Helping the world via murder, a guide by your local reformed terrorist

Учиха Обито не хотел, чтобы его нашли. Сатору всё равно нашёл его. Луна была тусклой, блеклой. Убывающий диск, нарисованный на небе так, будто у его создателя не хватило краски, чтобы закрасить его полностью, и потому он остался бледным и бесцветным. Когда Сатору находит Учиху Обито, тот смотрит на неё. Его тело застыло под ночным небом, поза напряжённая, собранная, словно пружина. Сатору делает один шаг, затем второй. Нарочно медленно, чуть громко — просто чтобы обозначить своё присутствие, хотя он догадывается, что Учиха Обито давно о нём знает. Учиха Обито не реагирует и не оборачивается к Сатору. Вместо этого он продолжает смотреть на луну. Эта поза сидит на Учихе Обито как старая обувь. Нечто настолько въевшееся в тело Учихи Обито, что давно стало его частью. И тогда Сатору становится ясно: при жизни Учиха Обито проводил немало времени, делая именно это. И, как Сатору начинает подозревать, это приносит Учихе Обито столько же радости, сколько приносило тогда, — то есть никакой. Сатору встаёт рядом с Учихой Обито и поворачивается к нему. Когда Учиха Обито смотрит на луну, думает Сатору, кажется, будто он смотрит не на неё, а на солнце. На что-то настолько ужасающе яркое, что один лишь взгляд причиняет боль. Для Учихи Обито физическая боль, вероятно, давно стала белым шумом. Криком, который вытравили из его тела, пока он не стал беззвучным. Телесной функцией, отброшенной ради великой цели, обломком человечности, сточенным, чтобы создать нечто более эффективное. Лучшее оружие — но не обязательно лучшего человека. У Сатору есть чувство, что другой вид боли никто так и не вытравил из тела Учихи Обито. А если и пытался, то явно провалился. В день, когда мир Учихи Обито раскололся, никто не потрудился собрать его правильно. Но если бы рядом был кто-то, кто помог бы ему сложить эти осколки как следует, всё не стало бы той трагедией, которой стало теперь. Учиха Обито мог бы найти утешение в мире вне снов, и, может быть, даже смог бы быть счастливым. Но это не тот мир, и рядом не оказалось никого, кто сказал бы Учихе Обито, как собрать свою жизнь заново. Ему лишь сказали бежать к цели и бежать достаточно быстро, чтобы боль не догнала его. Но Сатору кажется, что Учиха Обито так и не смог бежать достаточно быстро. Теперь Учиха Обито стоит здесь, и кажется, будто всё, от чего он бежал, снова настигло его. Сатору задаётся вопросом, что Учиха Обито видит в луне. Какие образы мерцают на её бледной поверхности, от которых Учиха Обито не может оторвать взгляд, даже если они приносят только боль. Он приоткрывает губы, затем снова сжимает их. Слова кажутся слишком грубыми — чем-то, что разрушит хрупкий покой, в котором они оказались. Сатору думает об этом, прокручивает в голове, стоя в ночном воздухе. Лето, не так холодно, как могло бы быть. Но почему-то прохлада всё равно впивается в кожу. Сатору редко не хватает слов. Некоторые даже сказали бы, что у него их избыток. Всегда есть что сказать, что прокомментировать, над чем посмеяться. Всегда что-то вертится на кончике языка, готовое вырваться в мир. Но сейчас слов не хватает. Он чувствует себя снова юным подростком. Стоящим в кратере, который оставил после себя его лучший друг, убив деревню, а затем собственных родителей. Было так, так много вещей, которые он хотел сказать Сугуру. Но в то же время он знает: если бы ему дали шанс, он не смог бы сказать ничего. Утешать Юту было проще, говорить с ним через это было проще. С учениками всегда проще. В каком-то смысле они просты. Их мысли написаны на их лицах, а глаза Сатору всегда были острыми. Глаза Сатору всегда были острыми, когда дело касалось большинства людей, не только его учеников. Сатору всегда знал, как с ними обращаться, и зачастую его общение с людьми можно было просто продавить силой. Сугуру, а теперь и Учиха Обито, оказались