Глава 27.
21 марта 2026 г., 20:03
Пальцы Гермионы цепляются за деревянный дверной косяк. Застыв, она наблюдает за тем, как Рон, сидящий на краю дивана, ссутулившись, делает очередной глоток. Его острый кадык дёргается вверх-вниз, бутылка янтарно блестит в его руке. В гостиной пахнет застарелым дымом и потом, огонь в камине давно погас — в комнате серо и холодно. Рон всё ещё не переоделся: на его одежде застывшая грязь и, возможно, кровь.
— Не помешаю? — звучит нерешительно.
Уизли коротко мотает головой, а после откидывается на спинку дивана, сжимая в руке стеклянную полупустую бутылку, молча наблюдая за тем, как Грейнджер проходит в гостиную.
Она молча подсаживается рядом и старается не смотреть в его сторону, чтобы не смущать своим присутствием, хотя, стоит отметить, судя по тому, что он выглядит ещё напряжённее, она всё же нарушила его уединение.
— Ты выглядишь уставшим, — отмечает она.
— Ты изменилась, — отвечает он, пожимая плечами. — Сильно.
Очевидно, Рон не вкладывал в эти два слова никакого подтекста и уж точно не пытался её задеть, но почему-то в этот момент услышанное ощущается сродни удару под дых. Наверное, она просто не ожидала, что это произойдёт так резко.
Она нервно перебирает пальцы. В последнее время из равновесия её выводит даже любая мелочь, ведь во всём она ищет подтекст, скрытый смысл, которого, вероятно, и нет.
Рон прав. После её заточения в стенах Мэнора, вечерних встреч в квартире Паркинсон и перемен в отношении Ордена к ней она полностью осознала, что что-то в ней сильно изменилось.
Это проявляется во многом, особенно в восприятии жизни и пересмотре старых ценностей.
На сегодняшний день даже мысль о том, что она может быть способна на убийство, кажется чудовищной. Может, первопричиной стремительного пересмотра своих действий послужили разговоры с Либертой, которая по природе своей невинности в отношении подобных вопросов казалась чистым ангелом, или же на неё повлияло то, в каком состоянии посреди ночи в её комнате появлялся окровавленный Малфой, который, вероятнее всего, прямо перед этим убивал, а может, она наконец начала осмысливать свою жизнь и, хоть и поздно, начала осознавать весь ужас, который окутывал её все эти годы.
Раньше она не считала себя убийцей, обосновывала свои действия тем, что иначе нельзя, что убить — единственный способ выжить, ведь мир делится на две категории: тех, кто убивает, и тех, кто умирает от рук первых. Сейчас же она знает, что существует ещё и третья категория людей — тех, кто стоит во главе всего этого. Они не умирают от рук убийц, не убивают напрямую. Это те, кто выше всего этого, кто пожинает плоды безумцев первых двух категорий, не пачкаясь кровью.
Война — это грязь. Грязь во всех смыслах: начиная от открытых действий, заканчивая молчаливыми намерениями. Когда-то Грейнджер думала, что не является частью зла, что действия, совершаемые ею по отношению к врагам, не могут считаться полноценным проявлением откровенной жестокости, ведь там зло, а Орден — добро, но теперь, когда перед ней стали раскрываться подробности об Ордене, которые ранее не были ей известны, внутри неё произошёл когнитивный диссонанс. То, что называло себя светом, чему она слепо верила, оказалось лишь искусно сотканной тьмой, и, словно будучи слепым мотыльком, Гермиона рвалась к тому, что казалось ей теплом, казалось жизнью, но пламя света, в которое она верила, уже точило её крылья ядом.
Всё, что от неё требовалось, — не задавать лишних вопросов, слепо действовать, выполняя приказы руководства, не позволять Ордену нести любые потери, жертвовать всем, включая свою жизнь, чтобы обеспечить благополучие того, чему она безвозмездно должна посвятить всю себя.
— Недавно мне стало известно о смерти Блейза, — тихо проговаривает она.
— Смерть бывшего сокурсника о многом заставляет задуматься, — задумчиво отвечает Уизли. — Джинни, когда узнала о Забини, отреагировала намного эмоциональнее.
Значит, ей известно об этом. Скорее всего, Джиневра может знать и об обстоятельствах произошедшего, но говорить с ней об этом просто бессмысленно.
Рон делает большой глоток алкоголя и откладывает бутылку на стол. Выражение его лица смягчается. Теперь ей на секунду кажется, что перед ней наконец предстаёт тот самый Рон, в которого она когда-то была влюблена. Рон, не знающий жестокости и смертей. Рон, ещё не ведающий об ужасах войны, в которые в будущем его с головой окунёт судьба.
— Мы стали отдаляться, — произносит он почти мягко. Подушечки его пальцев касаются костяшек её пальцев, аккуратно обводят их. — Пообещай мне, что, когда война закончится, всё будет как прежде.
— Когда всё наладится, я уеду, — произносит она и ощущает прилив тепла в области груди. — Очень далеко, туда, где не будет ни единого напоминания о произошедшем.
На море. Она поселится в маленьком домике на берегу и будет лишь изредка, по праздникам, навещать остальных. Возможно, она поделится своим адресом, чтобы родители и друзья могли её навещать.
До войны Гарри говорил о своей мечте работать в аврорате, Рон тоже хотел устроиться в аврорский отдел. Когда-то она мечтала о том, чтобы занимать должность в Министерстве магии, но сейчас, когда она может более или менее трезво отделять мечты от реальности, с которой придётся столкнуться, все её мечты — лишь о спокойной жизни. Если покой всё же найдёт её, значит, каждый прожитый день был не зря.
Об этом желании не знают ни родители, ни друзья. Единственный, кого она посвятила в свои мечты о жизни на море, сейчас находится на противоположной стороне. Думать о нём она не имеет права.
Этой ночью она в очередной раз поймала себя на мысли, что ревнует Драко к Астории. К женщине, у которой есть муж, есть право на него, но которая, тем не менее, выбирает другого. Возможно, эта зависть начала формироваться почти незаметно, ведь где-то глубоко, на уровне подсознания, она не может не думать о том, что когда-то Драко принадлежал ей. Когда-то он краснел только перед ней, улыбался ей, старался ей угодить. Ещё несколько лет назад все его поцелуи принадлежали ей, его прикосновения были только для неё, в его мыслях жила лишь она и ни одна другая. Сейчас же всё это безвозвратно стёрто.
Если Джинни не говорит об этом, то только ради блага Гермионы. Очевидно, Ордену никогда не должно стать известно о том, что один из его членов состоял в отношениях с тем, кто сейчас является одним из основных врагов.
