Тень Дождя

Цин Инь остановилась, не доходя пары шагов до поворота. Голоса. Узнала сразу. — …что ты нашёл в её доме? Деньги? Наследство? Ценные вещи? Тишина. Мужской голос, глухой, с хрипотцой: — Ничего. Я... ничего не нашёл. Она замерла, как будто слова ударили прямо в грудную клетку. Они были в ее доме. Пока она работала. Пока мать лежала здесь. Зачем? Почему? Тётин голос — резкий, как щелчок плети: — Не ври мне! Разве ты не говорил, что у семьи есть реликвия? Где она?! — Это просто старая вуаль, — выдохнул он. — Кусок ткани, не больше. — Может, она стоит как антиквариат! Ты хоть представляешь, сколько можно получить за старую шелковую ткань? — Нет! — Почему "нет", чёрт побери?! Ты свихнулся, пока она умирает! У тебя совет проснулась что-ли?! Я не собираю остаться без ничего. Понимаешь! Твоя мать переписала дом на её имя!! А нам ? Что она оставила, ты её сын, продолжение рода! А твоя мать отдала дом Цин Инь и её матере шлюхе!! Я не собираюсь тянуть на себе её или Хаин! У нас есть своя дочь, у неё свадьба на носу, если ты вдруг забыл! И сын! Ты никогда не любил свою сестру— с чего вдруг такая забота? А! Тишина. Густая, липкая, как кровь. А потом он, её дядя — единственный, кому она хоть как-то доверяла — прошептал: — Не совесть. Просто я знаю, что она может услышит нас. Цин Инь замерла. Он знал. И всё равно говорил. И всё. Что-то внутри упало. Сломалось. Умерло. — Я заранее говорю: к себе её не возьму. Если её мать умрёт — сдохнет в больнице. Понятно! — Заткнись. Мужской голос стал резким, с глухой яростью, но без настоящей злости — как у того, кто устал оправдываться. — Что? Разве я не права? — холодно парировала тётя. — Она может нас услышать! — Да ничего она не слышит! — отмахнулась женщина . — Доктор сказал, она под наркозом. Не меняй тему. Вуаль. Ты точно всё проверял? — Да, я проверял! — рыкнул он. — Ты мне не веришь? — Верю... но тогда скажи, почему твоя мать так цеплялась за эту старую шкатулку с вуалью, а? Если она ничего не стоит — зачем? — Она меня чуть не ударила, когда наша дочь — пятилетняя девочка! — просто взяла поиграть с ней! — Она накричала на меня, на мою дочь, как бешеная. Из-за тряпки, Цзинь! Просто из-за тряпки! --- И тут — вспышка. --- У Цин Инь в груди сжалось. Тот день. Шкатулка. Маленькая, лакированная, с вытертым рисунком на крышке. Бабушка сидела на полу, прижимая её к груди, а глаза — полные страха и злости — смотрели на тётю и девочку. — Не трогай! Это не игрушка! — тогда закричала она . — Никогда больше не открывай! *** Сквозь приоткрытую дверь. Цин Инь стояла в тени, где половицы не скрипят, а свет не касается лица. Дверь в комнату бабушки была приоткрыта — совсем немного, как будто сама судьба пригласила её подглядеть. Внутри было тихо. Только дыхание. И шелест ткани. Бабушка сидела у окна. На коленях — открытая шкатулка. В ней лежала вуаль, почти невесомая, будто соткана из дыхания ветра. Пальцы бабушки медленно перебирали её, как будто она молилась. Или прощалась. — Всё держится на ней… — пробормотала старуха себе под нос. — Всё, что мы есть. Всё, что нельзя отдать. И вдруг — шаги. Громкие, чужие. Тётя ввалилась в комнату, за ней — смеющаяся дочь. — Какая красивая штучка! — пискнула девочка и тут же схватила вуаль которая лежала в открытой шкатулке. — Положи. — Голос бабушки был не громким, но таким, что воздух застыл. Она поднялась, быстро, как будто моложе на двадцать лет. — Не трогай. Это не твоё. — Мама, да что вы так злитесь , — рассмеялась тётя. — Она всего лишь играет! — Это не игрушка, — сказала женщина подойдя ближе. — Это — память. И она не для неё. — А для кого тогда? — фыркнула тётя, начиная сама краснеть от злости, а ведь у неё было хорошое настроение. Бабушка не ответила. Но её взгляд скользнул мимо тёти — к двери. Прямо туда, где стояла Цин Инь. — Только одной я разрешу. Голос её был мягким, почти ласковым. — Ей можно. Она поймёт. Избалованная девочка — яркая, в кружевном платье, с лентами в волосах — отпрянула от шкатулки с вуалью, но уже было поздно: тонкая ткань, как живое дыхание, смята в её кулачке. — Она красивая! Почему мне нельзя?! — завизжала девочка. — Я просто хотела посмотреть! — Ты ведёшь себя как маленькая. Это не для игры. Это не для тебя. Девочка в слезах и с криком топнула