исключениями. С Сугуру между ними была сложная история. Когда-то всё между ними тоже было простым. Когда-то давно. Но затем появилась трещина, образовалась пропасть, и они больше не могли говорить друг с другом. Слова казались бесполезными, словно они говорили на двух разных языках и ни один не понимал другого. Было будущее, которое Сугуру видел в своём разуме, и он говорил на языке этого будущего — языке, который Сатору не мог расшифровать, сколько бы ни пытался. Потому что Сатору не был жителем того будущего и никогда не мог им стать. С Учихой Обито всё никогда не было простым. Между этим человеком и внешним миром лежат слои и слои. Он укрывает себя паутиной, завесами и ширмами. Его этому обучили, и Сатору не сомневается, что роль «Учихи Мадары» когда-то легко сидела на теле Учихи Обито. Кем бы ни был тот, кто существовал под всеми этими слоями и масками, вероятно, Учиха Обито не хотел его видеть. Потому что он похоронил его ещё до того, как состоялись похороны. Учиха Обито похоронил сам себя, и Сатору предполагает, что именно так его научили справляться с внутренней болью. Хоронить себя, чтобы человек, чувствующий боль, больше не существовал. Потому что Учиха Мадара не чувствовал бы этой боли, Учиха Мадара не мучился бы и уж точно не должен был бы иметь дело ни с раной, ни с чем-либо ещё. Это было пустое, гнилое лечение. Оно не приносило настоящего утешения, лишь временную заплатку, дававшую облегчение до тех пор, пока Учиха Обито продолжал хоронить себя. Но сейчас это наконец настигло его. Сатору начинает понимать: при всём том, как Учиха Обито ищет осуждения, при всём том, как он разрушает, потому что только это и умеет делать, Учиха Обито не знает, как справляться с тем, что остаётся после. Он не знает, что делать теперь, когда разрушение закончилось, а остались только боль, сожаление и вина. Сатору стоит рядом с ним, глядя на луну. Затем снова переводит взгляд на Учиху Обито. Учиха Обито не встречается с ним глазами. Он просто продолжает смотреть на луну, словно она даст ему чудесный ответ на вопрос, который он задаёт, но каждый раз, когда он спрашивает, это приносит боль. И всё же он не может перестать спрашивать. Не может перестать желать чудесного лекарства от того, что нельзя исцелить магией. Не может перестать хотеть быстрого облегчения — того самого, которым его научили лечить себя, но которое бесполезно в этой ситуации. Потому что он больше не может использовать это облегчение. Он больше не может быть Учихой Мадарой, поэтому стоит там и продолжает спрашивать — и никогда не получает ответа. Потому что не существует чудесного средства, способного забрать всю боль, и не существует волшебного заклинания, которое сотрёт все сожаления. Волшебное заклинание истекло, и теперь Учиха Обито остался самим собой. Для Учихи Обито быть Учихой Обито, должно быть, особая разновидность пытки. Сатору стоит там и не знает, что сказать. У него тоже нет волшебного заклинания. Если бы оно было, он давно использовал бы его на себе или на Сугуру. Эмоциональные вещи просто не сильная сторона Сатору. Он не знает, как утешать людей, которые не являются его учениками, и не знает, как кого-то успокаивать, потому что ему самому никогда по-настоящему не приходилось этого делать. Ему самому тоже никогда не нужно было утешение. Никогда не нужен был кто-то, кто держал бы его за руку и говорил, что всё будет хорошо, — потому что ему никогда не пришлось бы чувствовать боль, если бы он был достаточно сильным, если бы просто продолжал двигаться. В мире Сатору не было нужды в утешении. Может быть, у Учихи Обито было так же. И посмотри, куда это их привело. Это заставляет меня забывать о собственной человечности. И когда мне о ней напоминали, я не мог с этим справиться. И как с этим справиться? Тихое выражение лица, кривая улыбка. Не знаю. Сейчас Учихе Обито было бы легко забыть о своей человечности, думает Сатору. Сатору может