Для начала потому, что он может захотеть использовать её в своих целях. А главной причиной, по которой нельзя допустить, чтобы о прошлом кому-то стало известно, является то, что сама Грейнджер уже находится в числе лиц, которым руководство не доверяет, а всплывшие обстоятельства о совместном прошлом с Малфоем лишь усугубят ситуацию.
Она не понимала лишь одного: почему Джинни не хотела рассказывать об этом даже ей самой? Неужели она и вправду считала, что, если Гермионе станет в полной мере известно прошлое, та перечеркнёт свою жизнь?
Откровенный бред. Ей хочется знать обо всём лишь потому, что она имеет на это право, но так считает только она.
— Что было в Хогвартсе, Рон? — вкрадчиво спрашивает она. Возможно, хотя бы он не будет считать себя вправе скрывать это. — Быть может, происходило что-то, о чём я могла забыть?
Едва до его чуть замедлившегося от выпитого мозга доходит смысл услышанного, он выпускает её ладонь из своей хватки и тянется к бутылке дешёвого рома, но, когда подносит напиток к губам, будто передумывает и вновь переводит взгляд на подругу. Он упорно сверлит её взглядом, будто пытаясь понять, о чём именно ей известно, раз она внезапно решилась поднять тему прошлого.
В её глазах отчаянная мольба, и на мгновение даже кажется, будто он может сжалиться над ней.
— Ничего, — звучит почти грубо.
Она разочарованно кивает в ответ и наблюдает за тем, как он делает несколько больших глотков алкоголя с резким вкусом. Он вновь смотрит на неё, но затем прочищает горло, полностью отгоняя от себя все ненужные мысли.
В этом и было колоссальное различие между двумя её лучшими друзьями, которое она сумела выделить. Если в моменты, когда было особенно тяжело, Поттер мог молча сидеть, уткнувшись взглядом в стену, не подпуская к себе никого, обдумывая дальнейшие шаги, Уизли предпочитал топить свои переживания в бутылке дешёвого алкоголя.
— Я редко бываю здесь, но Гарри особенно переживает. Он говорит, что будто бы что-то происходит. Я сам не слышал, но говорят, что в Ордене ходят разные слухи о тебе, и я должен спросить…
В горле застревает ком. Гарри, как и всегда, волнуется за неё, несмотря на вечные ссылки, пытается понять её, понять, что с ней происходит. Он всегда был таким, и она всегда испытывала к нему и Рону самые тёплые чувства, на которые только была способна. Она подозревала, почему в последнее время на его плечи легла ещё большая нагрузка. Но Поттер никогда не жалуется, впрочем, как и Уизли. Но она прекрасно знает, что и Рону приходится совсем нелегко, и нагружать его своими проблемами будет верхом эгоизма. К тому же это вряд ли сможет что-то изменить. Доверие Ордена ей придётся завоёвывать самой, и тогда, может быть, жизнь по крайней мере вернётся в более или менее привычное русло.
Её рука накрывает его ладонь.
— Всё в порядке, не обращай внимания, — произносит она совсем мягко, успокаивающе.
Голубые глаза сосредотачиваются на её лице. Рон смотрит на неё, но будто сквозь неё, и виной тому служит выпитый алкоголь.
Он не верит, но предпочитает не расспрашивать, надеясь всё разузнать сам, и она искренне благодарна ему за это.
— Что между вами с Голдстейном? — он решается перевести тему. — Я знаю, что-то изменилось, ты не можешь этого отрицать.
А что между ними? Она и сама не может дать ответ на этот вопрос. Любовь? Нет. Ненависть? Она не сможет найти в себе силы, чтобы ненавидеть его. Сейчас, после того как Малфой позволил ему вернуться в Орден, она испытывает к Энтони разве что жалость, ведь каждый день видеть его глаза, наполненные испугом, слышать дрожащий голос, ощущать страх, окутывающий его, — всё это не позволяет ей его ненавидеть. К тому же она не раз ловила себя на мысли, что он сильно изменился. Он больше не грубит ей, не кричит, не хватает грубо, не оскорбляет. В те редкие моменты, когда они пересекаются, он натянуто улыбается и вежливо перекидывается парой слов, прежде чем поспешить удалиться.
В любом случае всё это не заставит её относиться к нему иначе и не вернёт того, что было между ними в прошлом. Разрыв отношений с ним поначалу ощущался как освобождение из клетки, в которую возвращаться нет ни малейшего желания.
— Энтони переспал с Лавандой, — произносит она едва слышно. — Это лишь одна из многих причин.
Уизли смотрит на стол перед собой. Сначала его лицо не выражает ни единой эмоции, словно он думает о чём-то сокровенном, вспоминает что-то, о чём не знает никто, кроме него, и определить, что именно он чувствует в этот момент, она не может. Но затем он резко меняется, будто что-то осознав. Сначала он безмолвно улыбается, и с каждой секундой улыбка становится всё явнее, а после он почти бесшумно ухмыляется и подносит бутылку к губам.
