Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

— Сугуру убил своих родителей, — помнит Сатору, как сказал это. Эти слова ощущались на его губах настолько, настолько неправильными. Согласные и гласные, которым не место в одном предложении. — Значит, убил, — ответила Сёко, глядя куда-то вдаль. Она звучала как обычно. Её выражение лица не изменилось, не дрогнуло, не смутилось. То самое выражение, с которым он познакомился с ней. То самое выражение, с которым она жила рядом с ними каждый день, когда они были учениками. То самое выражение, с которым она встретила новость о бегстве Сугуру. И то же самое выражение она носила с тех пор. Не меняющееся, не дрожащее. Почти будто отсутствие Сугуру было лишь пером, упавшим в великий океан её сердца: оставило слабый след в день падения — и не более. Иногда, если бы Сатору не знал лучше, он решил бы, что она вообще никогда не знала человека по имени Гето Сугуру. Будто Сугуру ушёл, а Сёко лишь попрощалась с незнакомцем, прошедшим мимо неё на улице. В том, как она вырезала Сугуру из своей жизни, была небрежная лёгкость. Будто в тот миг, когда он повернулся спиной, Сёко уже ушла. В том, как Сёко вырезала Сугуру из своего сердца, была точность — эффективность хирурга. Лёгкое, тонкое движение скальпеля, и Сугуру исчез. С глаз долой, из сердца вон, из мыслей прочь. Пространство, где когда-то был Сугуру, теперь осталось пустым, чтобы его заполнили дым и апатия. Они не вспоминали прошлое. Сатору тогда ещё не мог принять, что это стало прошлым, а Сёко, казалось, и вовсе забыла, что прошлое когда-то существовало. Поэтому они не говорили о своём третьем однокласснике — любопытном юноше по имени Гето Сугуру, который оставил зияющую рану в сердце Годжо Сатору и едва заметный след на песке в сердце Иэйри Сёко. И в этот момент тоже казалось, будто Сатору говорит о незнакомце. Сёко не отреагировала ни ужасом, ни смутной трагичностью, когда Сатору сообщил новость. Она просто вела себя как всегда — словно услышала о далёкой трагедии, не имеющей к ней никакого отношения. Сатору задумался, зачем вообще рассказал ей это. Он уже предсказал её реакцию. Знал, что эта трагедия будет волновать её не больше, чем очередная трагедия какого-нибудь несчастного гражданского на другом континенте. Новый день, новая трагедия; ничего, чем занятая доктор Иэйри должна себя утруждать. — Он убил их ночью, — всё равно сказал Сатору, продолжая разговор. — Он пришёл домой и поужинал с ними. Ты знала? — конечно, Сёко не знала. Сейчас она ни черта не знает о Сугуру. Никто не знает. Только Сатору всё ещё гонится за осколками. — А потом, когда они уснули, он убил их собственными руками. Дом Гето был тих, когда Сатору пришёл. Когда он наконец добрался туда, там уже никого не осталось. Но слабый остаток тепла всё ещё сохранялся, когда Сатору переступил порог. Он не знал, что делает в тот момент, возвращаясь на место преступления, с которого уже были стёрты все следы. Но всё равно повторил путь, который, как ему казалось, прошёл Сугуру. Он переступил порог дома Гето, снимая обувь, как положено. Он отсчитал шаги до кухни — примерно пятнадцать, плюс-минус, учитывая длинный шаг Сатору. Сугуру, должно быть, когда-то прошёл те же самые пятнадцать шагов от входа до этого места. Наверное, он поздоровался с родителями, улыбнулся, помахал рукой — будто всё было в порядке. Может, улыбнулся им так же, как улыбнулся Сатору при новой встрече. Глаза, очищенные от усталых тёмных кругов, когда-то будто вытатуированных под ними, и улыбка, поднимающаяся во что-то чудесное, прекрасное. У входа осталось несколько фотографий. Семейные снимки времён, когда Сугуру ещё не был взрослым. Юный, улыбающийся в камеру, ничего не подозревающий. А потом другие фотографии — более поздние, но не менее любимые и счастливые. И ещё одна, кажется, сделанная в прошлом году, когда Сугуру приезжал к семье на праздники. На той фотографии Сугуру всё ещё улыбается. Стоя перед ней, Сатору на мгновение задумался, когда именно эта улыбка изменилась. Посуда была убрана, вымыта. Холодильник и кладовую тоже скоро должны были очистить. В них не было ничего особенно интересного. Просто обычные продукты немолодой супружеской пары. Картонная упаковка яиц — осталось два яйца, дешёвое обычное пиво, специи и сахар, несколько упаковок гречневой лапши. У кухонного стола четыре стула. Два использованных, два нет. Они оставлены на своих местах, и Сатору задумался, на каком сидел Сугуру. Затем он пошёл в комнату Сугуру, расположенную рядом с