my painfully obedient partner.

Йокогама. 02:16 ночи.

      Южный порт, частный клуб «Decadence» — храм зыбких теней, где ночь не гаснет даже при свете люстр. Воздух здесь густой, как шелковое вино: тяжелый, насыщенный ароматом лака, смолы дорогих сигар и той особой, вязкой терпкостью, какой пахнет выдержанный виски из частной коллекции, не для меню, а для одних лишь посвящённых и священных. Всё это сплеталось в нечто большее, чем запах многих схожих по антуражу мест. В неуловимое ощущение анестезии, почти нежности, подменяющей боль — ту, что в теле, и в ту, что прячется глубоко, за глазами.       Это место не лечило, но укачивало как на волнах: тех, кто был слаб и искал забвения, и тех, кто прятал слабость в дорогом покрое костюма и языке власти. Простые гражданские здесь посетители не являлись, не по статусу и не бесстрашны, а важно и первое, и второе.        Акутагава появилась, как проявление самого ветра. Не отличалась особо она ни видом, ни, тем более, поведением, кое поневоле научилась менять под сложившуюся обстановку. Портьера шевельнулась, будто от сквозняка, но никто не обернулся. Она скользнула внутрь зала, растворяясь в полумраке, точно была его частью изначально или является непосредственно чьим-то безликим сопровождением.       Свет, хоть и касался её, не отражался в тёмно-серых глазах. Кимоно цвета стали лежало на ней, как вторая кожа — скромное, холодное, немаркое, выверенное до последнего изгиба рукава накануне. Волосы убраны с почти болезненной точностью, на сей раз решила не прибегать к прежней небрежности, уложив свой пучок без вызова в острых шипах волос. Лицо — гладкое, как полированное стекло, ни малейшего следа тревоги, сомнения или злости. Только маска, и даже она не могла скрыть взгляда, что скользил по гостям, беззлобно и незаинтересованно, просто фиксируя реальность и скорый её оборот.       Акутагава не выискивала, а знала точно. Третий этаж, дважды свернуть направо и там её конечная остановка.        Суда — человек, что умел выживать между линий. Его клуб был нейтральной территорией, почти швейцарским посольством посреди мафиозных разборок и грязных денег. Здесь пили враждующие, подписывали сделки враги, здесь исчезали, не сказав ни слова. Суда был осторожен, прагматичен и предан лишь одному богу стабильности. Его не интересовали судьбы, только проценты от тех самых сделок и плата по тарифам от постоянных пользователей его услуг. Но сегодня его нейтралитет был иллюзией. Сегодня он пусть и не знал, но, наверняка, имел подспорье для страха, что кто-то поднимется по лестнице и заберёт самое ценное, что таковым становится лишь пред потерей.       Однажды он сделал то, что нельзя было простить. Суда перешёл черту, за которой даже старые долги и выверенная лояльность превращаются в пепел. Он подписал себе приговор и действиями вывел новое звание в сводке Портовой мафии. Предатель, знающий слишком много — годами копил знания, имена, привычки, маршруты, слова, сказанные между бокалами. Он был вхож в мафию не как союзник точно, просто удобный, дорогой, надёжный инструмент, а потом… решил, что может переиграть игроков. Что может не просто выжить, а выжать из долголетнего фарта максимум.       Открыл двери Decadence для тех, кого мафия считала чужаками: иностранцы под прикрытием, дипломаты с сомнительными кейсами, агенты «Гильдии» в шелковых перчатках. Всё выглядело легально — аренда залов, встречи, бизнес-процессы. Но каждый такой контракт был трещиной в фундаменте старого порядка, приглашением для чужого влияния на улицы Йокогамы. Он стал проводником, хоть дал, скорее всего, немного в рамках глобальных.       Глупец. Он не понял, что значил нейтралитет не для него самого, а для организации, которая позволила ему дышать. Незаменимым не был, а его клуб… Да клуб был один из многих, по городу таких заведений не счесть. Трёхэтажное здание в центре: первый этаж — ресторан, открытый до полуночи, с невинными стеклянными фасадами и официантками в белоснежных рубашках; второй — лаунж, бар, караоке, где пахло парфюмом, сигарами и выеденными нервами сотрудников, в основном; третий — тень в тени, та самая VIP-зона.       Без приглашения — ни шагу. На входе охрана в черном, невидимые камеры, каждый член персонала здесь не просто обслуживающий, а обученный, вымуштрованный, вооружённый солдат. Плотная сеть, где нельзя споткнуться, не попав в поле зрения. Но тень всё равно мелькнула. И не одна, тени эти были солдатами не менее натасканными. Слева, у лестницы, быстро и почти неуловимо.       Тачихара. Фартук повара — серьёзно? Она едва сдержала усмешку. Кто-то прикидывается охранником, кто-то замирает в углу в образе технического работника, а он — кухонная обслуга. Даже не стал притворяться. Дурак. Но в своём идиотизме абсолютно надёжен. Гин не сердилась. Бессмысленно злиться на того, кто всегда знает, что делает, даже если действует вопреки логике. Он никогда не подставит. Никогда не сделает шаг в сторону, если знает, что им это может обойтись. Они не обменялись ни словом, когда встретились взгляды. Только короткий кивок, как отрезанный провод. И он пошёл первым — как всегда.       