***
За окнами Хогвартс-экспресса проносились заснеженные поля, виднелись серебрящиеся инеем верхушки деревьев. В воздухе слизеринского купе висело осязаемое напряжение. Пока Блейз Забини невозмутимо откинулся на спинку сиденья, без особого интереса прокручивая в руках памятный пергамент, который Малфой получил на собрании старост, сам Драко сидел, уткнув взгляд в стену перед собой. Его мысли были далеки отсюда. Паркинсон старательно делала вид, что его просто-напросто не существует ни в этом купе, ни в этом поезде в целом. Блейз что-то бормотал насчёт планов на предстоящие каникулы, а Драко ощущал себя так, словно именно в эту минуту находился совсем не там, где должен был быть, и делал абсолютно не то, что было нужно. Он прокручивал в голове вчерашнюю встречу с Грейнджер, когда они столкнулись у одной из книжных полок. Забавно, что людей в тот вечер почти не было: кто бы ещё мог додуматься потратить свободное время перед каникулами в месте, где нет ничего интересного, кроме кучи книг, пыли и тишины? Сегодня на собрании старост её не было, и Драко прекрасно понимал, с чем это связано. Вслух она не произносила причину, но он и не нуждался в этом. На перроне, при посадке на поезд, ему не посчастливилось столкнуться с младшей из Гринграсс, и в последнее время подобное происходило слишком часто. Ему было понятно поведение Паркинсон: он полностью осознавал, с чем связано то, что при виде него она демонстративно хмурила брови, поджимала губы, молча уходила, не желая его видеть. У неё было достаточно причин для этого. Но Астория… Его действительно напрягало её поведение: она вновь и вновь пыталась завести с ним разговор, а затем, когда попытки оказывались недостаточно успешными, начинала вести себя слишком по-детски. — Пэнс, от твоего молчания у Блейза уже дёргается глаз, — Тео сощурился, пытаясь наглядно продемонстрировать, как это выглядит. — Неужели ты хочешь, чтобы этот красавчик навсегда остался кривым? Пожалей его, иначе Уизлетта точно не взглянет в его сторону. Верхняя губа слизеринки дёрнулась от неприязни. — Уизли? — её лицо приняло выражение абсолютного отвращения. — И почему же всех вас так тянет на гриффиндорок? Малфой молча уставился на неё, ощущая по одному только её взгляду, насколько сильно ей отвратительна даже сама мысль о том, что ей — чистокровной аристократке, принадлежащей к одной из двадцати восьми священных семей, — могли бы предпочесть маглорождённую из Гриффиндора. Это был колоссальный удар по её самолюбию. Да что скрывать? Своим признанием и действиями Малфой в пух и прах растоптал её гордость, но она бы никогда не опустилась до того, чтобы ещё хоть раз попытаться поговорить об этом, обсудить происходящее. Быть может, в теории, если бы он в действительности выбрал какую-нибудь другую, реакция не была бы столь острой? Кто знает? Скользнув в сторону, взгляд Малфоя уловил крохотную деталь: указательный палец Тео почти невесомо скользил по внешней стороне ладони Паркинсон в жесте почти нейтральном, но настолько успокаивающем для неё. От вида происходящего Драко испытал по-настоящему сильную неприязнь. Нет, не к Теодору и, разумеется, не к самой Пэнси. К себе. За то, что в течение нескольких месяцев происходило между ним и Паркинсон, за то, что Нотт считал его своим другом, за советы, которыми он делился в отношении Гермионы. За то, что Тео, кажется, по-настоящему испытывал к ней чувства, даже не подозревая о том, что происходило на самом деле. Какая же это всё-таки была жуткая грязь. И всё ради чего? Ради утоления жажды интереса? Сиюминутного удовольствия? Почему он не остановился вовремя? Почему не подумал о чувствах Тео? Почему это была именно Пэнси, которую он знал всю свою сознательную жизнь? Скорее всего, Тео даже не подозревает, каким лживым кретином оказался тот, кого он называет своим другом. Спать с той, о ком грезит лучший друг… И как это произошло? Спонтанно. Всего через несколько дней после принятия им метки. Он пытался расслабиться? Кому-то что-то доказать? Всё это звучало так жалко. Наверное, всё должно было быть иначе. Не на продавленном диване, не впопыхах, сбивая локти и зажимая ей рот ладонью, чтобы никто в доме не слышал. Никакого контроля, нежности или любого проявления чувств. Только желание, животная страсть, отчаянное месиво. Чёрт, да ведь до этой близости они никогда даже за руки не держались, не то что не целовались. Он никогда не рассматривал Пэнси как кого-то большего, чем просто друга. Сразу после секса, когда она лежала на его постели, переводя дыхание и пытаясь связать мысли, когда он молча глядел на её тёмные волосы, разметавшиеся по подушке, он не чувствовал сытости. Он почувствовал злость, ведь на какую-то долю секунды представил, как бы на это отреагировал Тео. Насчёт ответа не нужно было долго размышлять. Это бы его разбило. Но что же в его жизни изменил секс с Пэнси? Ничего. Он по-прежнему чувствовал себя одиноким, только теперь ещё и был измазан в том, что считал недостойным себя. Тем не менее это не заставило его прекратить всё после первого раза. Быть может, где-то внутри себя, глубоко под слоями осознания и ненависти к себе за эту слабость, за вопиющую ошибку, он ощущал этот приятный вкус маленькой победы над Тео, ведь на протяжении всей жизни, с самого детства, у них было это негласное соперничество во всём. С самого первого дня, когда пятилетняя Пэнси притащила с собой этого немного странного, молчаливого мальчишку, когда она лепетала перед ним, а Блейз начал проявлять признаки готовности попытаться наладить с ним общение, где-то внутри Малфоя что-то щёлкнуло. До этого дня он никогда не был на вторых ролях. Никогда и ни для кого. А отрешённость самого Нотта пятилетний Драко воспринял за спесь и даже в столь юном возрасте был уверен, что никто и никогда не должен считать себя выше него. В детстве Блейз легко поддавался влиянию Драко, поэтому, когда Малфой, решив, что их единственная подруга стала уж слишком много времени уделять «зазнавшемуся» Тео, не придумал ничего лучше, чем начать открыто называть его странным и подстрекать к этому же Блейза. Лишь годы спустя он осознал, насколько мерзкими могли быть его поступки. Однако даже несмотря на это, привычка соревноваться с ним во всём никуда не исчезла, и главной его «победой» стала Пэнси — та, кто для Тео была чем-то непостижимым, мечтой, грёзой, идеалом. Если бы не этот факт, она бы его никогда не заинтересовала в подобном ключе. И разве же это того стоило? Только начав испытывать это безумие к Грейнджер, он до конца осознал, что нет. Не стоило ни единого кната. Теперь ему не нужно всё это, и смотреть в голубые