колючка

В движущемся жёлтом такси Чонгук кутает замёрзшие пальцы в рукава свитера поверх песочного пальто и смотрит равнодушно в окно. По стеклу барабанит дождь, а виды ночного мегаполиса наводят на апатию с большей силой. Таксист, пожилой альфа с усталым выражением лица, периодически бросает взгляды в зеркало заднего вида. За своей прострацией омега не замечает этого, погруженный в свои мысли. У него в голове крутится то, что не оставляет покоя — альфа, который так бессердечно с ним поступил. Забыл об их годовщине и бросил, уехав по своим мафиозным делам на остров Чеджу. Перед отъездом он коротко поцеловал Чонгука, словно нехотя, а для прихоти мужа, и, ничего не разъяснив, закрыл за собой входную дверь. В коридоре остался кусающий губы Чонгук, полный обиды и недоумения. И эта обида захлестнула омегу так сильно, что он, прорыдав сначала два часа, собрал свои вещи и ушёл из дома, напоследок вверх дном перевернув всё в их спальне. Если Тэхён с ним так себя ведёт, то Чонгук подавно не намерен терпеть такое отношение к себе. Когда таксист объявляет о пункте назначения, его голос звучит внезапно в тишине машины. Чонгук вздрагивает и промаргивается, пытаясь сдержать слёзы разочарования. Супружеская жизнь пошла по одному месту, а его муж на юго-западе со своим помощником- омегой. Который, на минуточку, давно, ещё до их встречи, пытался залезть к альфе в брюки! Фыркнув раздражённо, Чонгук кивает водителю и просит помочь с багажником. После того, как он выходит из тёплой машины, придерживая тянущую поясницу, таксист провожает его обеспокоенным взглядом. Беременный Чонгук пыхтит, направляясь как пингвин к отелю. Ребёнок внутри его округлого живота больно пинается, словно осуждает за то, что он покинул излюбленный коттедж, где каждый уголок пропитан плотным запахом отца. — Тише, бусинка, — улыбаясь, ласково гладит над выпуклым пупком, в место, куда аккурат омежка бьёт крошечной ножкой. — Твой отец первый начал, так что пусть он побесится, а мы отдохнём. Как тебе идея сходить в спа и объесться фруктами? И словно слыша мягкий голос, ребёнок послушно затихает, больше не тревожит органы, активно пиная их будто в представлении шара для боулинга. Чонгук усмехается и, задирая подбородок, цепляется за ручку розового чемодана, после чего проходит через стеклянные вращающиеся двери и оказывается в вестибюле, сверкающем золотыми оттенками. С гордой осанкой направляется к стойке регистрации, где ему тут же приветливо улыбается белозубый молодой альфа, облачённый в бордовую униформу. — Добрый день! Добро пожаловать в отель «Oasis»! Господин, у Вас забронирован номер? — вежливо уточняет администратор. — Здравствуйте, нет, но я хотел бы номер с полным обслуживанием. Люкс, — мило приподнимая уголки вишнёвых губ, отвечает Чонгук и достаёт из брендового кошелька чёрную карту. Альфа мгновенно подбирается, видя карту гостя, подчёркивающую статус, и суетливо бегает по клавиатуре непослушными пальцами, ища нужный номер. — Один такой номер есть, он свободный, — сообщает, нервно сглотнув. — Пожалуйста, предоставьте удостоверение личности, сейчас я оформлю Вашу регистрацию. Этап регистрации в дорогостоящий номер проходит относительно быстро и без происшествий. Чонгуку выдают ключ-карту, глубоко кланяются в девяносто градусов, словно он — японская элита какая-то. Омега тихо усмехается в ответ и отправляется пингвиньей походкой к лифтам, где его радушно встречает швейцар и забирает чемодан. Омега благодарит проводившего его администратора, у которого, похоже, сегодня первый день на работе и который чуть в обморок не упал от волнения, думая, что он — важная шишка, прибывшая в их отель, оттого побледнел подобно мелу. Льстит, конечно, такое отношение к себе, только вот это всё благодаря чёрной банковской карте, которую Тэхён выдал ему после свадьбы на все нужды. Его омега и будущий папа ребёнка обязан жить в роскоши — железная установка, придерживаемая альфой уже как три года. Чонгук и не помнит уже те времена, когда не высыпался и ходил с фиолетовыми синяками под глазами на пятидневную работу в офисе. Сейчас же он, наслаждающийся безработной жизнью, выглядит как живой человек с румянцем на отъевшихся из-за беременности щеках. Только вот огонёк в карамельных глазах потух, когда у Тэхёна резко поменялось отношение к нему. Чонгук видит это, смотря на себя в зеркало лифта, потому поджимает губы и встряхивает головой. Нет уж, предаваться грусти в роскошном отеле омега не планирует. Он выбросит из головы своего дурацкого мужа и оторвётся за его счёт всякими расслабляющими массажами и релаксом в гидромассажной ванне, которая наполнится тёплой термальной водой.

