Teacher's pet

Вару был на седьмом небе от счастья, когда получил письмо о зачислении в университет, о котором мечтал с детства. Годы упорной учёбы, бессонных ночей, натянутых улыбок перед учителями и умело подстроенных взглядов, всегда попадающих в цель — всё это оказалось не напрасным. Он помнил, как приходилось идти на уступки, делать подачки ради хороших оценок, и как мастерски он изображал прилежного ученика, когда на самом деле выжимал из себя последние силы. Но теперь всё иначе. Университет это не школа, где важна не истина, а видимость. Здесь, как верил Вару, он наконец будет учиться по-настоящему, не за оценки, а за знания. Это было его взросление, его путь к собственному имени, к будущему, в котором он станет кем-то большим, чем просто мальчиком с красивыми глазами. Поначалу он опасался, что всё повторится, что снова будет стоять в стороне, не зная, с кем поговорить и кому довериться. Однако всё вышло иначе, удивительно быстро он нашёл себе круг общения. Люди здесь были другими, более открытыми, яркими и настоящими. Особенно близким стал Ромео — остроумный, жизнерадостный, с чуть издевательским блеском в глазах и тонким вкусом к одежде. Они часто обсуждали моду, образы, журналы, и Ромео, кажется, единственный, кто с первого взгляда разглядел в Вару не просто старательного первокурсника, а того, кто действительно способен мыслить иначе. Дни летели. Учёба была тяжёлой, но не в тягость. Вару тратил все силы, отдавал себя без остатка, и каждый вечер, засыпая с ноющими пальцами и уставшими глазами, чувствовал удовлетворение. Он знал, ради чего старается — он хотел быть первым, лучшим, заметным. И у него получалось. Почти все преподаватели относились к нему с симпатией, кто-то даже с восхищением. Его работы хвалили, его называли перспективным, ему пророчили участие в крупных выставках. Вару расцветал, когда слышал своё имя в положительном ключе, ведь именно ради этого он и поступал — чтобы стать чем-то большим, чем просто "ещё один". Но один человек всё перечёркивал. Профессор Пик Катрет. Преподаватель по истории дизайна. Внешне холодный, сдержанный и, казалось бы, абсолютно равнодушный ко всем, он будто специально искал повод, чтобы придраться к каждому слову Вару, к каждому мазку в его эскизах. Поначалу Вару думал, что сам виноват — значит, недостаточно постарался. Он начал готовиться к его занятиям тщательнее, дольше сидел за конспектами, перечитывал книги, делал десятки набросков, каждый раз надеясь, что вот теперь-то он попадёт в точку. Но ничего не менялось. Пик всё так же перебивал его на занятиях, всё так же хмурился при виде его работ, всё так же спокойно говорил: «Это слабое решение», будто выносил приговор. Постепенно это стало переходить границы. Вару больше не мог спокойно заснуть, в голове снова и снова звучал голос Пика, безэмоционально анализирующий его ошибки. Он начал сомневаться в себе. Он сидел над заданиями ночами, менял линии по десять раз, терзал бумагу ластиком, пока не оставались прорехи. Он думал, что Пик просто строгий. Потом — что он его ненавидит. Потом — что ему плевать. А потом и вовсе начал думать, что, может быть, профессор просто любит ломать тех, кто слишком старается.