глаза Нотта ощущается настоящей пыткой, а ощущать на себе разочарование Паркинсон, поверившей в то, что между ними не просто секс, а что-то большее, — было хуже смерти. Драко ощутил, как внутри него что-то сдалось под очередной волной отвращения к самому себе. Он даже не разобрал слов утешения Тео в адрес Пэнси, но то, как тот с блаженным трепетом скользнул ладонью по её плечу, поглаживая, было громче любых слов. — Ты снова думаешь о задании от Тёмного Лорда? — спросил Забини, своими словами возвращая его в реальность. Он действительно стал забывать обо всём этом: мысли были заняты чем угодно, но преимущественно Гермионой, поэтому всё остальное казалось таким незначительным по сравнению с ней. В ответ Драко лишь покачал головой. — Мне кажется, тебе не очень-то и нужно всё это, — наконец подал голос Тео. — Я имею в виду Волдеморта. Она не поймёт и не простит, если узнает. Едва Тео закончил говорить, Пэнси подскочила со своего места, бросила на него сердитый взгляд и почти вылетела из купе, расталкивая собравшихся в коридоре слизеринцев. Со стороны Нотта донеслось лишь короткое: «Да что между вами с Пэнси происходит? Чем ты её так обидел?» — прежде чем он отправился за ней следом. — А я предупреждал, что ни к чему хорошему не приведут ни твоя связь с Пэнси, ни твои непонятные отношения с Грейнджер, — невозмутимо произнёс Блейз. — И про Тёмного Лорда я тебя тоже предупреждал. Забини никак не отреагировал на взгляд Малфоя. Можно было бы подумать, что сегодня перед дорогой он где-то раздобыл неплохое успокоительное зелье, ведь за всё время поездки он ни разу ни на что не отреагировал эмоционально. — Если бы я хотел слушать нравоучения, связался бы с отцом. С тобой же я предпочитаю просто пить огневиски, а не обсуждать, кто и как портит себе жизнь. — С твоим вкусом в женщинах и жизненными решениями тебе просто необходим кто-то с хорошей памятью и прямолинейностью, так что считай меня своим ангелом-хранителем в чёрном пиджаке и с бокалом огневиски в руке. — Тогда поведай и ты мне о своих отношениях с Уизли, ангел-хранитель с бокалом огневиски. Блейз улыбнулся, но так и не ответил на заданный вопрос, решив его проигнорировать и тактично сделав вид, будто слова не были услышаны. Когда Драко поднялся со своего места и зашагал в сторону выхода, Блейз коротко спросил куда он собрался, но в ответ получил точно такое же игнорирование услышанного.***
Дверь слизеринского купе скользнула в сторону, выпуская Малфоя в коридор. Разговор с Забини ему наскучил, возможно, потому, что он, как и всегда, был чертовски прав, но выслушивать эту правду не было ни капли желания. Уж лучше переждать окончания поездки в вагоне старост, как это и полагалось делать. Он двигался по коридору своей обычной, чуть ленивой, но уверенной походкой, не глядя по сторонам. Проходя мимо одного из купе, он даже не удостоил взглядом сидящих там первокурсников. Подойдя к тамбуру в конце вагона, Драко уже протянул руку, чтобы открыть тяжёлую дверь, ведущую к переходу, как вдруг с другой стороны она резко дёрнулась, сталкивая его с той, кого он хотел видеть меньше всего на свете. Взгляд безразлично скользнул к лёгкой мантии на плечах Астории, за долю секунды обвёл её слегка растрёпанные от быстрой ходьбы волосы. Почти столкнувшись с ним, она выдохнула, поднимая на него взгляд. В её голубых глазах что-то промелькнуло. — Малфой, я не ожидала тебя… — она запнулась, явно подбирая слова, теребя край мантии. Драко даже не пытался сделать вид, что слушает. Его мысли были заняты другой. Какое ему было дело до того, что эта девушка хотела ему сказать? Не сбавляя шага и даже не замедлившись ни на секунду, он просто обошёл её, словно она была чем-то неодушевлённым. Будто она была колонной или чемоданом, оставленным кем-то в проходе. Плечо его мантии едва не задело её, но он не сделал и полшага в сторону, чтобы избежать этого контакта. Он даже не заметил бы этого, если бы она не оказалась на его пути. Он просто прошёл мимо, а Астория так и осталась стоять в тамбуре, глядя на закрытую дверь, прижав ладонь к груди, где бешено колотилось сердце. Он даже не обернулся. Продолжая свой путь через вагоны, Драко толкнул следующую дверь и вошёл в очередной вагон. Этот был попроще: здесь не было изумрудного декора, которым слизеринцы метили свою территорию. Вагон старост находился в самом начале поезда, и идти приходилось, проходя мимо толпящихся групп учеников других факультетов. Он уже миновал несколько купе, намереваясь дойти до самого конца, но внезапно наткнулся на то, что заставило его замедлиться. В самом конце коридора, у большого окна в торце вагона, стояла Грейнджер. Она стояла одна, боком к нему, прислонившись лбом к прохладному стеклу, погрузившись в круговорот тяжёлых мыслей. Он замер. Она не двигалась, но казалось, что вот-вот разрыдается, и он чётко осознавал, что меньше всего на свете хотел видеть её такой. Грейнджер, кипящая от злости, — забавно; краснеющая от смущения и стеснения — мило; стоящая, вздёрнув подбородок, делая вид, что умнее всех на свете, — очаровательно. Но Грейнджер, выглядящая раздавленной, — в корне неправильно, противоестественно. Он сделал несколько шагов по направлению к ней, но она не обратила на него внимания, думая о чём-то своём. Остановившись напротив неё, Малфой повернул голову в сторону и тут же наткнулся на занимательную картину: за прозрачным стеклом, внутри гриффиндорского купе, расположились Поттер и Уизли. Поттеру было неловко — это можно было понять даже идиоту, ведь то, как он пытался погрузиться в чтение, стараясь игнорировать происходящее прямо перед ним, было слишком очевидно: на шее его рыжего дружка повисла лепечущая Браун. Либо же её ненаглядный Уизли был слепым идиотом, либо кретином, раз позволял себе подобное проявление чувств рядом с Грейнджер. Не в силах сдвинуться, Драко продолжал стоять, глядя на её нечёткое, размытое отражение в стекле. Он рассматривал её, откровенно пялился, словно заворожённый первокурсник, впервые увидевший красивую старшекурсницу и в ту же секунду понявший, что ему хочется смотреть на неё вечность. Так нелепо. Она тихо вздохнула, он видел, как дрогнули её плечи. Медленно, словно через силу, она подняла руку и провела пальцем по стеклу, оставляя на запотевшей поверхности едва заметный след. Он медленно шагнул вперёд. Ещё шаг. Подошёл почти вплотную. Рука сама потянулась в её сторону, кончики пальцев едва коснулись её плеча. Гермиона напуганно вздрогнула всем телом. Она дёрнулась от стекла, развернулась и вскинула на него свои растерянные, чуть раскрасневшиеся глаза, и в ту же секунду на лицо наползла