*

В просторной гостиной коттеджа, где основной холодный свет отключен, царит гнетущая атмосфера. За панорамным окном рассвет окрашивает светлеющее небо алым. Три альфы стоят на коленях, повинно опустив головы, словно осуждённые, ожидающие приговора. Они не смеют издать ни звука, даже дышать, находясь в присутствии своего разъярённого начальника. Тэхён, едва сдерживающий ярость, ходит из стороны в сторону, его напряжённые движения напоминают хищника, готового к атаке. Внезапно он останавливается так резко, что один из охранников невольно вздрагивает плечами. Тэхён подходит ближе к своим подчинённым, нависнув над ними как смертоносная боеголовка. Его глубокий голос полон остервенения, когда он произносит: — Вы до такой степени тупоголовые, что не смогли заметить, как пропал Чонгук? Беременный, блять, Чонгук! Словно в подтверждение его слов бокал с коньяком вылетает из его руки и разбивается о стену, и осколки разлетаются звонко по полу. Тэхён продолжает: — Ответьте, я вам за что плачу? За то, чтобы в покер играли вместо того, чтобы следить за безопасностью моего мужа?! Я вас забетонирую заживо, уроды, если с ним что-то случится, если хоть один волос с его головы упадёт… В этот момент в гостиную плавно входит ещё один подчинённый. Его появление заставляет Тэхёна прервать рявканье, полное угроз. Охранники тихо выпускают воздух из лёгких, малость сбрасывая напряжение. Рыжеволосый парень останавливается перед альфой, который метает убийственные молнии из своих тёмных глаз. — Чонгук в отеле. — И? — нетерпеливо рыкает Тэхён. Однако омега остаётся спокойным, не проявляя ни малейшего страха перед дикой яростью своего начальника. Он только морщит нос от удушливого запаха гневной мускатной пачули. — Сука, Юнги, не зли и ты меня, прошу. — Да успокойся, — закатывает глаза Юнги и протягивает ему телефон с горящим экраном. — Чонгук в отеле твоего брата. Сам снял номер, оплатив его твоей картой. Вон, сам посмотри историю списания: магазин ювелирки, оплата покупок в «Prada» и «Pietro Brunelli» и так далее по списку. Ты сейчас поедешь или…? Не дождавшись завершения фразы, Тэхён стремительным широким шагом срывается на выход. Юнги лишь тяжело вздыхает и возводит очи — эта работа скоро доведёт его до седых волос. После он обводит взглядом растерянных охранников, которых сам же он и нанимал на работу. Те, оцепеневшие, знают: гнев этого омеги куда более страшен, чем ярость их начальника. Они гулко сглатывают.