подойти и грубо вытеснить всё, что Учиха Обито чувствует. Задать вопрос, который отвлечёт Учиху Обито, или просто уйти и оставить Учиху Обито разбираться с тем, с чем он разбирается. В следующий раз, когда Сатору встретит его, Учиха Обито снова будет таким, как обычно. Нейтральное выражение, уже не такой потерянный. Уже не ищущий ответа, потому что он либо снова убежит от него, либо найдёт какое-то решение, у которого куда больше шансов оказаться разрушительным или бесполезным, чем действительно здоровым. И тогда они вернутся к привычной исходной точке. Их обычные вопросы и ответы, отталкивание и притяжение. Поиск чего-то друг в друге — ответа, вопроса, чего угодно. Так было бы проще. Не нужно иметь дело с беспорядком. Со сложностями, неловкостью. Им вообще не пришлось бы с этим разбираться. Но почему-то Сатору спрашивает: — Что ты сегодня ел? Слова неловко ложатся на язык, чужие. Учиха Обито моргает, вероятно, не ожидая вопроса. Или того, что Сатору вообще заговорит. — Я знаю, ты проклятие, но ты всё равно можешь есть еду, — продолжает Сатору. — Ты ведь любишь сладкое, да? Учиха Обито не отвечает, и Сатору это игнорирует. Он шарит по карманам и вытаскивает маленькую конфету. Экстренный запас сладкого Сатору. Он вкладывает её в руки Учихи Обито. Учиха Обито ничего не говорит, но и не возражает. — Сколько проклятий ты сегодня изгнал? — мгновение. — Наверное, много, так что тебе стоит восстановить силы. Потому что если Сатору что-то и знает об Учихе Обито, так это то, что этот человек беспокоен. Особенно сегодня, когда его эмоции в смятении. Учихе Обито больше ничего не остаётся, кроме как искать быстрого облегчения. Временного бальзама, который действует лишь до тех пор, пока битва способна отвлечь его. А это совсем ненадолго, потому что Учиха Обито, вероятно, может сокрушить большинство проклятий почти не задумываясь. Сатору делал то же самое. Думал, что это поможет, но это почти не отвлекло. Лишь слегка утомило, и не больше. Оставило его с мыслью, что он где-то там помогает миру, но не смог помочь даже самым близким. Маленькая конфета перекатывается в ладони Учихи Обито, обёртка тихо шуршит, когда Учиха Обито двигает её между большим и указательным пальцами. — Тебе холодно? — спрашивает Сатору. Пауза, звук обёртки. — Я проклятие, — наконец говорит Учиха Обито, его первые слова за то, что кажется очень, очень долгим временем. В отличие от последнего раза, когда Сатору слышал его голос, сейчас он приглушённый, мягкий. В нём нет остроты, нет злобы. Только усталость и опустошённость. Угли разрушения погасли, и вот всё, что осталось. Последний слой, отстранённо понимает Сатору. Теперь лишь завеса. Все притворства, ширмы и всё остальное отброшено. Это последний слой. Хрупкая личность, которую Учиха Обито принял, чтобы сбежать от самого себя. Потому что быть Учихой Обито-проклятием было немного лучше, чем быть просто Учихой Обито. Вот ответ, который он нашёл в лунном свете. Собранный из обломков, отражающихся, как зазубренное стекло. Нечто настолько бесконечно хрупкое, что может разбиться от одного дуновения. Последняя линия обороны Учихи Обито. Сатору мог бы разбить её, мог бы сломать. Разрушить, как разрушил все предыдущие слои Учихи Обито, которые снимал глазами и словами с хирургической точностью. Он мог бы сделать это сейчас. Это было бы легко. Там почти ничего нет. Но вместо этого он ждёт по другую сторону стекла. Он просто кладёт руку рядом с рукой Учихи Обито на перила и говорит: — Холодно. Он чувствует рядом слабый намёк на температуру, исходящий из-под перчаток, которые Учиха Обито обычно носит. Коричневатый оттенок, возможно, кожа, Сатору не знает. — Мне холодно, — продолжает Сатору. Слово неловко лежит на языке. Он отстранённо понимает, что впервые в жизни произносит это. Он никогда раньше не жаловался на холод. По-настоящему — никогда. Даже ребёнком он почти не говорил об этом, даже