комнатой родителей. Маленькая, тёплая комната. Обстановка простая, почти примитивная. Застывшая во времени — с тех пор, когда Сугуру ещё был учеником третьего года средней школы. Всё необходимое для мальчика-подростка было здесь: комиксы, книги, игры и постеры. Сквозь щель открытого шкафа Сатору видел одежду, всё ещё висящую на плечиках. Маленькие вещи, уже не по размеру, которые, вероятно, сидели на Сугуру как влитые, когда он был младше, а теперь стали лишь украшением для дома, где он уже вырос. Сатору сомневался, что Сугуру вообще что-то отсюда взял. Это были вещи Гето Сугуру — мальчика, который только заканчивал среднюю школу, чтобы стать учеником-магом. Эти вещи больше не интересовали Гето Сугуру — мужчину, выходящего из подросткового возраста и решившего отречься от всего. Сатору пробежал взглядом по корешкам комиксов, оставленных на полках. Серия, которую они с Сугуру когда-то читали вместе. Ни один том не был забран. Всё осталось как было — ни единого промежутка между ними, ни одного пропущенного номера. Он провёл пальцем по краю книжной полки. Ни пылинки. Он задумался, заметил ли это Сугуру тоже. Став тяжелее внутри, он вышел из старой комнаты Сугуру — так же, как Сугуру, вероятно, сделал той ночью. Он пошёл к комнате Гето, где в ту ночь спали родители Сугуру. Дверь открылась с тихим скрипом, и Сатору остановился на пороге. Перед ним стояла одна кровать. Обычная и удобная. Та самая кровать, в которой спали родители Сугуру в ночь, когда их сын вернулся домой. Они, должно быть, были счастливы, подумал Сатору. Их сын вернулся домой. Ребёнок, которого они любили все эти годы. Они всегда ждали, когда он приедет домой на каждые праздники. Хранили и с любовью выставляли фотографии его взросления, дорожили мгновениями, проведёнными с ним. Всегда держали в запасе гречневую лапшу, чтобы приготовить его любимое блюдо, когда он вернётся. Сохраняли и поддерживали его комнату такой, какой она была, чтобы у него всегда было место, куда вернуться. Сугуру, должно быть, тоже знал это, когда стоял здесь и смотрел на них. Сугуру, должно быть, тоже знал это, когда стоял здесь и принимал решение. Сугуру, должно быть, тоже знал это, когда стоял здесь и убивал их. Дверь закрылась с мягким щелчком. Сатору отвернулся, больше не желая видеть место, где умерла семья Гето. — Он сделал это быстро, — сказал Сатору, не зная, кому именно говорит это: себе или Сёко. — Наверное, быстрее пули. Они умерли мгновенно. Вероятно, быстро — быстрее, чем пуля успела бы долететь. Легко и быстро. Без боли, без звука, без времени осознать. Они просто уснули и больше не проснулись. Перешли границу между жизнью и смертью с простым, мягким выдохом. Они умерли, думая, что их сын вернулся домой. Они умерли, думая, что их сын счастлив. Они умерли счастливыми. Умерли в неведении. Они бы ничего не почувствовали. Лёгкая, простая смерть. — Они ничего не почувствовали, — продолжил Сатору. В тот миг он почувствовал на себе взгляд Сёко. — Понятно, — сказала Сёко, выдыхая из губ струйку дыма. — Почему ты рассказываешь мне это? Он посмотрел на неё, встречая её взгляд. В тот момент её глаза были нейтральны. Ни холодны, ни теплы — просто есть. Её голос не был резким или жестоким, в нём не звучало острое «мне не нужно было это знать», скорее что-то мягкое и сухое. — Он сделал это быстро, — ответил Сатору, чувствуя себя насекомым, приколотым под её взглядом. — Он позаботился о том, чтобы они ничего не почувствовали. Шоко просто смотрела на него. Её глаза были приглушёнными, сдержанными, цвета осени, которая давно исчерпала себя. — Он позаботился о том, чтобы они умерли счастливыми, — настаивал Сатору. — Он, похоже, провёл с ними весь день, знаешь? Сёко этого не знала бы. Никто не знал. Никто не знал, что произошло в тот день, кроме Сугуру, а Сугуру похоронил правду вместе со своими родителями. — Он ужинал с ними, — сказал Сатору. — И пожелал им спокойной ночи. Сёко посмотрела на него и сказала: — А потом убил их. — Да, — ответил Сатору. — Но он сделал это быстро. Его собственные слова звучали в его ушах нелепо. Какая разница, что Сугуру сделал это быстро? Он убил их. Убил своих родителей в их собственной постели. На его руках кровь его родителей. Они любили его, берегли его, а он убил их. — Они ничего не почувствовали, — Сатору не знал, кому пытается это доказать. Сёко не спорила с этим; именно она первой сказала ему об этом. — Он сделал это быстро. Сёко смотрела на него своими приглушёнными глазами. Она снова выдохнула, и дым сорвался