маска, пытающаяся скрыть её истинное состояние. Растерянность исчезла, уступая место привычной настороженности. Влажный блеск в глазах она попыталась подавить усилием воли, расправила плечи, вскинула подбородок. Всего секунду спустя, и на него смотрела привычная для всех собранная, чуть высокомерная Грейнджер. По крайней мере, таковой она пыталась выглядеть, вот только отыгрывать роль она умела не слишком хорошо. Уголки губ дрогнули, пытаясь сложиться в привычную надменную усмешку, но не сложились. Вместо этого вышла какая-то жалкая, натянутая полуулыбка, которая должна была означать, что у неё всё в порядке, но означала ровно обратное. — Ты меня напугал, — голос звучал сухо. — Я думала насчёт… своих оценок… и книг на будущий семестр… — она старалась говорить ровно, но в конце фразы голос предательски дрогнул, срываясь почти на шёпот. — Я знаю, — произнёс он, глядя на неё понимающе. Губы девушки дрогнули, взгляд скользнул в сторону двери и приковался к стене. Она не хотела думать об этом, хотела стереть из памяти увиденное. Драко молчал. Он смотрел на неё в упор, и впервые в жизни был в абсолютном замешательстве. Она стояла перед ним, пытаясь притворяться сильной, и у неё это почти получалось, если бы не этот взгляд… — Ты в порядке? Глупый вопрос. Идиотский. Конечно, она не в порядке — это же видно невооружённым глазом. — Я? — переспросила она, будто уточняя, точно ли он обратился к ней. — Да. Всё нормально. Просто… — она отвела взгляд, снова посмотрела на дверь. — Не люблю каникулы. Он коротко кивнул, сам того не осознавая. — Сегодня, вчера и на протяжении уже многих недель я много думал обо всём, — глядя в карие глаза, начал он, а после его голос понизился до шёпота. — Кажется, я люблю тебя. Зрачки Грейнджер сузились, губы приоткрылись, лицо побледнело. Было похоже, что она находится в состоянии, опасно граничащем с обмороком. А после, когда ладонь Малфоя снова потянулась в сторону девушки, она неожиданно молча прижалась к нему, обнимая. Её лицо уткнулось в его пальто в районе плеча. Послышался тихий всхлип, руки сильнее сжали его талию. Драко слышал удары собственного сердца, и, кажется, ощущал, как бьётся и её тоже. Его рука невесомо скользнула по спине девушки, аккуратно поглаживая. — Больше не говори подобное, хорошо? — послышался её тихий голос. — Пожалуйста. Его нос уткнулся в её мягкие волосы, вдыхая сладкий запах. Хотелось, чтобы этот момент длился вечность. То, как она прижималась к нему, как обнимала, заставляло время застыть, а под рёбрами тянуть. Но Гермиона отступила уже через пару секунд. Она смотрела на него с надеждой, с трепетом. Во взгляде читалась благодарность, словно она не поверила его словам, подумала, будто подобным образом он решил её утешить. Но ведь это не так. Он уже сотню раз прокручивал эти слова, десятки раз пытался произнести их вслух, но не мог переступить через себя. Грейнджер прочистила горло, слабо улыбаясь, а он стоял, словно статуя или просто как идиот, который забыл, как двигаться. Она потянулась к своей сумочке, что-то пытаясь нащупать на самом дне, скрытом под чарами незримого расширения. — С наступающим Рождеством, Драко, — произнесла она, вытаскивая что-то, завёрнутое в золотистую подарочную упаковку и перевязанное красной атласной лентой. Она едва заметно дрогнула, когда при передаче подарка их пальцы почти невесомо соприкоснулись. Пока Драко разворачивал его, она неловко отвела взгляд. Малфой застыл, затаив дыхание, когда, разгребая слои упаковочной бумаги, добрался до вязаного бордового шарфа и горсти карамельных конфет. — Возможно, это не самый хороший подарок, я правда пыталась придумать что-то интереснее… — Клянусь, это лучшее, что я получал в жизни, — не дав ей договорить, перебил он. Она заметно оживилась, и теперь её лицо выражало самое настоящее смущение. Улыбка, появившаяся на губах Драко, заставляла её краснеть. — Хочешь, я помогу тебе? — неловко спросила она и, после короткого кивка, подошла совсем вплотную, привстала на носочки и аккуратно перекинула вязаный шарф через шею Малфоя, бережно поправляя его и не переставая улыбаться. А когда она уже хотела отстраниться, он обхватил её ладонь руками и оставил на ней сухой поцелуй, произнеся короткое: — Спасибо. Видя его реакцию, она действительно выглядела намного счастливее, чем была всего несколькими минутами ранее, а самому Драко всё это казалось настоящим сном. — Я не рассчитывал, что ты… подаришь мне… — наконец заговорил он, но она тут же его перебила. — Нет-нет! Это вовсе необязательно! Я подарила тебе подарок лишь потому, что хотела сделать это и не могла допустить, чтобы мистер ваше снежное высочество Дракониус-младший замёрз от холода. Она широко улыбнулась, вспоминая его недавнюю выходку, а он почти неслышно прыснул от смеха, понимая, что она запомнила его слова и, возможно, ещё не раз вспоминала его глупое выражение лица. Она взглянула на него так, словно что-то вспомнила, и тут же нырнула рукой в сумку в поисках чего-то. Он внимательно наблюдал за тем, как она, не глядя, выискивала это, шаря ладонью по содержимому, а после вытащила небольшую цветную коробочку, обвязанную подарочной лентой. Это была одна из тех коробок, запаковывать которые он помогал ей на одном из собраний Г.А.В.Н.Э. — Ты сможешь передать от меня подарок для Силли? — Грейнджер поджала губы, бросив короткий взгляд на дверь, откуда донёсся голос Лаванды. Драко смотрел на неё пристально, изучая эмоции, примерно угадывая чувства, что бушевали внутри неё. — Нет, — коротко ответил он, а когда она посмотрела на него непонимающе, всё же добавил: — Передашь его сама. У нас каникулы, и я приглашаю тебя провести их со мной. — Что? — она не узнала свой голос. — Нет, Малфой… нет, я не могу. — Давай же, Грейнджер, не отказывайся, — настаивал он. — Хотя бы несколько дней, пока Браун не покинет то, что Уизли называют своим домом. Когда эти воспоминания начинают медленно расплываться, Гермиона оборачивается к Малфою и выжидающе смотрит на него в упор. — Только не говори, что я согласилась на это. — Сначала тебя смутило то, что тебя могут увидеть мои родители, поэтому я клялся всем, чем можно и чем нельзя, что мой дом настолько большой, что, пока мы будем в западном крыле, родители, чья комната находится в восточном, никогда не узнают, что в мэноре есть ещё кто-то. — Не слишком убедительно, чтобы я повелась на это, — она ухмыляется, складывая руки на груди. — Именно. Поэтому я прибегнул к откровенному шантажу, и, когда зашла речь о том, что без всезнающей Гермионы зелье, на которое мы потратили недели, может быть испорчено, ты не смогла сказать «нет».***