когда выходил зимой в одном кимоно. Холод казался ему далёким, чем-то, что чувствует кто-то другой, но не он сам. «Холодно», как «больно», или «тепло», или «слабость», — всё это было чем-то, предназначенным для других людей, не для Сатору. Он даже не уверен, холодно ли ему сейчас, но всё равно говорит это. Учиха Обито некоторое время ничего не говорит. Сатору почти не слышит его. Ни сердцебиения, ни того, о чём он думает. Всё, что он слышит, — едва заметный шорох конфетной обёртки и нечто, похожее на дыхание, едва громче взмаха крыльев бабочки. Тонкий слой стекла. Такой хрупкий и всё же такой неразрушимый. Учиха Обито не отводит взгляда от луны, но его выражение меняется на что-то противоречивое, искажённое. Стеклянная плёнка. Хрупкий барьер, последний акт сопротивления. Между их руками лишь кусок ткани, никакой Бесконечности, ничего больше. Только этот тонкий кусок ткани, но, вероятно, он толще витражного стекла, стоящего между Учихой Обито и Сатору. — Я проклятие, Годжо Сатору, — ровно говорит Учиха Обито. Последний барьер: Учиха Обито, проклятие. Так же как я забыл, каково это — быть человеком. Каково это — чувствовать боль. Это скрывается под его словами, не сказанное, но услышанное. И когда мне об этом напоминают, я не знаю, как с этим справиться. И как с этим справиться? Не знаю. Это всё, что знал Учиха Обито. Боль, насилие, разрушение. Он проживает свою жизнь в замкнутой петле, снова и снова. Неспособный сбежать от боли, потому что, убегая, он в итоге оказывается там же, откуда начал. Но это было всё, что он знал, поэтому он продолжал. Продолжал двигаться вперёд, и теперь он здесь — снова в начале. Он хочет куда-то пойти, но не знает, куда идти, кроме как по кругу. Учиха Обито — человек, застрявший в петле. Постоянно возвращающийся к злости, страданию, затем вине, затем разрушению. Он разрушил себя и пересоздал себя. Создал слои, слои и ещё слои, лишь бы задушить то, что было под ними. Сатору, вероятно, может разрушить это. Он также может ничего с этим не делать. В любом случае результат будет тем же: он может заставить Учиху Обито ответить на любой свой вопрос. Сатору мог бы это сделать. Но обнаруживает, что не хочет. Тонкая стеклянная стена. Проклятие и маг. Проклятие особого ранга, выпавшее из времени, и Сильнейший. Можно протягивать руку целую вечность, но это не значит, что тебе протянут руку в ответ. Нельзя спасти того, кто не хочет быть спасённым, и тянуться к кому-то может быть всё равно что тянуться к заходящему солнцу. Смотреть, как оно опускается, и знать, что ты ничего не можешь с этим сделать. Сколько бы ты ни протягивал руку, достать невозможно. Невозможно достать Сугуру. Это был ужасный, изматывающий опыт. Такой опыт, который приходит, когда Сатору понимает: при всей своей силе эту битву он всегда проигрывал. Когда-то Сатору думал, что больше никогда не хочет чувствовать эту боль, эту беспомощность, эту усталость. Быть уязвимым — ужасно. Они два человека, которые понятия не имеют, как быть людьми. Какой смысл пытаться сейчас? Какой смысл протягивать руку сейчас? Сатору не знает. Настоящего глубокого ответа нет. Он просто хотел одного. И сейчас, возможно, это одно стоило всех хлопот. Иррациональная, неэффективная мысль. Но, может быть, именно таково быть человеком. Выбирать все иррациональные решения в жизни ради обычного, будничного исхода, который тебе почему-то хочется увидеть. Тонкая стеклянная стена. Проклятие и маг. — Я знаю, — говорит Сатору. — Я совершил бесчисленное множество ужасных вещей. — Я вроде догадался. — Я почти уничтожил мир. — Знаю, ты мне говорил. — Я убил собственную кровь. — Да, — Сатору мягко выдыхает. — Это я тоже знаю. Сатору знает всё это. Он знает Учиху Обито. Так же, как знал Сугуру. Он знает их начало и знает, куда ведут их дороги. Когда-то он попытался протянуть руку Сугуру, но Сугуру так и не протянул её в ответ. Сейчас тянуться к Учихе Обито