*

Солнце мягко пробивается через светлую занавеску, лучами касается смятой кровати кинг-сайз. Мычащее сонно на ней тело ворочается и натягивает одеяло до взъерошенной головы. В сознании, всегда туго соображающем по утрам, до сих пор гуляют фрагменты сна. Фрагменты из прошлого, если быть точным, активизировавшиеся из-за недавних событий. Чонгуку снилось два красочных момента: когда они только-только познакомились с Тэхёном — абсолютно случайно столкнувшись на выставке в галерее, и когда омега в слезах примчался в центральную больницу, в которую на скорой привезли альфу с серьёзным пулевым ранением в селезёнку. Даже тогда, на каталке, среди фельдшера и глав-врача истекающий кровью Тэхён неуместно шутил, подбадривая ревущего и проклинающего его за беспечность Чонгука: мол, такая ерунда, как огнестрел, его не возьмёт и не отправит к праотцам. И действительно, альфу выписали спустя два дня, полностью оклемавшегося, а затем он, вычислив нападавших, вместе со своим помощником расправился с ними самым извращённым способом. Чонгук не спрашивал, каким именно, так как мог себе представить то, во что превратились тела людей из другой группировки. Страшно ли ему было, когда правда о бандитской жизни его альфы всплыла наружу? Если быть честным, то да, но не за себя — за Тэхёна. Быть главой конторы, которая выдаёт грязные кредиты, отмывает деньги и извлекает ренту, было… опасно. Мало ли какой-нибудь лишённый инстинкта самосохранения вместе с мозгами решит поквитаться с тем, кто жестоко его обманул на крупную сумму с немыслимым процентом. Чонгук беспокоился, сжирал себя тревогой, что однажды кому-то удастся добраться до Тэхёна, и тот навечно перестанет дышать, больше не обнимет его до хруста костей и не прошепчет с ухмылкой на ухо ласковое «колючка». Но альфе было за кого цепко хвататься за жизнь, оттого ушёл, но не полностью, конечно, от дел, взвалив всё на свою троюродную сестру — так, иногда приезжал и помогал, особо не погружаясь во всякие разборки. С трудом и кряхтением сев по-турецки на кровати, Чонгук широко зевает и потягивается, из-за чего клетчатая рубашка оголяет округлый живот. Понимая, что папа окончательно проснулся, ребёнок внутри то ли ворочается, то ли решает сместить органы в одну кучку, когда посылает в желудок голодное урчание. Но вместе с этим чувством омега, ойкнув, подрывается с постели почти что удивительным рывком, зажимая рот ладонью, и влетает в смежную туалетную комнату, падая на голые колени перед унитазом. Его выворачивает вчерашним ужином так сильно, будто в животе не еда из люксового ресторанчика, а прорвавшийся водопровод. Цепляясь за стульчак дрожащими руками, Чонгук промаргивает накатившиеся слёзы и тяжело дышит открытым ртом. Токсикоз давно его не мучил, а тут нате, возьмите и распишитесь! Недомогание побуждает вчерашнюю истерику возобновиться, потому что ему чертовски не хватает рядом Тэхёна. Его запаха, который враз бы успокоил и бунтующего омежку, и его, пускающего слёзы и чувствующего себя сейчас одиноким и максимально уязвимым. Чонгук, смыв рвоту, отползает чуть подальше от унитаза и утыкается лбом в покрасневшие колени, громко всхлипывая и жмурясь до вспышек. Дурацкий альфа! Даже тут мерещится его запах, хотя рубашка после стирки потеряла чужой стойкий аромат. И ребёнок ещё вдобавок активнее шевелится, будто бы уже намеревается выйти из него. Омега морщится, облизывает губы, ощущая привкус желчи, и кладёт ладонь на живот, слегка постукивая по нему пальцами. — Бусинка, ну чего ты взбеленилась на меня? Мне тоже, знаешь ли, плохо без него, как и тебе. Но, если ты переняла мои амбиции, потерпишь немного разлуки, потому что мы себя нашли не на помойке. Мы ведь ценим себя и не позволим относиться к нам холодно. Думаю, наш отец уже осознал свою огромную ошибку и его мозгов хватит, чтобы достойно вымолить у нас прощение, а мы уже подумаем, прощать его или нет. В ответ — очередной настойчивый пинок. Куда-то в почки. Чонгук укоризненно шипит, откидываясь затылком на прохладную стену. Да уж, будет чудо, если все внутренние органы после беременности не откажут. — Ладно, ладно, уговорила, — вздыхает он. — Мы его простим. Внезапно по номеру раздаются разящие удары, от которых Чонгук