Шаги Гермионы были неуверенными. Она медленно ступала по брусчатой дорожке, вслушиваясь в шаги Малфоя, идущего рядом и несущего её вещи. Она ощущала тепло его руки, сжимающей её ладонь, но внутри неё бушевали противоречивые чувства. Кажется, только сейчас она начала осмысливать всю серьёзность своего спонтанного решения согласиться отправиться сюда. Нет. Немного раньше. Тогда, когда карета доставила их к высоким воротам Малфой-мэнора; когда Драко подал ей руку; когда ворота со скрипом медленно распахнулись перед ней, пропуская их внутрь. Наверное, она погорячилась. Не стоило поддаваться уговорам Малфоя. Убедить Гарри и Рона в том, что планы изменились и родители вернулись домой раньше запланированного, не составило почти никакого труда. Они слишком сильно верили ей и уж точно не привыкли к тому, что она может их обмануть. Если бы они узнали, на что она согласилась под влиянием эмоций… вряд ли она смогла бы оправдаться перед ними. Сейчас, приближаясь к величественному особняку, она уже не могла думать о том, что происходит между Роном и Лавандой. Все мысли были заняты лишь одним — как бы поскорее придумать причину, чтобы трусливо капитулировать, передумать и сбежать. Когда Драко повернул голову в её сторону и тонкие губы тронула лёгкая улыбка, Грейнджер сильнее сжала его руку, ощущая, насколько влажной стала её собственная ладонь. Возможно, дело было не только в волнении. Она прикрыла веки чуть дольше обычного и, пытаясь выровнять дыхание, набрала полные лёгкие воздуха. Здесь пахло летом. Самым поразительным во всём произошедшем сегодня был не мрачный фамильный особняк, а территория вокруг него. Здесь не было снега. Вообще. Ровно с того места, где обозначалась граница между внешним миром и территорией мэнора, отмеченная кованым забором и воротами, начиналась иная реальность: на участке дома и сада росла зелёная трава, цвели цветы, на деревьях зрели плоды, а в воздухе витал запах цветения. Здесь было тепло, в зимней одежде даже жарко. Солнце светило так же, как и за забором, но благодаря наложенным чарам здесь оно грело гораздо сильнее. Гермиона задержала взгляд на самом доме. Он был выложен из светлого камня, состоял из центрального корпуса и двух симметричных крыльев, уходящих в глубину сада. Крыши были крутыми, покрытыми тёмным сланцем, и на каждой из них, на самых коньках, сидели каменные химеры. Она насчитала четырёх. Перед особняком расстилался идеально подстриженный газон, где на расстоянии нескольких десятков ярдов от центрального входа располагался фонтан с белокаменной статуей ангела. Не доходя пары шагов до мраморной лестницы, Гермиона замерла. Драко удивлённо посмотрел на неё, когда она помотала головой, избегая его взгляда, но, когда он почти ободряюще улыбнулся, она всё же сделала шаг вперёд и последовала за ним в дом.***
До комнаты, находящейся на верхнем этаже западного крыла, Гермиону вызвалась проводить Силли. Она и была той единственной, кто встретил их, едва они пересекли порог дома. Сначала эльфийка замерла прямо у двери, когда вместо ожидаемого ею появления только молодого хозяина на пороге появилась ещё и Грейнджер, но уже спустя несколько секунд оцепенения Силли взвизгнула и начала лепетать о том, насколько она рада видеть свою подругу. Однако Гермиону смутило другое — то, насколько резко эльфийка поменялась в лице уже спустя минуту, как посмотрела на своего хозяина и предложила быстрее проводить гостью до спальни. Она будто о чём-то внезапно вспомнила и одним только взглядом смогла донести до Малфоя то, о чём подумала. Сам же Драко не пошёл на этаж с ними, пообещав подойти чуть позже, отчего Силли была заметно напряжена. Всё это показалось Грейнджер крайне подозрительным, но она воздержалась от вопросов. Коридор третьего этажа встретил Драко своей глухой тишиной. Шум шагов тонул в толстой ковровой дорожке тёмно-бордового цвета, расстеленной вдоль коридора. Возможно, ему лишь казалось, но за прошедшие месяцы его отсутствия особняк стал особенно мрачным, а тяжёлая тишина давила на виски. Вероятно, Хогвартс, гудящий голосами учеников, преподавателей, призраков и остальных, заставил его отвыкнуть от мрачной тишины родных стен дома, отчего тот и стал казаться склепом. В противоположном крыле мэнора Силли вела Грейнджер в его комнату. Гермиона вынудила его дважды поклясться в том, что о её появлении его родители не узнают никогда, но от мысли, что её вели скрытно, едва ли не чёрными ходами, пряча словно контрабандный товар, становилось не по себе. Он замедлил шаг, проходя мимо двери в будуар матери. Приоткрыта. Странно, потому что Нарцисса всегда отличалась своей педантичностью по отношению ко всему, даже до мелочей: двери закрыты плотно, шторы задёрнуты ровно, чай подаётся в строго определённое время, и щель в палец шириной, откуда пробивался лишь оранжевый дрожащий свет камина, не сочеталась с её чертой. Малфой остановился, нечаянно мельком зацепившись взглядом за фигуру матери, сидящей перед камином. Осторожно и почти беззвучно он заглянул внутрь. Мать сидела в кресле у камина. Нет, не в том, где она обычно читала у окна, а в низком, обитом выцветшим гобеленом, которое стояло здесь всегда, сколько он себя помнил. Это было любимое кресло отца, но Люциуса не было, и Нарцисса сидела именно в нём, сжавшись, подобрав под себя ноги, спрятав их под длинную юбку из тяжёлого шёлка. Она смотрела не в газету, а сквозь неё. Газета лежала у неё на коленях, но пальцы нервно мяли край страницы, комкали тонкую бумагу, хотя взгляд был устремлён в пляшущие языки пламени. Отблески огня скользили по её бледному лицу, и в этом свете Драко смог различить то, чего обычно не было: под глазами матери пролегли тёмные круги, словно она не спала уже не первые сутки, он разглядел напряжённую складку у губ и неестественно прямую спину. Она была напряжена и даже более того она казалась напуганной. В собственном доме, в своём кресле, глядя на огонь, который горел в этом камине тысячи раз. Она напоминала птицу, запертую в слишком большой, слишком холодной клетке. Когда Драко всё же решился дважды постучать в дверь, Нарцисса вздрогнула так сильно, что газета выскользнула из ослабевших пальцев и бесшумно упала на ковёр. Она резко обернулась на звук, подскакивая на своём месте, и в её голубых глазах мелькнуло что-то, похожее на испуг. Ладонь метнулась к губам, прикрывая рот. — Драко… — почти беззвучно выдохнула она одними губами, когда он, перешагнув через порог, направился к ней. Он сделал ещё шаг навстречу, и её глаза растерянно округлились. Она вдруг вскочила с кресла, забыв про газету, про осанку, про все правила приличия, и через