В этом было что-то раздражающе правильное: шагал вперёд, будто не за ним тенью плывёт она, та, чья тишина могла бы быть смертельнее выстрела. Кто-то подошёл к нему — видимо, безотказно приняли за одного из своих, тех, кто работает здесь день-два, но уже выглядит как часть фона. Мичизу отреагировал мгновенно: стеклянный блеск в глазах, маска безупречная, будто и правда просто ищет ящик со специями или свежую партию посуды. Со стороны казалось — родной, штатный, здесь давно. Умелец.       Если бы не мафия, чёрт возьми, он мог бы стать кем угодно. Шеф-поваром, заведующим, управляющим ресторана с его наглостью и точностью. Он мимолётно отмахнулся от какого-то новенького, будто таким же не был; с другим даже пошутил — быстро, сухо, по делу, с той фальшивой лёгкостью, за которой всегда в голове считаются секунды. Весь его маршрут был игрой в случайность. Но в каждом шаге слышался этот отсчёт. Пол часа, десять минут, вот сейчас — дам знать.       Он исчез вглуби кухни, растворившись между металлических поверхностей и приглушённого гула вентиляции, и вернулся спустя две минуты, ровно вовсе не покидал это пространство. Неуловимый, будто был лишь миражом. Среди сотрудников, гудящих, как улей, Тачихара всплыл рядом с барной стойкой и сделал то, что мог понять только один человек в этом здании: на тонком листе бумаги он быстро вывел пару слов, каллиграфия уверенная, но безыскусная — и прицепил записку на магнит под навесной панелью стойки, рядом с глянцевым списком спецзаказов. Всё выглядело буднично. Ловко. Точно. — Икра морского ежа на стопе, — бросил он вскользь, ни на кого не глядя.       Его тут же дёрнули. — У меня два стола её ждёт, ты раньше не мог сказать?! — зашипел кто-то из работников зала, слишком уставший, чтобы понять, что участвует в совсем другой пьесе.       Тачихара только отмахнулся, уже скользя взглядом по залу. Вот он искал и нашёл. Вдалеке, почти незаметно среди мягкого света и шелеста разговоров, Акутагава поправила волосы — движение женственное, повседневное, не вызывающее подозрений, но с предназначенным для него пониманием, согласием и готовностью к действию.       Стальная ящерица исчезла за углом, растворившись в изгибе зала, будто шёлковая лента ускользнула из пальцев. Где-то в тёмном крыле клуба, в техническом коридоре за черновыми стенами, под потолком из обнажённых труб, Гин остановилась. Здесь всё пахло пылью, горячим металлом и хлоркой, но цеплялась вниманием ни за что второстепенное. Глаза под маской оставались неподвижными, без искры и эмоции, только концентрация.       Она прислушалась. И услышала — звон. Один. Чёткий. Не сигнал тревоги, а подтверждение. Всё идёт по плану. Пошла дальше, в руке — тонкий лезвие-резак, сверкающий только в тех местах, где редкий свет из-под дверей пересекал её путь. Один поворот, второй коридор. Охранник впереди — поворот головы, разворот корпуса, и на миг тот оказался спиной. Только миг, а было достаточно, чтобы в следующий он рухнул, будто заснул на ходу. Без крика и лязга, ящерица оставила по себе тишину его тела.       Гин прошла мимо, не сбавив ни шага. Ни крови, ни брызг, резак вернулся в ладонь, как давно пришитая работой часть тела. Она знала, куда бить, как и с какой точностью, чтобы никого не тревожить. Это не была бойня. Здесь не должно быть крови, их цель не резня, а сообщение. Один человек, который уж точно уснёт на веки-вечные и урок усвоят все приспешники, те, кто подумывал пойти по его следам побояться родить такую мысль снова.       Тачихара уже стоял у подножия лестницы, ведущей на третий этаж, где стены клубного дома словно сжимались в предвкушении грядущих событий. Два охранника в черных костюмах и с холодными взглядами тщательно проверяли пропуска. Он спокойно протянул свой — официальный на вид, с искусно подделанной печатью, достаточно правдоподобной, чтобы не вызвать вопросов. — К господину Суде. У нас… приватный разговор, — произнёс он с нагловатой полуулыбкой, которая была вызовом и обещанием одновременно. — Именно сейчас? — хмуро вскинул бровь один из охранников, не скрывая сомнения. — Дело неотложное, — тихо, но твёрдо проговорил Тачихара, — если мы не сменим поставщика, завтра или послезавтра обслуживание может просто встать. Половина продукции уже испортилась, а привезли её лишь позавчера.       Он говорил спокойно, будто обсуждал обычные дела, которые искренне тревожили его не первый день. Ему не пришлось продолжать. Один из охранников нахмурился, затем коротко кивнул. — Не больше пятнадцати минут. — Десяти хватит, — бросил Тачихара и, не оглядываясь, зашагал по лестнице наверх.       Драгоценная ящерица уже рядом, он чуял это как никогда. На третьем этаже у кабинета было глухо. По слухам, Суда всегда принимал «особых» гостей в одиночестве, под плотной охраной, без свидетелей, но сегодня дверь откроется для двоих.       Кэйдзо сидел, повернувшись к окну, из которого открывался вид на ночную Йокогаму — город мерцал огнями, размытыми разноцветными бликами, словно живой калейдоскоп. Он точно почувствовал, как по позвоночнику пробежал холод, тонкий и острый, предупреждающий о близкой опасности. Едва успел приподняться с места, а Гин уже была за его спиной. Её правая рука сжимала тонкий, прямой нож — айкути, без гарды, холодный и бескомпромиссный. Ни малейшего колебания в её движениях, ни слова, ни звука — только безжалостная решимость.       