с её губ. — И? — спросила она. Не зло, не резко — просто так. Нейтрально, ровно. Просто. Что ты пытаешься доказать? — спрашивали её глаза. Но было так, будто она уже знала ответ. — Ему было не всё равно, — сказал Сатору. — Тогда почему? Сёко молчала. — Почему он убил их, если любил? Сёко выдохнула и отвела взгляд. — Может, потому что любил, — ответила она. Он не знал, какое выражение появилось у него на лице в тот момент, но, должно быть, оно было ужасным. Потому что тогда, ещё до новой встречи с Сугуру, он уже смутно понимал, к чему приведёт эта встреча. Каким будет её итог. Он уже смутно понимал, что возврата к прошлому не будет. Даже если он встретит Сугуру, это уже нельзя будет обратить вспять. Быстрее пули, быстрее, чем человек успеет среагировать. Ради своих идеалов, ради своих мечтаний, ради своих целей. Назад пути нет. У Сугуру было сердце, и в тот день он его убил. Сатору представляет то же самое с Учиха Обито. И всё же в каком-то смысле это другое, не так ли? Начало не начинается со счастливой семьи и любящей пары родителей. Начало начинается с мёртвых родителей и холодного, далёкого клана. Оно не продолжается тем, как мальчик взрослеет, находя своё предназначение, перенимая мораль у мира вокруг себя и становясь магом ради своих идеалов. Оно продолжается тем, как мальчик растёт и узнаёт, что он должен стать чем-то — иначе станет ничем. Оно не продолжается тем, как мальчик растёт вместе с одноклассниками с пятнадцати до семнадцати. Оно продолжается тем, как мальчик выходит на поле боя в двенадцать и умирает в тринадцать. Оно не ломается от щелчка пистолета, звука пули, смерти девушки, которая ничего не почувствовала и ничего не знала о приближении собственной смерти. Оно ломается от падения валунов, звука умирающей мечты и смерти девушки, которой пришлось самой выбрать, когда умереть и скольких забрать с собой, когда это случится. Оно не продолжается тем, как мальчик убивает своих родителей и пересоздаёт себя. Оно продолжается тем, как мальчик пересоздаёт себя, убивая своего учителя, а затем свой клан. Это не история Гето Сугуру. Это история о том, как тринадцатилетний мальчик умер — и оказался лицом к лицу с чудовищем. Мальчику было тринадцать, когда он умер. У него не было настоящей семьи, его клан не любил его так, как должен был, — и его выбросили на поле боя в двенадцать, когда он даже ещё не был подростком. Он не был достаточно силён, чтобы его любили, и не был достаточно талантлив, чтобы его призывали. У мальчика не было родителей, которые могли бы согреть его от холода мира, поэтому он искал тепло у других, за пределами маленького мира, которым был его клан. Он искал его у доброй девочки, у гениального мальчика и, вероятно, у своего наставника и жены этого наставника. Именно в этом маленьком мире мальчик нашёл тепло, но недолго обладал им. Потому что он умер в тринадцать и вернулся к жизни благодаря старому, древнему существу. Но это не сказка, и в этом мире не бывает бесплатной еды. Нет доброй магии, которая вернула мальчика к жизни, нет доброго духа, совершившего хороший поступок по собственной воле. Есть только это: сделка. Неизвестно, понимал ли мальчик это тогда, но позже он, несомненно, должен был понять. В момент его возрождения был совершён неравный обмен: я дам тебе заёмное время в обмен на всё, что у тебя есть. Права отказаться нет, ты можешь только сказать «да». И мальчика вернули к жизни. Его вернули к жизни и сказали ему вот что: этот мир — ад. Так слушай меня, и я покажу тебе, как создать рай. Сначала мальчик не поверил этим словам, потому что у него не было причин верить. Он всё ещё был просто мальчиком, юным и наивным. Всё ещё наполненным теплом, которое ещё не успело остыть. Даже если он умер в тринадцать, даже тогда… Мальчик не поверил этим словам. Но другого пути никогда не существовало. В тринадцать мальчик умер, и всего через несколько месяцев после своего чудесного возвращения к жизни он столкнулся с незабываемой сценой. Девочку, которую он любил, убил мальчик, ради которого он отдал свою жизнь. И они оказались вынуждены попасть в эту ситуацию из-за мира, в котором жили, из-за игр людей, которые переживут их обоих ради большей власти и славы. Они всего лишь фигуры на доске, на которую никто из них не выбирал становиться. И теперь они умерли из-за этого. Глаза мальчика расцвели вместе с крушением этого мира. Он убил тех, кто был виновен, — и этого оказалось недостаточно. Этого никогда не будет достаточно. И тогда мальчик наконец понял: Этот мир — ад. И я должен его исправить. Потом ему сказали вот что: этот мир не может существовать в реальности, поэтому ты должен создать мир снов. Мир, где всё может быть идеально для всех, навсегда. Ведь это сон, понимаешь, а сны не обязаны подчиняться капризам реальности. Это будет мир без слёз, только с улыбками и радостью. Ты можешь создать мир, где она жива, где ему не нужно быть её убийцей, где ты всё ещё жив рядом с ними обоими. Ты можешь создать мир без слёз, трагедий, скорби и смерти. Ты можешь всё исправить, нужно лишь сказать «да». Другого ответа мальчик дать не мог. И потому в тринадцать мальчик стал фигурой, управляемой чужой рукой. И в этот раз он сам выбрал это — потому что другого варианта никогда не было. Паучья нить спустилась к мальчику, застрявшему в аду, и у него не было выбора, кроме как ухватиться за неё. Даже если он запутается в её паутине, даже если однажды чудовище его сожрёт, — иного выбора нет. Нет другого выбора, кроме этого — шанса на рай. Но на этом всё не заканчивается. Неравный обмен, сделка, заключённая давно, очень давно… Мальчик ещё не выплатил весь свой долг. Он ещё не отдал всё. Он всё ещё может вернуться назад, он ещё не ступил на путь без возврата. Что случится, если кто-то из его прошлого найдёт его? Что случится, если с ним заговорят? Что случится, если мальчик поймёт, что паучья нить — не единственный выход из ада? Что случится, если он дрогнет? Даже если шанс мал, рисковать нельзя. Когда цель так близка, кто способен это вынести? Значит, пришло время затянуть поводок. Пришло время пересоздать мальчика во что-то новое, нечто прекрасное. Давай совершим неравный обмен: я дам тебе заёмное время в обмен на всё, что у тебя есть. Твоё сердце, твою жизнь, твою судьбу. Твою личность. Я заберу её и дам тебе новую, лучшую личность. Я отрежу всё твоё прошлое и оставлю тебе только будущее. Я отрежу твою человечность, чтобы ты больше никогда не дрогнул. Я отрежу твои слабости, чтобы тебе больше никогда не было больно. И, конечно, права отказаться нет. Ты станешь сильнее, чем когда-либо мечтал. У тебя будет столько таланта, что ты будешь тонуть в нём. И ты станешь тем, кто никогда не дрогнет. Ты умер. Позволь мне стереть твой мир и заменить его чем-то лучшим. Тебе не нужно учиться мириться со своей смертью, не нужно учиться правильно проживать своё горе, не нужно учиться собирать себя заново. Тебе не нужно ничего из этого. Слушай меня, позволь мне рассказать тебе о себе. Слушай меня, и позволь мне рассказать тебе мою историю. Слушай меня, и пусть эти слова станут основой твоего нового мира и твоей новой жизни. Это прекрасная жизнь. Это моя жизнь. Это не такая жизнь, как твоя. Не забываемая, трагическая жизнь. Это великая жизнь талантливого человека, который однажды подчинил себе великое проклятие и оставил после себя незабываемое наследие. Позволь мне сплести тебе новую жизнь, и она станет твоей жизнью. Ты станешь «мной». Это неравный обмен: я заберу твою маленькую, беспомощную жизнь и заменю её чем-то бесконечно лучшим. Это история о том, как тринадцатилетний мальчик умер — и оказался лицом к лицу с чудовищем. Это история о том, как Учиха Обито умер — и оказался лицом к лицу с Учихой Мадарой. Это история Учихи Обито, написанная Учихой Мадарой. Потому что дело вот в чём: Учиха Обито знает о жизни Учихи Мадары гораздо, гораздо больше, чем должен. Это не то, что вписано на страницы истории. Это не то, что когда-то существовало как клановые слухи. Это намного, намного больше. Это личное. Дело не в сосудах, потому что у Юдзи нет воспоминаний Рёмэна Сукуны. Юдзи почти ничего не знает о Рёмэне Сукуне, кроме того, что Рёмэн Сукуна когда-то был угрозой особенно неприятного ранга. Вроде надоедливого таракана, получившего бесконечную силу. Сатору знает о жизни Рёмэна Сукуны больше, чем Юдзи, а это довольно убедительное доказательство того, что быть сосудом не означает делить разум и мозг с соответствующим проклятием. Если исходить из предположения, что Учиха Обито идёт параллельно Юдзи, это значит, что единственный способ, которым Учиха Обито может знать так много об Учихе Мадаре, — это то, что ему всё рассказали. И вопрос не в том, «как» именно, потому что очевидно: Учиха Мадара может общаться с Учихой Обито, вероятно, так же, как Рёмэн Сукуна может общаться с Юдзи. Так что остаётся только вопрос «почему», и на него несложно ответить, учитывая их обстоятельства. Сатору не кажется себе особенно циничным, когда он думает, что Учиха Мадара вряд ли испытывал