кажется глупым, будто он просто снова совершает ту же ошибку. Тянуться к тому, кому не нужна его рука. Сатору протягивал руку до самого конца. Просто хотел, чтобы Сугуру ответил, чтобы пошёл с ним обратно туда, где они начинали. Он ждал, что Сугуру сделает это, но Сугуру так и не сделал. Ни до самого конца, ни даже тогда. Сугуру ни о чём не сожалел, даже в последние мгновения. В этом мире не было ничего, что заставило бы Сугуру улыбнуться от всего сердца. Даже Сатору. Даже пытаться с Учихой Обито кажется неправильным. У них нет общего начала. Их жизни не были связаны в годы, когда закладывались их основы. У них нет настоящих счастливых воспоминаний — почти ничего. Учиха Обито даже не знал, какими иероглифами пишется имя Сатору, до их последней встречи. Зачем пытаться? Зачем снова обрекать себя на разочарование? Зачем снова подставлять себя под боль? Под усталость? — Тогда почему? — спрашивает Учиха Обито. Иррациональное, нелогичное, неразумное решение. Иррациональная, нелогичная, неразумная мысль. Их миры не должны были пересечься. Сатору всё равно тянется вперёд. Делает то, чего, как думал, больше никогда не сделает, — протягивает руку. И говорит: — Потому что мне не нравится видеть такое выражение на твоём лице. Мгновение. — Будто ты вот-вот заплачешь, но забыл как. И Сатору стучится. — Так что перестань смотреть на луну и посмотри на меня, Обито. Наконец Обито смотрит на него. Стекло падает. Выражение лица Обито искажено, перекошено. Что-то рождается между болью и смехом. Это вовсе не красивое выражение. В нём нет ничего прекрасного или совершенного. Но почему-то Сатору всё равно кажется, что он хочет запомнить его навсегда. — Как я выгляжу теперь? — спрашивает Обито. — Будто ты вот-вот заплачешь. Обито издаёт звук, почти похожий на смех. — И в чём разница? — Ты вспоминаешь как, — говорит Сатору. Пауза. — Раньше я легко плакал, — признаётся Обито. — Правда? Обито кивает. — Я плакал почти из-за всего. Когда спотыкался, когда пыль попадала в глаз или когда убивал кого-то. Сатору тихо мычит. — Сколько тебе было? — Сатору неопределённо жестом показывает. — Когда ты убил кого-то. — Двенадцать, скорее всего, — говорит Обито. — Довольно юный возраст, — отвечает Сатору. — Не тогда, — взгляд Обито опускается на перила. — Двенадцать было средним возрастом. И я даже плакал. Плакать, похоже, было грехом в мире Обито. Чем-то, чего мир не терпел. И со временем — чем-то, чего сам Обито не мог терпеть. Сатору пытается представить Обито плачущим. У него не получается полностью собрать этот образ. Не получается представить Обито слабым, но, возможно, сам Обито тоже это забыл. — Я хотел мир, где такого не происходило бы, — продолжает Обито. — Мир, где детям не пришлось бы убивать. Мир, где Рин смогла бы прожить дольше тринадцати, а Какаши был бы счастлив, и его отец не покончил бы с собой, когда ему было всего шесть. — А ты? — спрашивает Сатору. Обито много говорит о своей мечте, о том, чего хотел в ней. Но никогда — о том, каким был бы он сам. Сатору интересно, мечтал ли он когда-нибудь о себе. — Не знаю, — признаётся Обито. — Я не смог бы видеть сон вместе с ними. — Нет? — Если бы я применил ту технику, — отвечает Обито, — я бы не спал вместе со всеми. Я бы бодрствовал. Сатору пытается представить это. Мир, где все спят, кроме одного. Мир, где все погружены в идеальный сон, кроме одного. Ужасно печальное существование — жить на краю мира, где все остальные получают свою мечту, а он существует лишь как её создатель. Неспособный участвовать, только смотреть. Даже если это не было ложью, понимает Сатору, Обито всё равно не должен был стать счастливым даже в конце пути. Он никогда не увидел бы свой идеальный мир и никогда не смог бы спать. Для Обито никогда не существовало финишной черты — только дорога, тянущаяся вечно. Обито гнался за мечтой, и даже тогда это была мечта, которую он сам никогда не смог бы