Она подняла руку ровно, медленно, словно даря врагу последний миг на осознание неизбежного, как дверь внезапно заскрипела, тихо, почти нерешительно, будто сама боялась нарушить наваждение тишины. Кто-то другой подставился на прежнее её место нахождения, оказавшись в узкой щели слишком громоздким. В этот же момент лезвие её ножа молниеносно схватило движение сбоку.       Рука Тачихары точная, выстрелила кинжалом, похожим на кунай, прямо в горло Кэйдзо. Острое лезвие вошло почти беззвучно, лишь с хрипом голова их жертвы неожиданно бросилась назад, ударяясь о спинку кресла. Кэйдзо затих, глаза его стекленели, угасая. Гин осталась с вытянутым лезвием в руке, устремив взгляд на своего сообщника.       Тишина между ними пульсировала, словно живое существо. Она медленно опустила руку, и лезвие ножа осталось чистым, не касаясь ни капли крови. Это раздражало её не только потому, что пришла первой, но и потому, что в принципе сама справилась бы с этой задачей. Мичизу мог бы оставить себе лишь часть разведывательной работы, передать ей план здания, пути отступления, удобные маршруты — остальное было под её контролем. Так какого дьявола?       Тачихара, не разделяя её негодований, подошёл ближе, опуская руку, в пальцах у него осталась ещё одна пара метательных ножей, которые сегодня уже не пригодятся. Он посмотрел на Гин с тем выражением, что всегда дополнительно действовало ей на нервы: будто всё происходящее было для него лишь игрой, не более. Для него, возможно. Но Акутагава была готова применить оружие — пусть даже на нём, если выполнению миссии помешали.       Тачихара глубоко вздохнул, поправил рубашку и аккуратно уложил свой фартук, пряча орудия в карманы под ним. За его спиной тень от стены отделилась, скользя тихо, почти незаметно, а Гин оставалась почти беззвучной, лишь ровное и негромкое дыхание выдавало её раздражение и внутреннее напряжение. Это заставило парня сделать шаг вперёд, осторожно пытаясь расправить ворот кимоно, которое Гин так упорно не хотела надевать — упрямо цепляясь за привычную одежду, как за броню, с которой было легче даже дышать. Но через черновой ход пройти так просто не удалось бы, а в зале, среди людей, в костюме наёмника её бы мгновенно вычислили — здесь так не наряжаются. — Ты чего тянула? — с лёгкой насмешкой спросил он. — А ты чего притащился? — прошептала она в ответ, голос дрогнул едва заметно.       Он снова усмехнулся, опуская голову. — Ну, ты же любишь сюрпризы. Девушка цокнула языком, отворачивая лицо, и скинула с плеча его ладонь, как лишний груз. — Напомни, какой у нас был уговор? — громче, с едкой ноткой, уточнила она, и парень, словно получивший удар, осёкся, вынув телефон из кармана.       Он отступил к некогда владельцу клуба, повернул кресло на себя, миг яркой вспышки прорезал полумрак — щёлк — и тело медленно осело на пол, голова опустилась набок. На белой рубашке расползалось темно-алым, как мрачное пятно былой жизни на чистом холсте. Снимок молниеносно ушёл Хироцу в качестве подтверждения и успешного завершения миссии. Гин, не спеша, вытерла неиспользованный клинок о своё злосчастное одеяние, наблюдая за тем, как Тачихара всё еще отписываясь старику подошёл к окну, кратко в него заглянул, пробегая взглядом тени и свет фар. — Десять минут до патруля, — бросил он, — и двадцать — до того, как сюда зайдёт уборщик.       Гин кивнула, отрывая от него взгляд и переключая внимание на играющие тени на стенах. — Ход в подвал — через кухню, там винное хранилище, — спокойно произнёс Тачихара, хоть изначально план отхода отличался.       Девушка ловко поменяла положение оружия на поясе под тканью, аккуратно ставя ближе те ножи, что часто использует, и тщательно пряча именно тот резак, который готовилась использовать, а пришлось лишь с душевной печалью убирать в закрама. — Я не отвлекаю? — приподнял бровь он почти шутливо.       Но где же её реакция? Акутагава прекрасно понимала подколку, но молчала, не став пресекать за наглость ещё и издеваться над её проигрышем.       Минуту. Две. Десять. Без единого слова, даже когда шли из кабинета по коридору, и когда вышли из здания, направляясь к люку подземного хода. За чёрным входом клуба — решётка с люком, ведущая в тёмный подземный дренажный канал. Старый тоннель, что мафия использовала ещё во времена кровавых битв за власть. Ход уходил глубоко под город, сквозь гулкие, влажные, поросшие мхом коридоры, скрываясь от мира живых.       Чтобы задержать преследование, не дать спохватиться сразу, было принято молчаливое решение поджечь что-нибудь. Почему бы и нет? Фартук Мичизу был снят поспешно, подожжён зажигалкой, затерявшейся в кармане джинс, и в пламени полетел в мусорный бак с коробками — точно там, где только что проходила их отслеженная, не такая уж надуманная поставка. Пожар начал пожирать фасад «Decadence», когда пара уже достаточно отступила, спрыгивая вниз, прямо к нужному люку под землю. Ветер разносил пепел в ночное небо, а парень закрыл люк, скрывая за ними горящую сцену.       