подпрыгивает. Они повторяются, сильнее и более остервенело, вынуждают насторожиться. Омега встаёт на ноги, вытирая влажные губы рукавом рубашки, и, напряжённый, выходит из туалета на цыпочках, глазами ища подходящий предмет для самообороны. Заприметив на столике с разбросанными обёртками конфет ножик, которым ночью разрезал питайю, подхватывает его, а затем, сглатывая и с опаской укрывая живот, так же бесшумно подкрадывается к двери. Удары повторяются снова, но за ними следует громкий возглас знакомого до стайки мурашек по коже голоса: — Чонгук, я знаю, что ты там. Открой эту чёртову дверь, пока я её не выбил! Расслабленный шумный поток воздуха вылетает из груди. Человек, колотящий кулаками дверь, не бандюган, который подловил удачный момент, когда омега один и без охраны, а его муж. Слегка пригладив растрёпанные после сна волосы, Чонгук открывает дверь. На его лице — маска флегматизма. Характерный оповещающий щелчок, и в коридоре предстаёт всклокоченный альфа, чьи глаза горят бешено, а грудная клетка вздымается часто. Рывок — и тот врывается в номер, захлопывая дверь. Словно ураган, не дающий и слова вымолвить, Тэхён бросается к нему и с предельной одержимостью начинает рассматривать Чонгука. Целый. Невредимый. Прикрывает веки и проводит ладонью по своему лицу, отгоняя тревогу за чужую жизнь долгим выдохом. — Хосок доложил тебе, что я здесь? — Что? — хмурит брови Тэхён, неверяще смотря на мужа, сложившего руки поверх живота. — Тебя только это интересует? Как я тебя нашёл? А ничего, что ты ушёл, оставив записку с подписью «Нам нужно расстаться», а я едва с ума не сошёл? Чонгук, что происходит? Тот оборачивается к нему спиной, как будто происходящее его никак не волнует, и движется в сторону журнального столика, с которого берёт шоколадную конфету и закидывает в рот. Жует не спеша кокосовую сладость, чем действует на и без того расшатанные нервы мужа. А потом медленно, с тонной холодного трепета в голосе отвечает, кидая сощуренный взгляд на подошедшего альфу: — А ты спроси у Юнги. Вы, должно быть, прекрасно время провели на острове. Ну что, ему, удобно подобравшему момент, удалось присесть на твой узел? — Ты что несёшь? — У Тэхёна, кажется, густые брови к переносице прирастут скоро, ибо озадаченность в нём так и хлещет последние пятнадцать часов. — А что, правда глаза колет? — Какая, к чёрту, правда? — взрыв, и Тэхён повышает голос, да так, что вены вздуваются на его шее. Чонгук невольно ёжится от тона и, стараясь не заплакать, отводит взгляд к окну. — Ты изменился. Ты спишь со своим помощником. Ты забыл о нашей блядской третьей годовщине! Ты уехал и оставил нас одних, променяв семью на костлявую жопу Юнги! Достаточно правды, Тэхён? Или мне добавить? Усиленные гормоны бушуют, бьют кастетом словно под дых, а оттого дрожит нижняя губа взвинченного омеги, прокричавшего обвинения, а глаза всё же становятся влажными. Первые всхлипы обрушиваются внезапно, несдержанно. Вторые же — осознано, поскольку повышенный спектр эмоций бьёт ключом, плотно сжимает сердце тисками из боли, отчаяния, гнева и обиды. Чонгук комкает рубашку на груди, слева, где пульс гулко стучит, и, задыхаясь от слёз, которые стекают ручьями по щекам, безвольно оседает на диван. Тэхён сначала цепенеет, переваривая нападки, не укладывающиеся в голове, а затем, проморгавшись будто от пелены, садится на корточки подле мужа. — Колючка, боже… Ты у меня такой глупый, — мягко усмехается альфа и кладёт тёплую широкую ладонь на голую коленку омеги, который не предпринимает попытки взбрыкнуть и скинуть поглаживающую конечность. Он просто сидит, дрожащий и беззащитный как никогда. — Ты всё неправильно понял. На фоне беременности у тебя слишком… оголённые нервы, потому ты свои опасения и перенёс в реальность. Да кем я тогда буду, если изменю своим любимым омегам? Чонгук, посмотри на меня. Слова, произнесённые мужем, сквозят искренностью, и от этого Чонгук не может удержаться от того, чтобы не взглянуть из-под полуопущенных ресниц на Тэхёна. Взгляд тёмных глаз полон любви и обожания. Чужие мягкие губы растягиваются в улыбке, наполовину беззлобно глумливой и чистосердечной. Прозрачные капли продолжают течь по щекам омеги, но теперь они уже не от невыносимого