испытать. — Звучит как обман, — замечает Сатору. — Это и был обман, — сухо говорит Обито. Сатору слышит в его голосе лёгкий оттенок игривости. Сатору коротко смеётся. — Тебя обманули. — Мне было тринадцать, — говорит Обито, снова с лёгкой искрой веселья, заставляющей Сатору улыбнуться в ответ. — И звучит одиноко, — говорит Сатору, голос становится чуть мрачнее. — Наверное, — признаёт Обито. — Иногда я думал о том, чтобы отказаться от плана. Сделать шаг назад. Я думал об этом однажды, в ночь, когда собирался выпустить Кьюби на Кушину и моего учителя. Я думал об этом всю ночь, прежде чем сделал. — И что случилось? — Я увидел луну, — тихо говорит Обито. — И вспомнил, что должен продолжать. — Почему? — спрашивает Сатору. Вот оно, понимает Сатору. Шанс увидеть то, что Обито видел, когда смотрел на луну. — Техника должна была опираться на луну, — говорит Обито. — Использовать её как проводник. Это был знак цели, к которой Обито двигался большую часть своей жизни. Указатель, который никогда не исчезал и всегда появлялся ночью. Даже если бы он хотел забыть, не смог бы. Не тогда, когда наступала ночь и вместе с ней приходила луна. — Теперь это просто неприятное напоминание, — беззаботно говорит Обито, слова острые и режущие. — Но ты здесь, — говорит Сатору. И всё ещё смотришь на неё. Губы Обито искривляются в неприятной улыбке. — Да. Делать что-то только потому, что всегда так делал. Смотреть на луну в поисках ответа, даже если все ответы, которые она давала раньше, были неправильными. Неверный выбор, неверный ответ, неверный способ жить. Неверно всё. В луне Обито, должно быть, видит всё, что сделал, и всё, что разрушил собственными руками. Он, должно быть, ненавидит смотреть на неё, но в то же время не может отвести взгляд. Он не может отвернуться от своего прошлого так же, как не может справиться с собственной болью. — День, когда умерла Рин. День, когда я выпустил Кьюби, — говорит Обито. — День, когда я убил собственный клан вместе с Итачи, — все они пришлись на полнолуние. Это было мучительное признание. Нечто, чего он, вероятно, никогда не говорил даже самому себе. — Я смотрел на неё и напоминал себе, что это то, что я должен сделать, что в конце пути меня что-то ждёт, — продолжает Обито. — Я сам этого не увидел бы, но если бы идеальный сон смог воплотиться, всё было бы хорошо. В том мире они снова ожили бы в чьём-то сне и смогли бы быть счастливы. Хриплый выдох. — И в день, когда я собирался уничтожить мир, тоже было полнолуние, — замечает Обито. — И в день, когда я умер, тоже было полнолуние. Тогда я не мог её видеть, но каким-то образом всё равно чувствовал, что она смотрит на меня. Луна, как начинает понимать Сатору, преследует жизнь Обито. Это не мягкая красота природы, какой её обычно считают. Это нечто искривлённое и изломанное. Нечто, что преследует его за все худшие ошибки. И когда он смотрит на луну, он видит только это. И всё равно продолжает смотреть. Он не может отвернуться от прошлого. Это ничего ему не даёт, только приносит боль, сожаление и вину, которые он не может разрешить. Даже сейчас, когда он смотрит на Сатору, лунный свет проступает в уголках его глаз. Он не может избежать его, как бы быстро ни бежал. Не может уклониться от этого всепроникающего света. Он всегда возвращает его к худшим дням его жизни. Должно быть, он всегда остро ощущал её присутствие в жизни. И в смерти тоже его тянет к ней. Это тоже, в каком-то смысле, проклятие. Проклятие, преследующее Обито и в жизни, и в смерти. Неизбежное. Сатору тянется вперёд — медленно, намеренно. И кладёт ладонь на глаза Обито. Обито позволяет ему. На мгновение в Обито появляется неподвижность, почти будто он борется с каким-то врождённым внутренним порывом, прежде чем успокоиться. На миг Сатору мог бы поклясться, что его дыхание остановилось и что Сатору перешёл какую-то черту. Но если перешёл, Обито позволяет ему остаться по ту сторону