мгновение уже сжимала его в объятиях так крепко, словно боялась, что он растворится прямо перед ней, оказавшись всего лишь иллюзией, хотя, судя по её реакции, можно было предположить, что она могла бояться совершенно обратного: что он окажется настоящим и не растворится после её крепкого объятия. Настолько странной он не видел свою мать никогда. Чтобы она могла чего-то так отчаянно бояться? Абсурд. — Драко, — повторила она уже громче, но голос дрожал. Ладони легли ему на щёки, заставляя наклониться и вглядываясь в лицо с отчаянной жадностью. — Ты вернулся… Но почему? Почему ты здесь? Она отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его глаза, но руки не убрала, только спустила их со щёк на плечи, будто в очередной раз проверяя, настоящий ли он. Он молча вглядывался в неё, не узнавая в этой уставшей женщине свою мать. — Мы же договаривались, что ты поедешь во Францию, к тёте Луизе. Я писала ей, она тебя ждёт, там сейчас чудесно, столько молодых людей, ты мог бы… — слова сыпались быстро, сбивчиво, совсем не так, как обычно говорила Нарцисса. — В доме всё немного изменилось, понимаешь? Нет, не понимает. Она запнулась. Взгляд на миг ушёл в сторону. — Что изменилось, мама? — наконец обрёл дар речи он. Лицо женщины вмиг стало намного бледнее обычного. — То есть не то чтобы изменилось, просто… — она снова посмотрела на него, попыталась выровнять голос. — Может быть, тебе правда стоит погостить у Луизы? Она будет так рада. Я могу отправить сову сейчас же, она подготовит комнату, там чудесный воздух, и… Драко нахмурился. — Мам, — его ладонь коснулась её плеча. — Я только приехал и хочу провести каникулы здесь. — Да, конечно, я понимаю, — она коснулась его щеки, неровно улыбнулась. Он даже отметил, насколько короткой оказалась эта улыбка. Она говорила это и одновременно поправляла ему воротник мантии своими подрагивающими длинными пальцами. — Что происходит? Она замерла. Руки, поправлявшие его воротник, на мгновение остановились, а потом заметались снова. Она одёрнула его мантию на плечах, стряхнула несуществующую пылинку. — Ничего. Всё в порядке. Она не договорила и вместо этого вдруг резко, прерывисто прижалась к нему, утыкаясь лицом куда-то в плечо, пытаясь заставить себя замолчать, чтобы не сказать лишнего. Драко растерянно замер, не зная, куда деть руки, а потом всё-таки обнял мать в ответ. Это получилось так неуклюже, как в детстве, когда его заставляли целовать тётушек на Рождество. — Я рада, что ты приехал, — глухо сказала она куда-то в ткань его мантии. — Очень рада, правда, но я не ожидала. Она отстранилась так же внезапно, как и прильнула, а после выпрямилась, провела ладонями по юбке, разглаживая несуществующие складки, и улыбнулась уже почти привычной, ледяной улыбкой леди Малфой. Вот только даже это не смогло скрыть её усталости во взгляде. — Я попрошу накрыть для нас ужин в малой гостиной, — сказала она ровно. — Только вдвоём, как раньше, ты ведь не против?***
За ужином Нарцисса, перебирая вилкой овощи в своей тарелке, почти не говорила. Она даже не спрашивала Драко об учёбе, как это было обычно, когда он приезжал домой на каникулы. За те сорок минут, что они провели за столом, она несколько раз отметила, насколько в это время хорошо во Франции, очевидно желая, по её мнению, почти ненавязчиво отправить его на каникулы к тёте. Она была чем-то сильно напугана, но чем именно — упорно скрывала. Сразу после окончания ужина, отправившись на кухню, Драко перехватил у домовика поднос с едой, который отдал приказ приготовить ещё перед началом ужина. Мысль о том, что в комнате его ожидала Грейнджер, заметно улучшила его настроение. Поднимаясь по лестнице, он старался ступать аккуратно, чтобы не уронить содержимое серебряного подноса, и внезапно выскочившая в коридор Никки едва не испортила его старания. Когда дверь отворилась, впуская его внутрь комнаты, взгляд зацепился за сидящую на подоконнике с массивным фолиантом на коленях Гермиону. Гермиона сидела боком к нему, свет камина мягко освещал её профиль, на лице застыло выражение полной сосредоточенности. Её пальцы легко касались пожелтевших страниц, губы чуть заметно шевелились, беззвучно проговаривая сложные термины. Он мог поклясться, что, увидев её, первой мыслью, пришедшей ему в голову, было то, что она выглядела как самая заветная мечта, и, если бы он умел рисовать, непременно запечатлел бы этот образ на холсте, чтобы видеть его каждый день на мольберте, который стоял бы посреди комнаты. — Не скучала? — спросил он, прочистив горло, тут же привлекая её внимание. Она захлопнула книгу, склонила голову, позволяя лёгкой улыбке приподнять уголки губ. Наверное, её позабавило то, насколько банально это прозвучало… лучше бы он промолчал. — Не было времени, — она пожала плечами, а после, когда взгляд прошёлся по содержимому подноса, на её лице отразился интерес. — Ты ограбил Сладкое королевство? Отложив поднос на стол, освобождая руки, Малфой наконец смог расправить плечи. — Шоколадное мороженое, клубничное, зефир, мармелад, две плитки шоколада, молочный коктейль и шипучие конфеты, — заговорил он, шагнув вперёд. — Я попросил домовиков собрать всё самое вкусное для тебя. — Если ты скажешь, что составлял этот внушающий страх список сам, я могу подумать, что передо мной стоит пятилетняя девочка, принявшая оборотное зелье. — Вряд ли пятилетняя девочка согласилась бы тратить вечер на то, чтобы таскать подносы для вредной девчонки из Гриффиндора, — дразняще ответил он, пододвигая к ней сладости. Но, глядя на мороженое, она невольно о чём-то задумалась, и это что-то заметно ухудшило ей настроение. Малфой предположил, что, возможно, он прогадал с выбором и подобное мороженое может быть по вкусу Уизли, и в этот самый момент она могла бы думать именно о том, что, скорее всего, он и Браун уже добрались до Норы. Меньше всего ему хотелось знать, что, находясь рядом с ним, мысленно Грейнджер могла бы быть с Роном и тосковать по тому, что сейчас она не находится на месте Лаванды. Судя по выражению тоски, наползшему на её лицо, так оно и было. Чёртов Уизли. Одним своим существованием он мог портить жизнь другим. — О чём думаешь? — его голос прозвучал почти непринуждённо. В ответ девушка лишь коротко помотала головой, попытавшись исказить на губах кривое и уж слишком неубедительное подобие улыбки. Теперь он был уверен в своей догадке. Чёрт бы побрал этого рыжего недоумка! Когда Драко взмахнул магическим древком и коротко произнёс: «Акцио», она изменилась в лице, взглянула на него непонимающе. — Помнишь, тогда, на башне, ты попросила, чтобы в будущем я научил тебя играть на