укола боли, а от облегчения. — Почему… ты тогда ушёл в наш праздник? — наконец выдавливает он, утирая слёзы тыльной стороной ладони. — Я готовил подарок. — А в итоге подорвал эмоциональный фон своего омеги. Болван. Тэхён издаёт тяжёлый вздох. — Колючка, позволь спросить, как тебе вообще взбрело то, что я посмею… нет, даже помыслю о том, чтобы посмотреть на кого-то, кто не ты? Послушай, — берёт его руки в свои, трепетно поглаживая пальцами запястья, — прежде всего, ты — мой омега. Мой муж, который носит под сердцем нашего ребёнка. И я в ответе за вас. Мне никто другой не нужен, пока вы рядом со мной и под моей защитой. — А как же Юнги? — А что он? — фыркает, посмеиваясь. — Юнги — мой помощник, моя доверенная правая рука. Пусть мы с ним и знакомы дольше, чем с тобой, но как омега он меня никогда не привлекал. Безразличные ко всему рыжули не в моём вкусе. Тем более — он крутит кое с кем шашни. С Хосоком. — Да ладно?! — неверяще голосит Чонгук и округляет и без того большие глаза. Даже рот открывает. — И давно они вместе? — Не вдавался в подробности. Но, скорее всего, с весеннего семейного ужина с моими родителями. Помнишь, как я отошёл за документами в кабинет отца? — Кивок. — Так эти двое в этом самом кабинете кувыркались. — Оу, — морщится и кривит вишнёвые губы Чонгук, а следом издаёт смешок, переходящий в полноценный смех. — Я действительно редкостный дурак. Я как губка, которая впитала в себя всевозможные нестабильные изменения, и веду теперь максимально восприимчиво к любому пустяку… Наша бусинка перестраивает не только мои органы, но и мой характер. — Эй, ты же знаешь ведь, что даже скуксившейся плаксой ты будешь моей главной слабостью. Не всегда же мне сходить с ума от тебя — спесивой бестии. А Чонгук как раз таки всегда был тем самым омегой, который возводил непробиваемые стены перед альфами. Огрызался резкими словами на попытки познакомиться, не веря их честным побуждениям. С гордостью носил амплуа холодного принца, смотря на окружающих как на бесполезные камни, мешающие ему идти. Даже черти из Ада, вероятно, не выдержали бы его язвительный характер. Вдобавок ещё и в университете вступал, будучи активистом в равноправии, как в словесные перепалки, так и в драки, унижая и подавляя своими давящими феромонами зазнавшихся альф. Пах Чонгук, в общем, закрытостью и горькой недоступностью. Но стоило в галерее встретиться с Тэхёном взглядами, произошло короткое замыкание в его сознании. Будто мир схлопнулся, и они вдвоём, выжившие, остались посреди зала, где безмолвно находились картины и скульптуры. Конечно, напыщенность не исчезла по щелчку пальцев, но со временем омега начал открываться, тем самым изменившись. Чонгук стал более отзывчивым, требующим повышенного внимания к своей персоне и сам же ластился в надёжные руки Тэхёна. Несмотря на род деятельности того и грязных вокруг бандитов стереотипов, что они заваливают омег с разрешения и без, пользуясь ими как вещью, альфа как был джентельменом, им же и остался. Фраза «Ты заслуживаешь долгой и трепетной ночи на шёлковых простынях» — засела медовой мелодией в голове. Они провели много времени вместе, и после первой близости Чонгук откровенно выдал, мол: «Думал, ты возьмёшь меня в машине, как необузданное животное на инстинктах». И спустя несколько месяцев отношений они поженились. Свадьба прошла в кругу близких — папы Чонгука, четы Ким и Юнги, а затем они улетели на медовый месяц в Майями. Два года, и Чонгук забеременел в результате расплывшегося мозга в самый пик совместных гона и течки. Впоследствии — омега погрузился в калейдоскоп из перепадов настроения: неумолимое желание есть в три часа ночи мороженое с картошкой фри, потуги необъяснимых слёз на пустом месте и жуткое подозрение о том, что он, растолстевший, перестал привлекать Тэхёна. Пусть альфа и уверял его в обратном, расцеловывая растущий живот. Истерика схлынула на нет, оставив после себя некую опустошенность в энергии. Веки опухли, слипшиеся густые ресницы прилипли к коже, а из покрасневшего носа сопли потекли. Облизав солёные губы, Чонгук вытягивает руки вперёд, молча требуя от альфы порцию объятий. Тэхён, мягко усмехнувшись на надутую мордашку, покорно поднимается с колен и тянет мужа