***

— Вару Грейс, — холодный, будто налитый льдом голос раздался у него за спиной, и по позвоночнику мгновенно пробежали мурашки. Вару сжал в пальцах край своей папки и застыл. Это был он. Голос, который он мог узнать даже среди тысяч — голос его главного мучителя, профессора Пика Картера. Он выдохнул сквозь зубы и медленно повернулся, подняв на него взгляд, в котором смешались покорность, усталость и странная, непрошеная надежда. — Да, профессор? — спросил он, не пытаясь скрыть натянутую улыбку, как будто уже знал, что сейчас последует. Пик стоял, как всегда, идеально прямой, будто даже воздух подчинялся его позе. Он нахмурился, пролистал тонкие листы с рисунками, и голос его стал быстрым, резким, раздражённым: — Вы хоть представляете, сколько здесь ошибок? Композиция разваливается, перспектива нелогична, текстура в третьем кадре просто нечитабельна. Это не первый курс, Грейс. Это — провал. Но Вару его уже не слушал. Он смотрел. Он смотрел на него, как на ожившую скульптуру, и сам не понимал, почему не может отвести глаз. Статный, высокий, с широкими плечами, над которыми чётко сидела его чёрная рубашка, подчёркивающая каждую линию тела. Ткань почти обтягивала грудную клетку, рельеф которой угадывался даже под одеждой. Черты лица были резкими, грубыми, как будто кто-то рубил их топором — высокий лоб, сильная челюсть, густые, упрямые брови и глаза… узкие, проницательные, будто насквозь видящие всё, что Вару пытался скрыть. В этих глазах жило недовольство, нетерпимость, но ещё — какая-то тишина. Угрожающая, как штиль перед бурей. — Вару, вы меня вообще слушаете? — раздражённо бросил Пик, резко захлопнув папку с рисунками. — А? Д-да, профессор… Простите, я… — Вару отступил на шаг, будто очнувшись, и быстро отвёл взгляд, чувствуя, как жар стыда охватывает лицо. Несколько секунд он колебался, и вдруг, сам не зная зачем, выпалил: — Тогда… вы могли бы… не знаю, стать моим репетитором? Я… я могу платить. На мгновение воцарилась тишина. Пик чуть приподнял брови, как будто не поверил, что услышал это. Его взгляд стал тяжёлым, почти давящим. Он смерил Вару с головы до пят, долго и молча, будто пытался вычислить, искренен ли он. Или просто дурак. — Платить? — наконец проговорил он. — Вы предлагаете мне деньги за то, чтобы я объяснял вам то, что вы обязаны были понять сами? Вару чувствовал, как ладони становятся влажными. Он сглотнул, но не отступил. В груди что-то дрожало — страх, отчаяние, а может, всё вместе. Но в этом был и вызов, неосознанный, тихий, как взгляд, который он бросил Пику, подняв глаза вновь. — Я просто… не справляюсь. Но я не хочу сдаваться. Мне важно это. Я… Я не могу позволить себе провалиться, профессор, — голос слегка дрожал, но в нём была решимость. — Если вы будете рядом и покажете мне мои ошибки, я стану лучше. Обещаю. Пик молча смотрел на него ещё какое-то время, потом усмехнулся — коротко, будто в насмешку, и опустил взгляд обратно в папку. — Завтра в семь утра. Кабинет B-302. Ни на минуту позже, — бросил он, поворачиваясь к выходу. — Это не будет легко, Грейс. И я не обещаю, что вам понравится. — Мне не нужно, чтобы нравилось, — прошептал Вару почти себе под нос, глядя ему вслед. — Мне нужно, чтобы работало. Он ещё долго стоял в холле, прислонясь к стене, с сердцем, бьющимся где-то в горле. Он не знал, что именно только что сделал — выбрал путь к успеху или подписал себе приговор.

