует — скорее всего, потому что хочет что-то доказать Обито. Доказать, что он больше, чем есть. — И как с этим справиться? — Не знаю. Губы Годжо слегка дёргаются. — А я-то думал, ты сейчас выдашь мне какую-нибудь великую мудрость. Обито лишь неопределённо мычит. — Так зачем ты мне всё это рассказываешь? — спрашивает Годжо. — Сегодня ты на удивление разговорчив. — Я же сказал, — отвечает Обито. — Мне больше нравится, когда ты выглядишь приятно. — И всё? — И всё. На лице Годжо появляется улыбка — она трескается, превращается в ухмылку, затем в смех. Странно тихий смех. — Я самый сильный, знаешь. — Знаю, — отвечает Обито. — Я чертовски сильный. Сильнейшие Шесть Глаз за всю историю. — Ладно. — Когда я родился, баланс мира изменился, и появились более сильные проклятия. Просто из-за меня. — Угу, — звучит слишком громко, но что Обито понимает. — Я могу уничтожить значительную часть мира. И перебью кучу бесполезных стариков, если они продолжат пытаться убить Юдзи. — Хорошо, — отвечает Обито. Ему ли спорить. Годжо почему-то просто продолжает улыбаться. Его голос становится неожиданно мягким. — Ладно, ты победил, — вдруг говорит он. — Ты правда видишь меня таким, да. Его улыбка расцветает, как живой цветок. — Годжо Сатору, — продолжает он. — «Сатору» — значит «знать». Так пишется моё имя. Мне двадцать восемь. В конце года исполнится двадцать девять. Запомни это. Что-то тёплое ложится на руку Обито. Между их руками больше нет расстояния. Годжо переплёл их пальцы. — Я люблю сладкое, — говорит Годжо. — Иногда, может быть, поделюсь с тобой. Но не жди слишком многого, Обито. Я не всем делюсь с друзьями. — Друзья, — сухо повторяет Обито. — Ага, — с ухмылкой отвечает Годжо Сатору. — Друзья. Только и всего. Определённо, — он откашливается. — Кстати, зачем ты сегодня меня искал? Я, между прочим, тронут. Скучал по мне? — Годжо смеётся. — Как мило, Обито. Обито выдыхает спустя мгновение. Ну и ладно. Лучше, чем тишина. Рука Годжо тёплая. Мягкая — именно такая, какой Обито её и представлял. Он не отдёргивает руку. Неважно, что ему немного нравится это тепло. Совсем неважно.

***

И что с того, если они снова пойдут, держась за руки, к дому Юты? В прошлый раз тоже так было, думает Сатору. Значит, это ничего не значит. Друзья ведь держатся за руки. Сатору часто держался за руки с Сугуру. Ну… возможно, это не лучший пример. Но суть остаётся. Это ничего не значит. Совершенно. Сатору по какой-то причине избегает взгляда Юты.