порога. — Почему? — спрашивает Обито, и в его голосе что-то обнажённое. — Луна больше не может тебя видеть, — бессмысленно говорит Сатору. На самом деле верно обратное: Обито больше не может видеть луну. Но в этот момент Сатору решает, что сотрёт луну из мира. Ослепит её глаза, чтобы Обито мог существовать в мире, где луна не смотрит. Сатору не может уничтожить луну в этом мире. Но это не важно. Он просто уничтожит луну в мире Обито. Проклятую луну, которая следует за Обито и преследует каждый его шаг. Он сотрёт её здесь и сейчас. — Расскажи мне о своей мечте, — говорит Сатору. Обито на мгновение замирает. Потом наконец начинает говорить. Это простая, будничная мечта. В ней нет ничего необыкновенного, кроме того, что она так обычна. В ней нет ничего фантастического, ничего чудесного. Просто мечта, где есть простая радость и лёгкие улыбки. Мечта, где мальчик может смеяться, а его друзья будут смеяться вместе с ним. Мечта, где мальчик сможет вырасти и стать счастливым. — Я хочу вырасти вместе с ними, — говорит Обито. — Смеяться с ними. Проводить дни весело, видеть их улыбки. Мечта о мире, где ему не нужно никого убивать, и никому другому не нужно убивать его. — Мирный мир, где мне не пришлось бы плакать, убивая кого-то, — продолжает Обито. — Потому что мне вообще не пришлось бы их убивать. Мечта, где он счастлив со своим кланом. Им не обязательно глубоко любить друг друга, да и не нужно. Достаточно простой связи. Простых утренних приветствий и добрых пожеланий по вечерам. — Это не должно быть чем-то особенным, — признаётся Обито. — Просто быть рядом друг с другом достаточно. Просто то, что они есть, достаточно. Вот и всё, чего он хотел. Простой, лёгкий мир, который Сатору может так легко представить, но который для Учихи Обито существует лишь в мутности снов. — Мир, где мне не нужны мечты, — говорит Обито, и голос его тихий, жаждущий. Как у того, кто смотрит на нечто недостижимое и всё равно безнадёжно хочет этого. Сатору молчит. В его голове это разворачивается так: обычный мир, раскрашенный акварелью детского рисунка. Просто и легко. Вот так. Его поражает, насколько это просто. Насколько легко. И насколько всё это в итоге так и не сбылось лишь потому, что мир сделал эту простую мечту сложной. На мгновение он думает: если бы Обито родился в этом времени, он мог бы быть счастлив. Если бы родился не магом, а обычным ребёнком, он мог бы быть счастлив, прожив простую жизнь. Он мог бы улыбаться и смотреть на луну без боли. Если бы он родился в этом времени, он действительно мог бы достичь этого простого счастья. Но он не родился. И теперь они здесь. Ах, верно. Они здесь. Они здесь сейчас, в настоящем. Простая, лёгкая радость. Мечта, которую так легко исполнить, но которую так и не исполнили. Это было так просто — так легко— Так почему нет? Почему не сейчас? Если всё так просто… — Это время не идеально, — наконец говорит Сатору. — Но оно мирное. Обито не говорит. — Если не считать магов, большинству детей сейчас не приходится учиться сражаться. И даже магов обычно отправляют на миссии уже ближе к старшему подростковому возрасту, — продолжает Сатору. — Здесь нет настоящего конфликта, как в твоё время, и люди не ходят убивать друг друга из-за территориальных споров или чего-то такого. Если только ты не старейшины, но они давно прогнили за пределами своего расцвета. И сейчас они куда менее жестокие, чем раньше, хотя это мало о чём говорит, но… Сатору смеётся. — Я просто к тому, что сейчас всё лучше. Спокойнее, если не считать этих старейшин, — Сатору чувствует кожу Обито под своей рукой, чуть тёплую на ощупь. — И здесь есть Юта-кун. Сатору чувствует, как Обито слегка напрягается под его ладонью. — Он не ненавидит тебя, — говорит Сатору. — Должен, — отвечает Обито. — Ну, не ненавидит, — заключает Сатору. — Он не ненавидит тебя. И хочет снова тебя увидеть. — Это плохая идея, — твёрдо говорит Обито. — Я буду