Ноги ощутили холод бетона, глаза заметили лишь удаляющуюся фигуру — Гин, постоянно поправлявшую ткань кимоно, словно та взаправду раздражала больше всего на свете. И, кажется, Мичизу тоже был для неё в этот вечер крайне неприятен, раз рванула вперёд, не дожидаясь. Не гордый, догнал, остановившись прямо перед ней и повернувшись лицом, и хвала всем богам, девушка наконец замерла. Бросила взгляд, полный холодной злобы, словно на врага, и тихо обошла стороной, пока Мичизу продолжил идти, ступая вперёд, оставаясь плечо к плечу, но в молчаливой односторонней вражде. — Ты нигде не поранилась? — тихо спросил он, будто бы между делом.       От неё только вздох усталый и отстранённый. — Успела перекусить перед миссией? Или сейчас куда зайдём? — не унимался ящер, точно надеялся, что хоть бытовой вопрос разбудит в ней голос, вернёт хотя бы тень реакции.       Но в ответ — тишина, в которой шаги девушки стали быстрее, порывистей, и Гин с раздражением отдёрнула один из рукавов кимоно, почти вырывая его, пытаясь проделать то же самое со вторым. Пальцы дрожали не от гнева, от того, что снова сделал непрошеное, и мафиози не требовалось это объяснять, но и предотвратить не выходило. — Мы ведь не соревнуемся, Гин. Ты знаешь это? — мягко усмехнулся парень, снова перехватывая её движение, и становясь прямо на пути с протянутой к одеянию рукой. — В следующий раз — твой удар лишит ублюдка жизни. Обещаю.       То, что следовало сказать. Что хотел бы услышать сам, будь он на её месте. Но и это не пробило глухую стену молчания.       Под землёй слышно было немногое — где-то наверху гремели пожарные сирены, Йокогама полыхала, как спичка, но их это уже не касалось. Бетонные стены канализационного туннеля глушили звук, как могильный саркофаг. С потолка капала вода, воздух был тяжёлый — пахло ржавчиной, гарью и чем-то давним, застоявшимся, смертей даже здесь стены выдали немало.       Тачихара теперь шёл первым. Неспешно, в развалочку, но не прекращая размышлений по подступлению к разгневанной напарнице. В левой руке его нож в простых кожаных ножнах, тем самым, которым он без слов помог, ей разрезал ткань, избавив от раздражающих слоёв, но оставил наготове, если вдруг придётся снова защищаться. В правой — небольшой, неприметный пакет: бумаги, улики, заметки и распечатки, в общем то, что Кэйдзо Суда годами собирал, готовясь предать мафию. То, что теперь никто не увидит, потому что пакет утонет в сточной воде, как и вся история этого предательства.       Гин всего лишь в шаге позади. Бесшумная, как и всегда, — но в этом молчании больше не было привычной тени отстранённости. Да, на людях она чаще всего именно так себя и вела, близко не подпускала, старалась делать так, чтоб даже малейшего намёка на их контакт глазом заметно не было, но один на один… Было напряжение густое как смола. Что ещё сделать-то? Как подойти и чем завлечь, лишь бы разбить эту натянутость? — Реально всё ещё злишься? — бросил он через плечо, не оборачиваясь, стараясь сохранить тон непринуждённый, но в голосе скользнуло беспокойство. — Я же пообещал.       Ответом поделился только шум капель, разбивающихся о камень, и гул их шагов, неуверенно отзывающийся эхом в сводах. — Да брось. Это была просто работа. Он не был достоин церемонии. Тем более, твоего этого… пафосного ритуала, — добавил он, подумав, насколько не к месту эти слова.       И не ошибся, потому что для Гин даже смерть — это не просто действие. Это последняя граница между смыслом и хаосом. Она не позволяла умирать тем, кто смотрит ей в глаза. Единственное, что сама показывала миру — взгляд. Но если ты видел его в последний момент, значит, не был достоин чистого конца, а даже её клинок должен оставаться чистым. Один удар. Точный в артерию или в сердце. Без брызг, без крови на стенах, без времени на страх. Смерть как тень приходит, и ты не успеваешь понять, что произошло. И Гин уходит раньше, чем тело падает на землю. Именно в этом был её смысл. А он… он забрал это у неё, да ещё и смеётся.       От кого, от кого, но услышать подобное от партнёра? Партнёра, мать его, во всём, к чему рука дотянулась.       Шаг. Ещё шаг. Тишина. Потом — остановка. Мичизу не услышал этого, а почувствовал физически, был вынужден замедлить шаг, когда со спины учуял движение, а сердце будто сбилось с ритма от чёткого, глухого осознания: её тишина становится чертовски смертоносной, если имеешь наглость заикаться и занижать цену её важностям.       Он обернулся — и замер.       Гин стояла так близко, что между ними не осталось воздуха. Только пульс и тонкое острое лезвие, прижатое к его горлу с почти неощутимой силой, но достаточно, чтобы кожа на шее ощутила холод металла. Достаточно, чтобы он знал: ещё полсекунды, микродвижение с чьей-либо стороны, и кровь хлынет, окрасив рубашку, больно напомнив о картине со снимком сегодняшней жертвы.       