сильные угрызения совести из-за использования манипуляции как вполне жизнеспособной тактики, и что эти рассказы не были просто случайным бормотанием старика. В этом был очень чёткий замысел. Есть особый сдвиг, который происходит, когда ты стоишь на грани смерти и возвращаешься к жизни. Что-то в голове сбивается с места. Сатору знал бы это: он почти умер в шестнадцать. Тогда по его мозгу пробежала эйфория, ощущение, будто он наконец достиг чего-то, что, казалось, вечно оставалось вне досягаемости. Подъём, которого он больше никогда не достигал и не особенно хочет достигать снова. В тот момент что-то в его голове сдвинулось, заставило его почувствовать странную отдалённость и притуплённость, когда он шёл по коридорам с телом Аманай Рико на руках. Он не думал о смерти Фушигуро Тодзи, хотя именно он убил этого человека. Он просто вошёл в ту комнату и подумал о том, сколько времени ему понадобится, чтобы убить всех, кто там хлопал. Это было бы легко — меньше пяти минут, чтобы отнять все эти жизни. В том состоянии Сатору ничего бы не почувствовал. Ему было бы всё равно. Все эти жизни — и ему было бы на них глубоко плевать. Именно Сугуру оттащил его от этого опасного края. У Учихи Обито этого не было. У него не было никого, кто мог бы оттащить его от края, когда в тринадцать его вернули к жизни, а всего через несколько коротких месяцев он оказался лицом к лицу с разрушением своего мира. Он убил всех, кто убил Нохару Рин, но этого оказалось недостаточно. Этого никогда не могло быть достаточно. Эти два события что-то выбили изнутри Учихи Обито, и никто не попытался вернуть это на место. Самоощущение Учихи Обито было почти полностью разбито, и его заменили чем-то другим. Учиха Мадара не стал собирать осколки того мальчика, который умер в тринадцать. Вместо этого он принялся создавать нечто совершенно новое. Учиха Обито отчаянно нуждался в чём-то. Его мир вырвали у него из рук, и ему нужно было чем-то заполнить эту пустоту. Подошло бы что угодно. И в эту зияющую пропасть Учиха Мадара поместил самого себя. Свои идеалы, свои цели, свою жизнь. Он заполнил её собой, чтобы там не осталось ничего другого. Возможно, он никогда прямо не говорил Учихе Обито стать им, но ему и не нужно было произносить это вслух, чтобы добиться своего. Ему не нужно было называть своё намерение, чтобы оно осуществилось. Разум Учихи Обито был хрупкой вещью — в тринадцать лет, после всего, через что он прошёл. Нужно было лишь слегка подтолкнуть его здесь и там, чтобы направить на нужный путь. В другой жизни, возможно, Учиха Обито смог бы вернуться назад, смог бы пойти домой и собрать себя заново. В этой жизни Учиха Обито встретил Учиху Мадару. Учиха Обито отбросил своё ощущение человечности, смертности. Потому что боялся этого. И Сатору почти уверен: одной из тех вещей, которые Учиха Обито тоже выбросил, был сам Учиха Обито. Потому что Учиха Обито умер. Учиха Обито был для самого себя напоминанием о том, что однажды он умер, что он был слаб, что ему можно причинить боль. Его никогда не учили справляться с этим — только становиться сильнее. И высвобождение Кьюби, а затем смерть его наставника и Узумаки Кушины были одними из тех вещей, которые он отбросил в погоне за чем-то большим, чем он сам. Всего лишь упоминание, всего лишь слово, всего лишь: А ты знал, что печать джинчурики слабеет, когда она рожает? Трудно представить, что это было сказано как искреннее наставление. Очевидно, что в этом был ясный намёк. И тогда очевидно, что Учиха Обито сделает. Сотри ещё больше частей себя. Ради своей цели, ради этого бесцельного разрушения — сделай это. Учихе Обито было четырнадцать, и он собственными руками разрушил ещё две опоры своего мира. На этот раз на доске не было другого врага. Он сделал это сам. Сатору сомневается, что это была прихоть. Это событие было слишком значительным, чтобы быть совершённым по прихоти. Это было испытание. Самое искривлённое, самое жалкое испытание из всех. Испытание Учихи Обито для Учихи Обито. Потому что Учиха Мадара не был тем, кто задал этот вопрос, он лишь направил Учиху Обито к нему и наблюдал, как Учиха Обито решает броситься в бездну. Потому что он любил их — Намикадзе Минато и Узумаки Кушину. Он произносил их имена с теплотой, а об их смерти говорил с сожалением. И потому он должен был убить их. Он не мог позволить им жить. Он должен был доказать самому себе самым извращённым способом, что достаточно силён. Что он достаточно силён, чтобы контролировать проклятие, достаточно силён, чтобы