скрипке? — по-заговорщически начал он и схватился за подлетевший чёрный футляр, наблюдая за тем, как она застыла, приоткрыв рот, и за тем, как он чуть отодвинул от себя поднос, кладя на стол футляр. Он осторожно расстегнул замки, крышка откинулась, открыв взору бархатистое нутро, где на тёмном фоне покоилась скрипка. Одной рукой он взял её за шейку, другой, придерживая снизу, поднял. Затем, чуть наклонив футляр, ловко вынул смычок, лежащий в специальном желобке. Гермиона, сидевшая на подоконнике, спрыгнула с него, оставив книгу лежать там, и сделала несколько шагов навстречу, продолжая заворожённо следить за действиями Малфоя. Говоря откровенно, он и не предполагал, что игра на скрипке сможет настолько её заинтересовать, и то, как быстро девушка переменилась в лице, не могло позволить ему сдержать довольную улыбку. — Страдивари, — произнёс он, когда их пальцы соприкоснулись в момент, когда он передал в её руки полированную скрипку. Он знал, что она поняла, что именно он имел в виду. Просто потому, что вряд ли найдётся то, о чём сама Гермиона Джин Грейнджер может не знать. Она неуверенно взяла в руки музыкальный инструмент. Пальцы скользнули по грифу. Это было слишком непривычно, даже чужеродно. Она подняла скрипку, прижимая её к плечу, вторая ладонь сжала смычок, и девушка застыла, не зная, что делать дальше. — Не так, — её затылка коснулся тихий шёпот Малфоя, вставшего за её спиной. — И не сжимай так сильно. Она ощутила, как тёплые руки легли на её плечи, поправляя. Ладони скользнули вниз по её рукам, обжигая теплом даже сквозь ткань, заставляя мышцы непроизвольно напрягаться под его пальцами. Грудь Малфоя коснулась её спины. Он стоял так близко, что она ощущала жар его тела. Его правая рука легла поверх её, сжимающей смычок, пальцы переплелись, медленно поправляя хватку, заставляя её ладонь расслабиться и раскрыться навстречу его прикосновению. Большой палец огладил костяшки, отчего по её позвоночнику пробежала дрожь, отозвавшаяся где-то глубоко внизу живота. Все мысли и переживания, что раньше были в её голове, бесследно испарились. Левая рука скользнула вдоль её бока, мучительно медленно, обводя контуры рёбер, ладонь накрыла её пальцы на грифе. Грейнджер прикрыла веки. Темнота под ними пульсировала в такт бешено колотящемуся сердцу. Горячее дыхание коснулось её виска, губы почти коснулись кожи у самого края волос, но Драко не целовал, лишь касался, отчего по шее, вниз по позвоночнику, пробежали мурашки, растворяясь где-то в области поясницы. Правая рука медленно повела смычок, извлекая первый звук, осевший на кончиках пальцев. Струна завибрировала под смычком, и её дрожь передалась руке, плечу, всему телу Грейнджер, зажатой в кольце рук Малфоя. Ей хотелось запищать от того, какое чувство восторга внезапно, с первой нотой, вспыхнуло внутри неё. — Чувствуешь? — выдохнул он, и её резцы впились в нижнюю губу. Да, чувствовала, но не была уверена в том, что чувствовала именно то, что в этот момент должна была чувствовать. Она чувствовала, как вздымалась его грудь за её спиной, как неровно, со сбивчивыми паузами, он дышал у самого её уха, чувствовала каждый его вдох, отдающийся дрожью где-то в затылке. Запрокидывая голову назад, касаясь его плеча, она почти беззвучно выдохнула, а после ощутила, как он замер на секунду, а затем его губы прижались к её виску. Получился почти что невинный, сухой поцелуй. Его левая рука чуть сместила её пальцы на грифе, заставляя прижать другую струну, смычок пошёл обратно. Эта нота была выше и тоньше, но резко оборвалась на полуслове, потому что в этот момент его тёплые губы скользнули ниже по виску, к скуле, к линии челюсти. — Медленнее. Не торопи. Она почти неслышно, коротко всхлипнула. Смычок в её руке дрогнул. Его пальцы на её руке сжались сильнее, направляя, заставляя продолжать, а губы тем временем нашли чувствительное место под ухом и замерли там в беззвучном шёпоте. — Хорошо, — выдохнул он прямо в область её кожи. — Не останавливайся. Смычок снова заскользил по струнам, но на этот раз медленнее, и теперь уже Гермиона ощущала, как каждая извлекаемая нота оставалась пульсировать где-то в её венах. Его левая рука отпустила её пальцы и скользнула на талию, прижимая сильнее к себе. Она выгнулась, вжимаясь спиной в его грудь, чувствуя бешено колотящееся сердце и напряжённые мышцы. Ей бы хотелось так стоять вечность. Вечность ощущать его близость. Губы скользнули ниже, перемещаясь по шее к ключице, оставляя за собой влажную дорожку, от которой тело горело и плавилось. Она запрокинула голову сильнее, открывая ему больше, и его рот прижался к яремной впадине, заставляя её беззвучно раскрывать губы в немом стоне, пока руки продолжали, накрыв её ладони, извлекать из скрипки звуки. Грейнджер даже не слышала мелодии, только ощущала вибрацию струн под пальцами, чувствовала горячее дыхание на своей коже, утопала в этом моменте. Она вела смычок вслепую, повинуясь только его руке, лежащей поверх её. Каждая нота пульсировала где-то глубоко в животе, отдавалась дрожью в коленях, заставляла мышцы ныть. Губы вернулись к уху, дразняще обводя контур раковины кончиком языка, а после скользнули к щеке, очертили скулу. — Дыши, — выдохнул он, касаясь уголка её рта. Она и не заметила, что забыла, как это делается. Смычок замер на последней ноте, когда его губы наконец нашли её, растворяя их обоих в глубоком поцелуе. Смычок и скрипка соскользнули вниз вдоль туловища, и Гермионе приходилось заставлять себя хотя бы немного контролировать своё тело, чтобы нечаянно не разжать пальцы и не выронить их на пол. — Мисс… В чувства их обоих привёл тонкий голосок Силли, материализовавшейся прямо перед ними с книгой в руках. — Вы просили принести ещё книг, — продолжила она, запинаясь и краснея. Взгляд Гермионы метался по полу в отчаянных поисках того, на чём можно было бы сосредоточиться, лишь бы не смотреть на эльфийку. — Я… уже поздно, и я собиралась ложиться спать, — промямлила она, а когда подняла взгляд, всё же встретилась с невинным взглядом огромных голубых глаз эльфа, а после… Мерлин… Силли широко улыбнулась! Гермиона хотела провалиться под землю! Она была бы рада, если бы высокий потолок дома Малфоя обрушился прямо в эту самую секунду ей на голову, так она хотя бы перестала бы сгорать от смущения. Кажется, она сойдёт с ума, но, по крайней мере, она не будет краснеть, ведь ничего не будет понимать. Ладони, сжимающие скрипку, стали влажными. Малфой же выглядел ничуть не смущённым, скорее, его даже забавляло то, что она была смущена тем, что Силли уже во второй раз появилась в самый неподходящий момент, заставляя её раскраснеться.