Её глаза, как безлунное море перед бурей, были чёрны до глубины, наполнены глухим, застывшим гневом. Молчание снова обвиняло во всех грехах мира, когда та склонила голову на бок. Тачихара не шелохнулся ни на миллиметр, его лице не читалось страха, только что-то неуловимое дрогнуло в плечах — так, будто организм узнал, насколько близок его конец, если снова откроет рот. Но как не открыть? — О… так вот ты как, — выдохнул он, голосом, что обычно оставлял за шутками, но сейчас в нём скользнуло что-то сухое и нарочно вызывающее. — Слушай, я думал, ты уже давно привыкла. Работа есть работа. Ты же не новенькая, Гин.       Клинок дрогнул с новой волной намерений, как бы ящерица не старалась держать его твёрже. Давила взглядом, напором и топкой близости к расправе. Как будто сама тьма вокруг прислушивалась. Она ведь злилась не просто за удар по больному в придачу к лишению её последнего акта немилости. Акутагава не ради одной крови приходит, а доказать что может и показать всем тем, кто смел сомневаться, на что способна. Конечно, кого-то это не красит, но заслуги были для неё пуще любых драгоценностей.       Он не стал отступать. — Ты хотела ударить первой, — сказал Мичизу мягко, почти виновато. — Я знал. Конечно знал. Но ты не сказала ни слова, хотя я просил… если правда хочешь — предупреди. Я бы не тронул его.       Чёрт, да когда ж она заговорит?! И смешно, и грустно одновременно. Сейчас она настоящая, без занавесов на душе и внешне. В бешенстве была прекрасна хоть засмотрись, а сама смотрит так, будто решается, стоит ли убивать спутника за то, что тот испортил охоту или нет. Последнее, однозначно. Поначалу правда было страшновато и непонятно, первые её пару выпадов, а затем попустило да так, что привык, и без немой истерии никак.       Он как-то по-глупому улыбнулся краем губ и потянулся почесать нос пальцами, давая понять, что уже и забыл о клинке. — Может, в этом и вся проблема, — выдохнул рыжеволосый, не поднимая голоса. — Ты молчишь слишком часто, был ли хоть раз, чтобы я тебе не уступил?       Секунда и ничего. Другая и… Гин стояла чертовски близко. Настолько, что его дыхание сбивалось, рука всё равно потянулась, как будто по наитию, по укоренившейся спокойной вольности, тянущейся из десятков совместных заданий и негласной связи между ними. Пальцы легко скользнули к её лицу, к маске почти белой, которую умудрялась не пачкать даже в серьёзных передрягах, к её уху — и в тот же миг клинок опустился. Резко, будто он оскорбил её этим прикосновением. Будто пренебрёг чем-то важным. Впрочем, может, так оно и было.       Она развернулась, и следом впервые за всю миссию, за всё это время, что они провели вместе в тенях, в расчётах, всё-таки заговорила тише журчащей под потолком воды: — Не делай так больше.       Он смотрел ей вслед, не двигаясь. Лишь чуть коснулся собственной шеи — тонкий, едва ощутимый след её стали чуть жёг. Не больно совсем, это нет, другое болит. Думал, сработает. Раньше ведь получалось, а сейчас отвернулась как чужая. Чего не делать-то? Так, ну не вмешиваться уже дал слово. Не трогать? С чего бы вдруг? Это наоборот Акутагаву успокаивало, а как впервые случайно — враньё — лично снял с неё маску, реакция ушла в странное русло, от «ну что, доволен» до «ты точно не разочарован»? Ну нихера себе, очарован и готов трижды получить по лицу за попытку поцеловать. Да он вообще не думал, что уж там, мозг превратился в бесполезную жижу, а лицо таки припечатано. Единожды, правда, и после Акутагава сама! сама Акутагава! проявила инициативу.       А сейчас с ней что? Как подменили. И куда вообще так спешит?       Конечно, пошёл следом, слишком поздно оставлять что-то недосказанным. Потому что, чёрт побери, опять накосячил. Лимит ошибок на сегодня был исчерпан. Ещё один и она не просто утопает далеко, а вырубит, оставит в туннеле, и догнать не сможешь. А он ведь хотел… Пускай ненадолго, на часик пойти куда и отпраздновать. Победу, пусть крохотную, но так де заведено, нельзя плевать на традиции. Да-да, Мичизу, ты уже показал как это делается.       Он настиг её в полутени туннеля, схватив за плечо не грубо, не сдерживая, просто, чтобы остановить. — Ты не понял, — её голос сорвался на хрип. — Это было...       Один шаг. Потом другой медленно. Вторая рука мягко потянулась к предплечью, и Гин всё-таки обернулась. Клинок снова оказался у его горла, а рука её дрожала теперь по-настоящему. — Можешь резать, — произнёс тихо и посмотрел прямо в серые глаза.       Рука вновь скользнула к её уху. — Ты больной на голову, — прошипела Гин, дёргая головой прочь, чем только помогла стащить с себя складку ткани. — Надо было оставить тебя там одного. — Смогла бы? — едва ли дышал он, от чего голос звучал рвано. — Если бы ты так захотела, я бы остался. — Конечно, — сквозь стиснутые зубы, с болью, с раздражением. — Тебе что ни скажи — на всё согласен. — Можешь звать меня ручным, если хочешь, — ухмыльнулся он, и, нарочно, медленно, склонился ближе, кончиком носа касаясь её.       Девушка резко откинулась назад. Гин злилась сильно, неспособная унять свой пыл. Её нельзя было трогать сейчас, этого и просила. А он трогал. Её нельзя было дразнить вот так, потому как всегда поддавалась и заглушить могла только одним способом. А он дразнил. — Я тебя сейчас поколочу, — прошипела Аку. — Пожалуйста. Я стерплю. — Мне стоило сбросить тебя в люк, — процедила она, отступая ещё. — Стоило, — Мичизу снова наклонился ближе, чувствуя, как её оружие дрожит уже не от ярости, а от того, что теряет смысл. Клинок всё дальше от его кожи. Всё слабее её рука.       