рядом, — успокаивает Сатору. — И снова остановлю тебя, если ты соберёшься сказать что-то, что ранит вас обоих. Наступает тихая пауза. Обито не соглашается, но и не спорит. Это уже прогресс. — И, ну… — слова неловкие, спутанные, не такие гладкие, как хотелось бы. — Я тоже здесь. Если это такая простая мечта, почему Сатору не может её исполнить? — Я не они, — говорит Сатору. — Но думаю, что смогу подарить тебе хотя бы один счастливый день, если ты позволишь. Протянуть руку вперёд и ждать, потому что это всё, что ты можешь сделать. Нельзя заставить другого протянуть руку в ответ, нельзя заставить его взять твою. Всё, что можно, — держать руку перед ним и позволить ему решить. Сатору решает, как когда-то в юности, что оставит этот выбор Обито. Отказ или принятие — теперь это вне рук Сатору. Иррациональный, нелогичный, неразумный выбор. Иррациональная, нелогичная, неразумная эмоция. Иррациональная, нелогичная, неразумная мысль. Разве в первый раз не было больно получить отказ? Наверное. Тогда зачем пытаться? Зачем снова обрекать себя на разочарование? Зачем подставлять себя под боль? Под усталость? Потому что награда перевешивает риск. Так что… Думаю, я могу сделать тебя счастливым, Учиха Обито. Если ты позволишь. Такая простая мечта… Эй, могу я исполнить её? Выражение Обито на миг застывает. Кажется, проходит целая вечность раздумий. Вечность сомнений: стоит ли ему это делать, действительно ли он хочет уйти от луны и прошлого — и способен ли вообще. Есть цикл, в котором Обито оказался, то, к чему он всегда возвращался. И теперь Сатору просит его броситься вперёд, побежать к другой мечте. На этот раз — своей. Он не может спрятаться, не может задушить себя под слоями. На этот раз он не может смотреть на луну в поисках направления. Больше ничего не осталось. Только это. Только Обито и Сатору. Звук рвущейся обёртки от конфеты. В этот миг Обито кладёт её на язык и пробует. Пробует осторожно, почти так, будто это редкий деликатес, а не что-то, что любой может купить в магазине у дома. На мгновение Сатору задаётся вопросом, какой у неё вкус, хотя сам ел её бесчисленное количество раз. Наконец выражение Обито меняется во что-то иное. Что-то искривлённое и обнажённое. Сатору чувствует, как Обито прислоняет голову к его ладони, а затем слышит его смех. Он звучит красиво. — Сладкая, — говорит Обито — странная смена темы, застрявшая между смехом и слезами. Сатору чувствует что-то влажное на своей ладони, совсем немного. Почти можно принять за пот. — Ты победил. Такая простая мечта. Так почему Сатору не может её исполнить? Сатору чувствует, как рука Обито отводит его ладонь в сторону, и затем их взгляды встречаются. Может быть, именно этого Сатору всё это время и ждал. Этого маленького тепла — когда кто-то берёт его руку в ответ и смотрит прямо на него. Уже не как заходящее солнце, а просто как человек перед ним, решивший поверить Сатору, идти с ним — хотя бы немного. Кто-то, кто решил поверить, что Сатору может сделать его счастливым. Кто-то, кто вложил свою руку в его. — Учиха Обито, — говорит Обито. — Пиши моё имя как хочешь. В нём нет настоящего смысла. Мне был тридцать один. Сатору обнаруживает, что улыбается во весь рот. Он видит своё отражение в глазах Обито. — Приходи на фестиваль Обон, — говорит Сатору. — Даже если будет полнолуние, я заставлю тебя забыть о нём. Давай сделаем это. Я разрушу цикл, в котором ты оказался, и исполню твою мечту. Потому что ты взял мою руку в ответ. Так давай сделаем это. — Просто смотри на Юту-куна и на меня. Обито улыбается. Маленькая, едва заметная улыбка. Но Сатору понимает, что это улыбка от самого сердца. Думаю, я могу сделать тебя счастливым, Учиха Обито. Хотя бы на одну ночь. Так можно мне попробовать? — Хорошо.

***

Когда мне о ней напоминают, я не знаю, как с этим справиться. И как с этим справиться? Сатору всё ещё не знает, но в тот миг думает… Давай узнаем вместе.