***

Они начали заниматься по утрам. В семь часов, пока город ещё спал и окна университета тускло поблёскивали от отражения уличных фонарей, Вару уже сидел в кабинете B-302 с папкой в руках и сбивчивым дыханием. Пик приходил точно по времени, ни на минуту раньше, ни на минуту позже, и сразу принимался за дело. Его голос был холоден, жёсток, он не делал скидок, не подбадривал, не одобрял. Всякие иллюзии, что личные занятия сблизят их или принесут хоть толику понимания, быстро растаяли. Он критиковал всё: линии, цвета, концепты, даже подписи. Иногда Вару казалось, что профессор испытывает почти физическое отвращение к его стилю, к его подаче, ко всему, что он делает. Порой Пик просто отодвигал работу в сторону и молча смотрел в окно, и эта тишина причиняла больше боли, чем любые слова. Сначала Вару сдерживался. Он повторял себе, что это путь, что прогресс всегда идёт через трудности. Он носил с собой кофе в термосе, учил теорию до рассвета, рисовал до судорог в пальцах. Но чем дальше, тем сильнее он выгорал. Мир вокруг стал казаться серым, обесцвеченным. Ромео всё чаще спрашивал, всё ли с ним в порядке, но Вару только улыбался и отмахивался, не желая признаваться даже себе, насколько устал. Он перестал чувствовать вдохновение — наброски становились механическими, безжизненными, линии дрожали, и в них не было больше его. Он больше не верил, что талант у него вообще был. Только страх. Страх провала, страх не оправдать ожидания, страх, что всё, к чему он так шёл, окажется миражом. Однажды глубокой ночью, когда за окнами шумел дождь, он сидел в своей комнате, окружённый рассыпанными листами. Лампа отбрасывала тень на его руки, которые тряслись от усталости. Он рисовал один и тот же фрагмент уже в четвёртый раз, стирая и перерисовывая, и в какой-то момент карандаш выпал из пальцев. Вару застыл, уставившись в незавершённый набросок, в котором не было ничего, кроме отчаяния. Потом тихо, почти неслышно, он всхлипнул. Горло сдавило, в глазах защипало, и слёзы медленно побежали по щекам. Он прикрыл лицо ладонями и, сгорбившись, впервые за долгое заплакал. Он не знал, выдержит ли до конца семестра. «Он меня ненавидит» — думал Вару.

***

На следующее утро Вару пришёл, как всегда, ровно в семь, но в этот раз не смог скрыть своего состояния. Он выглядел ужасно: тёмные, почти лиловые мешки под глазами, опухшие веки, тусклый взгляд, будто всё внутри него выгорело и осталось только тело, движимое привычкой. Волосы были взъерошены, ворот рубашки криво застёгнут, а движения — медленные, будто сквозь вату. Он сел за парту без привычного блокнота для заметок, положил перед собой лист, но даже не развернул его до конца, просто смотрел на него пустым взглядом. Пик, как обычно, вошёл молча, в чёрной рубашке, с папкой под мышкой, бросил взгляд на Вару и замер. Он не сказал ни слова, но выражение его лица изменилось: суровая строгость дала трещину, уголок губ чуть дёрнулся, будто от внутреннего вопроса, который он не решался задать. Профессор подошёл ближе, встал рядом и какое-то время просто смотрел на него сверху вниз. Вару не поднимал глаз, будто чувствовал этот взгляд кожей, но не имел сил ответить. Пик опустил папку на стол с лёгким стуком, но не открыл её. Несколько секунд он молчал, а потом медленно, с непривычной тишиной в голосе, произнёс: — Вы не спали? — Всё нормально, — глухо отозвался Вару, не поднимая головы. — Не врите, — отрезал Пик, не повышая голоса, но в этих словах не было обычной холодности. Скорее — что-то другое. Внимание? Беспокойство? Или раздражение, замешанное на беспокойстве? Он сел рядом — в первый раз за все недели. Не напротив, не через стол, а рядом, на расстоянии вытянутой руки. Это было непривычно, почти тревожно. — Я знаю, что я строг. Но вы не должны убивать себя ради моих занятий, — его голос прозвучал неожиданно тихо, и от этого Вару вздрогнул. Он медленно повернул голову и посмотрел на Пика. Тот не отводил взгляда. В этих глазах не было мягкости — Пик, казалось, просто не умел быть мягким. Но там не было и злости. Только напряжённое, неумелое, почти неловкое участие. — Вы рисовали всю ночь? — спросил он тише. — Из-за моего занятия? Вару не ответил. Только чуть дрогнули губы, и он отвернулся, стирая с уголка глаза новую слезу, которая вдруг сама вырвалась. Вару начинается казаться, что это конец всего.