ногой. — Мам! Мам! Бабушка злая! Она не любит меня! Тётя кинулась к дочке: — Мама, ну вы серьёзно?! Это всего лишь тряпка! Она же ребёнок! Сказал женщина, но старушка сделала вид что не услышала её слов. Она с трудом забрала вуаль из пухлых ручек девочки, которая не переставала кричать. — Уйди. — Ах, уйти? Отлично! — прошипела тётя. Подхватила дочь, и обе — в слезах, обидах и грохоте шагов — скрылись в соседней спальне. Дверь захлопнулась. Наступила глубокая тишина. Бабушка села. Руки немного дрожали, но лицо — всё ещё строгое. Глаза скользнули в сторону приоткрытой двери. — Выходи. Я знаю, ты там. Цин Инь вышла медленно. Неуверенно. Стояла на пороге, словно боялась задеть. — Я не буду трогать,— сказала нивино девочка, от этого у старой женщины в уголках губ появилась тень улыбки. — Инь, — мягко сказала бабушка, глядя на внучку, — знаешь, что означают эти цветочки на вуали? — Неа... — тихо ответила девочка. — Это девушки нашего рода. Все те, кто жили до нас, кто боролся, любил и верил. — Когда ты встретишь своего любимого человека, — продолжила бабушка с лёгкой улыбкой, — расцветёт светлая правда. Цин Инь посмотрела на бабушку широко открытыми глазами. — Моя хорошая, — сказала та, — вот это мой цветок, — забыв что-то важное. — Если это твоя, — тихо спросила маленькая Инь , — то где мамина? Женщина замерла. — Мамина? — прошептала она, и в её голосе прозвучала неуверенность. — Она... — бабушка запнулась, вот ведь старая дура.Она могла сказать, что цветок перед этим её.Но вместо этого... сказала правду. Правду, которую маленькая девочка не должна знать. Горькую которая убивает. Потому что мать Инь не получила цветок рода — она забеременела и родила от мерзавца, а не от любимого человека. Пожилая женщина развернула вуаль — тонкая, полупрозрачная ткань с вышитыми цветами, каждый словно дышал своей тайной. Цветы были разной формы и оттенков — ни один не повторял другой. Её не выбрали. Она не получила свиток потому, что пошла против своего сердца. Она выбрала не его... и вуаль отвернулась от неё. Цин Инь молчала. Она смотрела на последний цветок. Мама не получила цветок? Почему хотела она спросить. Но бабушка уже смотрела в сторону, как будто слышала её мысль. — Не всегда выбираешь ты. Иногда выбирают тебя, и этот выбор не всегда правильный..... *** Настоящее время: Прошло меньше двух дней с тех пор, как мать умерла. Два дня — и уже разложены списки, протянуты руки, начинаются обсуждения: кто возьмёт украшения, кому дом, кто хочет ковры, кто хочет что-то ещё. Цин Инь сидела в углу, не двигаясь. Смотрела, как кто-то спорит о шкатулке, которую мать хранила на верхней полке. Где-то в груди скреблось, но не от боли. От... усталости, может. Или от тишины, в которой кричала мысль: «Вот это и есть семья?» Ей даже стало смешно. Не громко. Так, внутри. Сухо, криво, почти с горечью. Если это называется «семья», — то ей не надо. Она не знала, кто из них плакал по-настоящему, если вообще кто-то. А может, и неважно. Покойная мать, ушедшая с сердцем, полным чужих имен, больше не могла никому сказать, что она чувствует. И теперь все получат, что хотели. Голос юриста звучал ровно, без эмоций. Он зачитывал текст так, будто диктует список покупок. Цин Инь почти не слушала. Она и не надеялась. Она вообще не понимала, зачем осталась — разве что досмотреть до конца этот фарс. Но когда прозвучало: — Жилой дом по адресу... а также прилегающий участок и все зарегистрированное имущество... — все взгляды повернулись к одному — к «наследнику по умолчанию». Мужчина лет сорока с натянутой улыбкой уже было потянулся к бумагам — но юрист продолжил: — ...переходят по завещанию дочери покойной — и её внучке, Цин Инь. Комната замерла. Кто-то кашлянул. Кто-то уронил ручку. А Цин Инь просто моргнула. Что? Бабушка... знала. Понимала. Оставила всё им? Не «главе рода», не тому, кто "должен был бы" — а им, двум женщинам, которых эта семья никогда не считала центром. Она слышала, как зашипела тётя: — Что?! Я говорила, в больнице ещё... Я знала. Кто-то в углу прошептал с ядом: — Она была своем уме? Разве можно завещать дом дочери а не сыну! Цин Инь хотела что-то сказать Но не сказала. Она просто смотрела, как медленно рушатся ожидания. А она… она не просила ничего. И всё же бабушка выбрала её.