разрушить этот мир и пересоздать его, и достаточно силён, чтобы у него не осталось никого, для кого он сделал бы исключение. Он должен был доказать самому себе, что всё должно быть именно так. Он должен был доказать себе, что он выше человека, выше смертного, выше Учихи Обито. Что это не ранит его, что он не заплачет из-за этого, что теперь он достаточно силён. И для этого ему пришлось уничтожить это — то, что Учиха Обито когда-то держал у сердца. Лучше он, чем мир, возможно. Сугуру тоже когда-то думал так. Лучше Сугуру, чем проклятие, или другой заклинатель, или случайная пуля из ниоткуда. Лучше пусть это будет Сугуру, когда они счастливы, спокойны и не знают будущего. Это было милосердие Сугуру. Чтобы они умерли до того, как узнали, кем стал их любимый сын. Самое искривлённое милосердие мира встретилось с самой извращённой сыновней почтительностью мира. Лучше пусть они будут уничтожены руками Учихи Обито, чем чем-то иным. Этот мир — ад, и лучше им больше не жить в нём. И пусть их смерти докажут, что у Учихи Обито нет сердца, ведь он убил его. Неверный ответ, неверные идеалы, неверно всё. И, отказываясь от всё большей части себя, он получал всё больше от Учиха Мадары. Потому что ничего не осталось, понимаешь. Ещё две опоры его мира только что погибли от его собственных рук. А потом настал тот день, и Учиха Обито помог убить собственных соклановцев. Это действительно был либо он, либо мир. Если бы он этого не сделал, сделал бы кто-то другой. Их судьбы уже были запечатаны. Годы и поколения конфликта наконец поддались. Это началось не с Учихи Обито, и даже не с Учихи Мадары. Но закончилось ими. В великой схеме вещей не имело большого значения, чьей рукой это произойдёт — его или чужака. Учиха Обито не испытывал настоящей любви к клану Учиха. Но нельзя сказать, что он их ненавидел. Он говорит о них не так, как говорят о чём-то злобном и горьком. Скорее как о чём-то, что когда-то было и больше никогда не будет. Потому что он сам помог погасить это собственными руками. Им двигала не злоба, Сатору это понимал. Лишь след семейного долга и заботы, от которых Учиха Обито, вероятно, давно думал, что отказался. В конце концов, это были просто несчастливые отношения. И потому в тот день Учиха Обито решил. Он решил, что поможет положить конец собственному клану. Лучше он, чем чужак. Лучше, чтобы всё закончилось рукой Учиха, чем чьей-то ещё, — последний обрывок чести для их клана. Их убила собственная кровь, а не внешний мир. Заключение истории клана Учиха было написано одним из своих в одну тихую ночь. Сатору задаётся вопросом, сделал ли Учиха Обито это быстро — быстрее пули. Вот так и проходит точка невозврата. После этого назад пути уже не было. И Учиха Обито больше не мог вернуться, да и не хотел. Он уничтожил последние части своего «я». Клан, в котором родился, — свою семью. Ах, но ведь есть ещё Хатаке Какаши. Последняя опора мира Учихи Обито. Тот, кто убил Учиху Обито. Сатору задаётся вопросом, что именно стало причиной: счёл ли Учиха Мадара это невозможным из-за Шести Глаз Хатаке Какаши или из-за чего-то другого. Было ли это действительно невозможно, или Учиха Обито просто не смог довести это до конца. Была ли это рассудочность или сентиментальность. Хатаке Какаши был последней опорой старого мира Учихи Обито, единственным, что отделяло его от творения Учихи Мадары. Он был последним следом Учихи Обито тринадцати лет, несущим сердцебиение того мальчика — видящим будущее за него. Из всех частей, которые Учиха Обито выбросил в погоне за невозможной мечтой, последней частью, которую он так и не сумел уничтожить, оказалось то, что разрушило непобедимого «его», которого он строил все эти годы. Именно Хатаке Какаши пробился сквозь технику Учихи Обито и снова напомнил ему о собственной смертности, о собственной человечности. Сатору задаётся вопросом, что чувствовал Учиха Обито, когда Хатаке Какаши убивал его. Наверное, иронию. Самую искривлённую её форму. Он задаётся вопросом, было ли выражение лица Учихи Обито похоже на выражение Сугуру. Наверное, нет. Сугуру не оглянулся назад. Он не видел другого пути, по которому мог бы пойти. Не видел другого способа жить в этом мире. Учиха Обито оглянулся и увидел всё, чем мог бы стать. Увидел все трагедии, которые сам породил, и то, что ад отчасти был создан его собственными руками. В стремлении всё исправить он разрушил всё. Учиха Обито оглянулся — и увидел только сожаления. И после всего этого, после всех трагедий, оставленных за собой после встречи