Гин прищурилась, смотрела на него не как на раздражающий фактор, а как на неразгаданный упрямый вопрос, который невозможно вычеркнуть из уравнения. Всё внутри неё горело — от усталости, и теперь, в плюс ко всему, от него. Особенно от него. Стоял — ближе, чем стоило бы. Тепло, по-своему навязчиво, но честно. Тачихара был таким и не прятался ни за масками, ни за словами. Говорил, что думал; делал, чего желалось. Наверное, это и подкупало, и тянуло к себе, и заставляло, если тот так уверен, нападать не боясь отпора. — Мой брат бы тебя убил, — холодно бросила она. — И пусть. За такое — не жалко. — Думаешь, меня можно впечатлить такими идиотскими подкатами?       Напористый ящер склонился чуть ближе, ровно настолько, чтобы её дыхание стало его воздухом. — Возможно, — ответил негромко, — но скажи честно… часто тебе такое говорят? — Да таких, как ты, — очередь. — Не сомневаюсь. Но толку с очереди, если я в ней первый?       Акутагава тяжело сглотнула. Лезвие не впилось ему в бок, потому что руки, мгновение назад готовые оттолкнуть, ослабли. Осознание и память пробудили всё то, через что уже прошло от горестей до самых тёплых мгновений их общего, возобновляя парад того, за что заслужено его место в её жизни. Первый? Да, и других не хочется. Глупый и отчаянный? Верно, от того и делает всё, что только потребуется, и другого знать не хочется.       Он чувствовал, как бешено бьётся её сердце. Сквозь слои ткани, сквозь расстояние, которое больше не защищало ни её, ни его. Напарник наклонился ближе, и его губы мягко накрыли её. Поцелуй от упрямого дурака, который слишком хорошо знал, что может не дожить до следующего шага. Которому вполне могут вонзить острое под рёбра прямо сейчас, да и в любой другой день тоже, но не сделают этого, как бы не грозились.       Контраст был ошеломляющим: её губы — горячие, суховатые, податливые, хоть чаще поддаются ненадолго. Его — холодные, упрямые, решительные. Она ответила не сразу, будто протестуя самой себе, из принципа и с запозданием, но с явным прощением, которого Мичизу так выпрашивал. Доволен? Да готов под потолок прыгать, обнимая сейчас ладонями девичье лицо.       Но только попытался протолкнуть язык — отстранилась. Плавно, почти нехотя, пихая ладонью в его грудь. Что ж не так? А, понятно. Девушка оглянулась по сторонам, снова убирая оружие.       У Тачихары от этого зажглось внутри по-настоящему, так, как он боялся себе признаться. Всё, что он строил в голове — фантазии, надежды, дерзкие убеждения — оказалось правдой. Да, их всегда толкало друг к другу зло, выжженные чувства, ссоры, в которых хотелось ударить, и будь кто другой, так бы и сделали, но касались губами, руками, прижимались плотнее. Да, они часто глушили этим желание рвать друг друга, как врагов. Но разве важно? Чёрт с ней, с романтикой, обоим нужно именно это.       Он был первым. Первым, кто дотронулся до неё, кого подпустила ближе, чем на удар. И пусть Акутагава так прекрасна, что весь мир мог бы лечь к её ногам, сделает всё, чтобы взгляд был устремлён на него одного. Может, это глупо. Может, слишком самоуверенно. И да, рано или поздно её брат узнает. И да, скорее всего, вырвет ему язык или развесит на столбе, как японский флаг. Но сейчас так хорошо, что плевать.       Он провёл тыльной стороной пальцев по губам и помог Акутагаве поднять верхний слой ткани, чтобы та не мешала найти ножны для клинка. — В кабину? — мотнул он головой влево. — Чтобы кто-нибудь решил вызвать лифт прямо во время? — её голос был сух, но губы дёрнулись. — Тогда в нишу обслуживания? — наклонился чуть ближе, прокладывая дорожку их коротких поцелуев от самых ключиц. — В прошлый раз я отсидела себе всю задницу на чёртовом кабеле. Но… — Но? — прошептал он, опуская губы к её скуле.       Не ответила сразу, раздумывая и ненадолго зависая взглядом на потолке. Только закрыла глаза и тихо сказала: — Идём.       Они двигались быстро, слаженно, будто операция ещё продолжалась. Ступени под их ногами отзывались глухим эхом, пронзая бетон, света почти не было — только рваное красное мерцание аварийной лампы, как отсроченное биение чужого сердца где-то наверху. Тусклое, тревожное. Его хватало, чтобы видеть тени. Хватало, чтобы различить очертания.       Винтовая лестница, старая, заброшена так давно, что утекли данные куда когда-то был по ней ход, ведь сейчас все замуровано. Гин остановилась на узкой лестничной площадке, не оборачиваясь. Не было нужды — она чувствовала партнёра за спиной. Слышала, как он сдержанно дышит. Она знала это дыхание — его ритм, срывы, тяжесть. Как рука его коснулась талии, а губы затылка, как зарывался лицом в волосы, хотя знал, как она это ненавидит, ведь слишком долго потом приводить себя в порядок перед выходом из тени. Сегодня будет ещё дольше, с одеждой ей не повезло и не срослось настолько, что просто спустила с плечей оборванные рукава, желая хоть немного убрать эту тяжесть. — А ты помнишь… — Что бы ты не спросила — я помню каждый чёртов взгляд, — прошептал он и принялся за пояс кимоно.       