на себя, чтобы плавно подхватить его на руки. Удерживаемый сильными руками под ягодицами, омега скрещивает ватные ноги на чужой пояснице и цепляется за шею, тычась в место за ухом, которое натёрто ярким запахом дымной пачули, соединённой с мускатом. Выражено видный живот упирается в стальной натренированный торс, из-за чего ребёнок, почуяв родное тепло, внутри энергично лягает одной из конечностей. Вновь по почкам, вновь неприятно. Чонгук устало вздыхает. — Наша бусинка, такое чувство, любит тебя больше, чем меня, раз двигается в моём животе бешено, — рассудительно ворчит омега, в ответ слыша усмешку. — Не придумывай. Ей просто не терпится скорее увидеть того, кто охраняет её в своём домике. Ну, или она такая же прыткая и неусидчивая на месте малышка, как её папа. — Тогда тебе ой как не повезло, Ким Тэхён, — хихикает злорадно Чонгук. Подошедший к кровати альфа спускает его на матрас и, нежно взяв омежье лицо в ладони, смотрит снизу вверх внезапно деловито в тёмно-карамельные глаза. — Колючка, пообещай мне, что ты больше не уйдёшь куда-либо без охраны. Они не ради прикола наняты, а для того, чтобы с тобой и бусинкой ничего не случилось. Они отвечают за вас головой в моё отсутствие. — Хорошо. Но и ты пообещай, что никогда не оставишь нас. — Обещаю. — И притягивает того ближе, коротко целуя вишнёвые пухлые губы, словно закрепляя печатью слова. Тэхён отстраняется и с улыбкой шепчет: — С тобой ссориться, как огонь бензином тушить — спятить можно. — Не забывай, что скоро и ещё моя копия появится на свет. Двойной удар по твоим нервам, папаша, — посмеивается Чонгук на показушное в ужасе выражение лица мужа.

*

К вечеру они вернулись домой. Три часа пути Чонгук, вымотанный переживаниями, спал, уткнувшись щекой себе в плечо и пуская слюни на песочную ткань пальто. Сквозь дрёму он чувствовал, чуть улыбаясь, кажется, лёгкие касания Тэхёна, чья рука время от времени находила своё законное место на его беременном животе. Территория коттеджа встретила же их низкими поклонами габаритных охранников, на чьих лицах красовались броские фингалы. Художник сего «творчества» — Юнги — также вышел поприветствовать начальника и его обожаемого мужа. Рыжеволосый, несмотря на нулевую гамму эмоций на бледной физиономии, привлёк больше всех внимания. Чонгук заметил, как лисьи глаза заискрились беспокойством, когда омега просканировал его пристальным взглядом, задерживаясь на животе. Словно действительно переживал. Но секунда, и Юнги вновь включил статус «Мне на всё похер, разбирайтесь сами». Чонгук никогда не подружится с ним. Но если помощник Тэхёна и правда встречается с Хосоком, то им придётся породниться. Необычная парочка, однако: лучезарный альфа, пышущий оптимизмом из всех дыр, и бесстрастный ко всем и ко всему омега, который извергает убийственную ауру. Как они вообще нашли точки соприкосновения в общении между собой?.. Чонгук не может представить. Втирая крем для предотвращения растяжек, коих он страшится, в кожу натянутого живота, Чонгук параллельно скроллит ленту в TikTok. Прокручивает несколько видео подряд под песню «Тёрли свинки друг другу спинки, мыли хвостики-крючки, отмывали пяточки», искренне умиляясь забавными хрюкающими животными. Далее попадаются фрагменты из новой финальной части кинофраншизы «Пункт назначения: узы крови». Он их быстро перелистывает, дабы не наткнуться на спойлеры. Пусть и осведомлён о сюжете (спасибо, опять же, рекомендациям в ленте), что никто не останется в живых из главных персонажей и что те оказались не очередными одноклассниками, парочками или случайными людьми, а родственниками всех тех, кто не выжил в предыдущих частях. Получается ошеломительный поворот событий, который не предвидел никто из зрителей. В итоге, раздражённо фыркнув из-за повтора ленты, Чонгук откладывает телефон на косметический столик, следом закручивает тюбик крема и кладёт его в ящик. Как раз в тот момент, когда из ванной выходит распаренный Тэхён, у которого лишь бёдра обмотаны белым полотенцем, а с завившихся тёмных волос стекает вода по соблазнительному смуглому торсу. Быстрые капли, провожаемые заинтересованным омежьим взглядом, чертят влажные дорожки вдоль развитой груди, западают между чётко выделяющихся кубиков