с Учихой Мадарой, Учиха Обито не ненавидит Учиху Мадару. Это очевидно по тому, как он говорит о нём. Не ненависть — что-то странное и сбившееся с пути. Он говорит об Учихе Мадаре и пересказывает его переживания почти так, будто слышал всё это только вчера. Он использует личное имя Учихи Мадары. Просто «Мадара». Что-то знакомое и странное; оно слетает с языка Учихи Обито так, будто давно обжилось там. Он несёт в себе эмоции Учихи Мадары, они заполняют пробелы в том, чего он не знает. Юта, вероятно, не заметил, но Сатору всё равно слышит. Ритм голоса Учихи Обито, когда он говорит о Сенджу Хашираме, Сенджу Тобираме и особенно об Учихе Изуне. Нечто бесконечно сложное — все эмоции нежности, ненависти, предательства и усталости к первому; сдержанная холодность ко второму; и семейная, переполняющая любовь, смешанная с безумием утраты, к третьему. Это едва заметно, но слышно под словами Учихи Обито. Его мнение об этих людях основано на мнении Учихи Мадары, ведь они жили слишком давно, чтобы он мог знать их лично. Но он всё равно говорит так, будто знает их. Будто разговаривал с ними лицом к лицу, а не слышал о них из уст мертвеца. Он смотрит на выражение лица Учихи Обито сейчас и думает: бинго. Но в правильном ответе нет ни восторга, ни возбуждения. Только тяжёлый вес ещё одной трагедии. Учиха Обито оглянулся, и теперь всё, что он видит, — разрушения, причинённые его собственной рукой. Но теперь некому об этом знать. Вероятно, именно поэтому Учиха Обито пригласил Сатору присоединиться к нему. Чтобы быть рядом с Ютой, когда Юта услышит правду. И, возможно, если какая-то часть Сатору способна это понять, Учиха Обито хотел, чтобы и сам Сатору узнал, с каким человеком имеет дело. Сатору уже знал одного человека, убившего свою семью, и вот перед ним ещё один. Гето Сугуру любил свою семью и не отступил от своего решения. Учиха Обито не особенно любил свою семью, но всё равно оглянулся. И теперь он здесь: бежит обратно к ней. Пока что Сатору кладёт руку на плечо Юты, не отрывая взгляда от Учихи Обито. Учиха Обито смотрит в ответ, выражение его лица сложное. Что-то мелькает в его взгляде при словах Сатору. Сатору чувствует, будто только что прорвал ещё один слой Учихи Обито. Ему кажется, он подбирается к самой сердцевине. Юта всё ещё застыл в потрясении. В его глазах смесь горя и предательства, на лице выражение, которое Сатору никогда не хотел бы видеть у своего ученика: боль и потерянность. Юта часто любит вести себя взрослее своего возраста, поэтому Сатору нечасто видит его таким юным. Почти таким, каким он был в прошлом году. Его глаза широко раскрыты и измучены, губы приоткрыты, чтобы с трудом выдохнуть. В разуме Юты бурлят тысячи слов, они сталкиваются друг с другом, и в конце концов наружу выходит лишь одно: — Почему? В чертах Юты Сатору видит следы себя молодого. Он видит, как Учиха Обито ищет ответ в собственном разуме, как его глаза изучают лицо Юты в поисках чего-то, ответ на что он, вероятно, уже знает. Его выражение не такое нейтральное, как обычно. Вместо этого — что-то тихое и болезненное. Сатору видит, как в считанные мгновения что-то встаёт на место, почти как вторичный инстинкт. Что-то острое и странное. И в этот миг Сатору говорит быстрее, чем успевает подумать: — Не надо. Учиха Обито не вздрагивает по-настоящему, но его тело дёргается. Глаза поднимаются к глазам Сатору. В его чертах есть что-то дикое и преследуемое, зверь, готовый броситься. — Не говори то, что собираешься сказать, — приказывает Сатору, и в его словах ложится тяжесть, пока он успокаивающе сжимает плечо Юты. — Не делай этого. Выражение Учихи Обито искажается во что-то неразличимое. Его глаза всё ещё несут тяжесть крадущегося хищника. — Ты не знаешь, что я собираюсь сказать, — вместо этого произносит Учиха Обито ровным, сдержанным голосом. В нём удерживается что-то едкое и острое. Края чего-то, что умеет только ранить и быть раненым. — Я знаю, что ты собираешься сказать нечто, чего уже не сможешь забрать обратно, — говорит Сатору. — Что ты не так спокоен, как выглядишь, и собираешься сделать то, чего, по-твоему, заслуживаешь. Ранить или быть раненым. Вот единственные два варианта в мире Учихи Обито. Искривлённый взгляд на жизнь. — Не делай этого, не говори то, что собираешься сказать, — говорит Сатору. — Ты ранишь его, — Сатору встречает взгляд Учиха Обито. — И ранишь себя. Выражение Учихи Обито дрогнуло, губы сжались в тонкую линию, пока он молчал. Этот порыв ранить и быть раненым Сатору увидел ясно как