Она обернулась резко, схватила его за рубашку и дёрнула на себя с яростью, в которой путалось всё — и голод, и боль, что сейчас собирались выплеснуться в общем пламени.       Их губы встретились остро, жадно, слишком по-настоящему. Тачихара сжал её, как будто боялся, что снова исчезнет, уйдёт в свою ледяную молчаливость или обернется поздно, а на горизонте и силуэт её не заметит. Одна рука скользнула к животу, другая сжала металлический поручень позади, так сильно, что суставы побелели. Узкая лестничная площадка дрожала от их резких движений — будто и сама не выдерживала напряжения.       Слабо мигала аварийная лампа. Акутагава раздражалась на себя, на него, на весь тот набор правил и масок, за которые они давно прятались. Он чувствовал это — в её взгляде, в резких жестах, в том, как быстро подошла, как зацепилась за его ремень, потянула на себя и посмотрела снизу вверх.       Живот крутило от желания у обоих, всё в ней так привычно и ничего не меняется даже спустя столько времени. — Да сколько можно возиться?!       Гин застонала, когда ладонь парня скользнула по внутренней стороне бедра, подступаясь к ткани её белья. Даже это по-прежнему, всегда носила бельё шортиками, что всегда его замедляло. Её звук был перехвачен ртом, поцелуй был жгучим, почти болезненным, заставляя девушку опешить. Хотела отомстить за оплошность, как делала раньше. Хотела вновь показать насколько легко им можно управлять из-за чувств, которые испытывает, которым поддался и действительно стал ручным. Но Мичизу вдруг сменил правила разбора полётов под себя. — Что, не нравится? — оторвался тот на секунду, наблюдая за быстро вздымающейся грудью напарницы под бинтами.       Его пальцы впились в бедра с силой, отчего Акутагава, выругавшись сквозь зубы, схватилась за его плечи, а в ответ лишь снова получила поцелуй, более мягкий. Ящерица слабо дернулась, когда по её нижней губе провели языком, укусили и повторили действие, прежде чем заставить девушку подчиниться поцелую.       Скользнули неспешно вдоль её позвоночника, принуждая вздрогнуть, прежде чем Мичизу отстранился и впился зубами в нежную кожу ключиц. — Что ты делаешь? — прошептала брюнетка прямо ему в ухо. — Так тебе нравится или нет? — Не спрашивай. — Буду, — кусал снова, то медленно, то усиливая хватку, переходя на другие участки.       Девушка закусила губу, но странный всё равно вырвался наружу, когда язык прошёлся от ложбинки между ключицами к скуле, а руки ловко стянули бельё, не задерживаясь и примыкая к половым губам. Он не начинал новых манипуляций, держал ладонь неотрывно, позволяя испытывать жар в полной мере. — Не знаю о чём конкретно ты думала, но да, даже такое я делать не рвусь без твоего на то добра, — усмехнулся парень, ощущая, как тело напротив вздрагивает от его прикосновения. — Повторю вопрос, тебе нравится, когда я веду себя так же, как ты, или нет?       Свободная рука, попутно сжимая, прошлись по тазу, а средний и безымянный пальцы занятом мягко провели вверх, затем вниз и погрузились наполовину, заставляя Гин бессознательно выгнуться навстречу и коротко закатить глаза. Ресницы её дрожали, губы не могли собрать ответ. — Мне воспринимать это как ответ? Тогда я буду считать это отрицательным значением, — его голос был низким, а все движения вмиг прекратились.       Тачихара медленно вытащил пальцы из девичьего лона, опуская руку и лишь поддерживая её за спину, чтобы спасти от падения. Акутагава ошарашено посмотрела на ширинку его джинс, которая постепенно застёгивалась самим наёмником, спрыгнула с перил и резко выдохнула. — Да нравится мне, нравится! — произнесла она, повышая тон и ударяя его ладонь своей. — Не смей вытаскивать из меня подобное!       Напарник отпустил смешок и мигом разверну крикливую к себе спиной, бёдрами прижимая её ноги к металлу так, что сдвинуться не могла. — Вот и славненько, — констатировал он, оглаживая кончиком носа её ухо.       Поцелуи опускались ниже к плачем, к закрытым тканью бинтов лопаткам, к рёбрам. Задержался, целуя каждую косточку, и наконец освобождая себя от плотной, давящей ткани джинс. Хлопок его ладони по ягоднице заставил её вздрогнуть, кожа мгновенно вспыхнула алыми отпечатками пальцев. — Да хватит уже! — голос сорвался на полустон и девушка усердно заёрзала задницей по разгорячённой плоти позади. — Так всегда был нерешительным, но чтоб настолько!       Мичизу замолчал, а пальцы его скользнули к груди, с напором проникая под бинты, отчего те местами выбились из созданного ею крепления. Нащупал напряжённый сосок и зажал между указательным и большим, сначала ласково, почти нежно, а сжал болезненно, вырывая новый стон негодования вперемешку с неясным скулежом.       Ещё раз. И ещё.       Она запрокинула голову, губы дрогнули и сорвался крик, но рыжеволосый оттянул её ещё сильнее, накрывая рот своим. Ворвался языком, захватывая звук, дробя его на прерывистые, хриплые, от неудобного положения, стоны. Удар ладони по бедру прокатился волной боли, девушка снова дёрнулась, но держали её ещё крепче, без возможности к отступлению.       Он сжал её подбородок, вгоняя пальцы в кожу, заставляя поднять глаза, прикусил её нижнюю губу настолько остро, что ощутил солёный вкус крови. Мужская рука сползла к её горлу, не сдавливая, но не позволяя менять его положение. Тачихара усмехнулся низко и опасно, когда руки без обычной осторожности опустились к ягодицам и развели шире, дополнительно надавливая на поясницу. — А сейчас хочешь меня поколотить? — голос обвил сознание.       Гин ухватилась за поручень, злобно отводя лицо и подалась бёдрами навстречу и сам Мичизу не стал больше утруждать себя лишними действиями — вошёл внутрь грубо, до упора. С наслаждением и упоением наблюдая, как её сменилось выражение её лица, исказилось от неожиданности — ей хотелось закричать, но лишь свирепо закусила губу.       Ощутила, как заполнилась целиком, впитывала его наигранную ненависть и почти передразнивающую ярость, которую сама испытывала искренне немного ранее. Не могла отличить, где заканчиваются пределы и границы чужого желания отыграться и отомстить, проучить и показать, как выглядит на самом деле в родных глазах. Где рамки у собственной боли и почему так чертовски приятно, когда не владеешь, не берёшь всё в свои руки, и не прогибаешь под себя кого-то столь прогибающегося.       Почему его горячее дыхание у уха сводило всё внутри, заставляло пылать красным, как пылают аварийные лампы над головами, а касания заставляли сердце вырывать из грудной клетки? Почему она сама в какой-то момент подалась ему навстречу, неужели так охотно тянулась за наказанием и хотела видеть его таким? Другим, не нежным и постоянно уступчивым Тачихарой, который снизу был чаще, чем на миссиях?         Девушка не уворачивалась от его грубых и нескончаемых поцелуев в шею, спину, голову, словно он отчаянно пытался создать двоякие ощущения от нежности сверху и грубости снизу, вбиваясь яростно и держа крепче за бёдра. Аж дыхание перевести не в силах, когда Мичизу вновь запрокидывает её вжатую в поручень голову и безжалостно сминая её губы. Словно желал испить её всю, получив дозволение и полное право.              От столь бешеного темпа слетевшие бинты начинали липнуть к телу, по вискам и вдоль позвоночника скатывались капли пота, пропитывая ткань и смешиваясь с кровью, каплей упавшей с его шеей. Точно, она же его ещё и ранила, не специально, но если бы сам имел хоть долю осторожности на уме — всё было бы чисто, а на уме у него постоянно лишь одно. И не секс точно, на который его только что подбили невзирая на обстоятельства и локацию.       Они играли друг с другом, никто из них не останавливался, но одно слово и Мичизу бы отпрянул, мигом свалившись на колени даже без нового ранения. Акутагава это знала отчётливо, но сейчас была готова растечься по ступеням винтовой.        Их разрывало на части от противоречивых чувств, скапливающихся внутри. Казалось, ни Гин, ни Мичизу уже не видели друг друга, затерялись в красном свете, когда второй вернул пальцы к клитору и мягко, а затем выходя на темп, подобный тому, что исполнял его так, совершал то тягуче медленные, то надавливающее уверенные круговые движения.       Мичизу не просто влюблён, он одержим. Превратно, неправильно, недозволенно, но словно оболочка его естества рвалась, если позволял себе о ней не думать. Не думать о том, чего хочет, о чём мечтает, что делает и чем в принципе живёт. Тела горели и дрожали, сознание уносилось далеко и безвозвратно. Акутагава крупно задрожала, впиваясь зубами в собственную руку, когда искры пробежали по всему телу, подкосив ноги, на что Тачихара лишь чуть выше приподнял её на бёрда, совершая ещё несколько хаотичных фрикций и резко выходя. Ладонь сомкнулась на члене, доводя его до пика. Лоб устало припал к её затылку, часто целуя и потираясь с закрытыми глазами.       Стояли так ещё долго, пока парень оттряхивал ладонь и нацеплял на себя все нижние слои одежды, а девушка раздражённо, но истомлено, пыталась по новой перевязать грудь. Кимоно под ногами запачкано настолько, что надевать его даже стыдно, но придётся. Бельё… Чёрт, где оно? Акутагава забегала взором по плохо освещённому полу, поправляя волосы, мигом лезущие в глаза, а ящер, уставившийся на эту картину с улыбкой, лишь мягко шлёпнул по ягодице, заставляя обратить на себя внимание. — Не это ищешь? — спросил он и достал шортики из заднего кармана джинс, которые брюнетка попыталась перехватить, но безуспешно, ведь парень поднял руку вверх. — Почему сразу не сказал, что они у тебя? — нахмурилась так и повторила попытку. — А ты думаешь я бы позволил твоим прелестям извозиться в пыли этого гнилого местечка? — В нише обслуживания ты не был так предусмотрителен, — фыркнула Гин и таки забрала потерянную вещицу. — В нише обслуживания я и процессом не руководил, — победно усмехнулся он, выставив указательный палец, который тут же получил лёгкий хлопок ладонью. — Может, ко мне? — предложил он внезапно. — Просто переночуем, ничего такого. Акутагава закатила глаза, вскинув брови, давая понять, что ответ будет точно таким же, как неделю, месяц и пол года назад. — Ни за что, Мичизу. Не смей думать, что это нечто большее, чем просто… — протараторила она, но тут же умолкла.

Как будто это не так.

Будто позволила бы кому ещё такою выходку.

Будто всё, что «надумал» Мичизу, не «надумала» сама.