день. Если говорить о его сожалениях, Учиха Обито хочет быть осуждённым. Его грехи — то, за что, как он считает, должен искупить вину так или иначе. Он умер, но этого недостаточно. Его бросили и переродили проклятием в мире, где он чужак, но и этого недостаточно. Он всё ещё держит в себе смертельное проклятие, грозящее в любой момент захватить власть, но и этого всё ещё недостаточно. Он изгоняет проклятия, но этого недостаточно. Он чувствует, что должен сделать больше. Так же, как он признался Сатору, желая осуждения. Едкие слова, резкий тон и вызывающее выражение лица, словно спрашивающее: посмотри на меня и возненавидь. Именно это он собирался сделать сейчас, это мгновенное решение. Приковать ненависть Юты к себе, чтобы у Юты было что-то, что можно ненавидеть, кроме этой бесцельной злости, которой негде осесть, кроме как на мире. И Учиха Обито, и Сатору знают: на этом пути нет ничего хорошего. Значит, лучше направить это на Учиху Обито. Сатору почти слышит, что Учиха Обито собирался сказать — грубым, резким тоном, отстранённо, лишь бы окончательно вбить мысль: виноват должен быть Учиха Обито. Сказать нечто ужасное, чтобы перенаправить чувства Юты к источнику, который тот может видеть и с которым может что-то сделать. Сделать это чем-то, от чего Учиха Обито уже не сможет отступить, и разрушить его связь с последним из своей крови. Возможно, именно это Учиха Обито считает искуплением. Это самая глупая вещь, которую Сатору видел за всю неделю, а он видел, как маг второго ранга попытался погладить проклятие, решив, что это собака, и чуть не лишился руки. Кому это вообще поможет? Юта останется раненым и злым, а Учихе Обито не станет от этого лучше. Клан Учиха мёртв, как и все причастные, кроме самого Учихи Обито. Настоящего правосудия теперь уже не добиться. Только заблудшая попытка одного человека его создать. Это всё, что Учиха Обито знал с тех пор, как умер в тринадцать: уничтожить всё ради своей цели, даже самого себя. Он повторяет это и сейчас, шагает к тому, откуда не сможет вернуться, потому что это единственный путь, который он знает. Он знаком, значит, должен быть правильным. Он всегда так делал, это то, что у него получается лучше всего, значит, именно это он и должен сделать. Отпечаток, который Учиха Мадара оставил на нём, всё ещё ясен даже сейчас. Порыв уничтожать то, что дорого «Учихе Обито». Быть жестоким, потому что жестокость — единственный способ доброты, который он знает. — Не надо, — повторяет Сатору, на этот раз мягче. Что-то в выражении Учихи Обито меняется. Оно становится чем-то обнажённым. Чем-то… Он выглядит встревоженным, потерянным. Его глаза широкие и беспомощные, губы крепко сжаты, и он выглядит уязвимым — человеческим. Он ищет ответ, на удар сердца дольше обычного. Быстрого и лёгкого ответа не приходит, потому что Сатору сомневается, что Учиха Обито когда-либо смотрел внутрь себя достаточно долго, чтобы найти ответ. Но в конце концов его выражение становится менее потерянным, хотя не менее уязвимым. — Даже несмотря на всё, они всё равно были моим кланом, — говорит Обито. Голос мягкий и мрачный, без той едкой остроты, которая появилась в нём раньше. Что-то более искреннее, разобранное. Паучья нить распускается. — Если бы Итачи привлёк кого-то из людей Данзо, их убил бы тот, кто видел бы в них всех просто «каких-то Учиха». Хриплый выдох. Его голос тихий, словно он впускает наружу тайну, которую так долго держал во тьме, что сам забыл о её существовании. — Если уж до этого дошло, я предпочёл бы, чтобы их убил тот, кто хотя бы знал их имена. Тогда Учиха Обито смотрит на него, и впервые Сатору встречает именно его: Обито. — Я записал всё своими глазами. Их лица, когда они были живы, — заключает Обито. — Чтобы их никогда не забыли. Неверный вид милосердия, неверный вид доброты, неверно всё. Юта делает дрожащий вдох, и на его лице появляется что-то сложное. — Тот фестиваль, который скоро будет… Думаю, мне не стоит на него приходить, — Обито отводит взгляд от Юты и снова смотрит на Сатору. — Это всё. Берегите себя. И с этим Обито снова исчезает. В конце концов остаются только Юта и Сатору. — Он любил их, — снова срывается с губ Юты, на этот раз слабее, влажнее. Сатору гладит Юту по голове, отводя взгляд от слёз мальчика. — Он… Между кланом Учиха и Учихой Обито… Может быть, любви вовсе не было. Но, может быть, именно потому, что любовь была, всё стало таким искривлённым. В конце концов, самое извращённое проклятие рождается не из ненависти. Оно рождается из любви.