и пропадают бесследно под кромкой махровой ткани. Чонгук слабо закусывает нижнюю губу, чувствуя знакомый трепет в районе паха от вида сильного и поджарого тела мужа. Омега ловит неподдельный фетиш на физическую форму Тэхёна, излучающую власть и стойкость. В сравнении с альфой он и до беременности выглядел на его фоне крошечным, а теперь — подавно разнится, словно он — быстро растущий вширь арбуз на ножках. — Колючка, массаж и спать? Вопрос отрывает его от пристального разглядывания, Чонгук прочищает горло и кивает, соглашаясь с заманчивым предложением. Пушистыми тапочками шаркает по паркету, плюхается на просторную кровать, застеленную нежно-персиковым постельным бельём, и вытягивает отёкшие малость ноги. Омега ставит пометку не налегать на колу перед сном, а то отёки от жидкости вымораживают и, что естественно, портят самооценку. Тэхён, натянувший на себя боксеры, присаживается у его ног и начинает их разминать расслабляющими надавливаниями, вынуждающими Чонгука блаженно промычать. Длинные пальцы массируют плавно стопы, потом переходят к лодыжкам, а омега, растёкшийся лужицей, сам себе завидует: у него не муж, а изумруд, который не только опаснейшее оружие, но и чуткий мужчина. Сквозь полуприкрытые веки Чонгук, опять-таки без стеснения, взирает на наготу альфы, прикусывая кончик языка внутри своего закрытого рта. Отсутствие секса продолжительностью в месяц, вызванное рекомендациями повременить их с интимной жизнью из-за результата обследования, связанного с риском выкидыша, даёт о себе знать. Привстав на локтях, Чонгук наглым образом заставляет Тэхёна остановиться и замереть — он неторопливо ползёт ступнёй по чужой ляжке к паху, где видно очертание члена, внушительного даже в состоянии покоя. Стоит проехаться, слегка шаловливо надавливая по нему, как Тэхён перехватывает его за лодыжку. — Что ты делаешь? — Не видишь? Я соскучился. — Чонгук, нам ещё нельзя, мы не были у врача. — Да блин, — щёлкает языком тот. Переживания мужа иногда его бесят до скрипа зубов. — У тебя что, с членом разногласия? — Пойми ты, я не хочу навредить вам, — хрипло произносит, игнорируя намёк на отзывчивое дёрганье в боксерах. — Я хочу тебя до жжения в ладонях, но боюсь, что не сдержусь и сделаю больно. Давай подождём? До приёма осталась неделя. — Во-первых, нежный секс никто не отменял. Во-вторых, нас попросили не увлекаться и не придумывать нереальные в выполнении позы, — глаза Чонгука горят возбуждённой убедительностью. — И, в-третьих, если ты меня не трахнешь сегодня и я не почувствую тебя внутри, то закроюсь в ванной и буду дрочить. Занимательная коробка, подаренная Хосоком нам на свадьбу, всё ещё цела. В спальне, освещённой приглушённым светом настольной лампы, раздаётся еле слышный рык. Но Чонгук его слышит, чувствует под кожей, оттого редкие волосы на руках вздыбливаются. Звук, похожий на агрессивное рычание хищника, у которого отнимают добычу, заставляет омегу как-то странно посмотреть на альфу, склонив голову к плечу. У Тэхёна в радужках непроглядная бездна мерцает багряным всполохом. Челюсть напряжена так, что чёткий контур скул виден даже в полумраке. Тэхён явно сдерживается. — Реагируешь на мои слова, отлично, — издёвка чистой воды. Чонгук закатывает глаза, словно порицает его, цокает недовольно и смиренно освобождает лёгкие глубоким выдохом. — Я не хрустальный, Тэхён. Умеренный секс не навредит ни бусинке, ни мне. У тебя же у самого дымится и зудит от желания, я его вижу в твоих глазах. Тем более в браке люди, как зайчики. Милые, пушистые и постоянно трахаются. Или я больше для тебя не соблазнительный, в этом всё дело? — Не говори ерунды, — сводит хмуро брови, а потом, прошептав что-то себе под нос, видимо, молитву, садится сбоку и укладывает ладонь на оттопыренный живот. — Как я могу не хотеть того, кто носит в себе новую жизнь? Не отрицаю факта, что вначале я был против, так как не готов к детям, да и ты молод, но… когда наш ребёнок толкнулся, а ты смешно остолбенел в замешательстве, я понял, что я самый счастливый мужчина. И вот твои эти слова, что ты растолстел, стал некрасивым, нос превратился в картошку — абсолютный бред. Да будь на твоём месте хоть самый популярный актёр-айдол, у меня бы не ёкнуло ничего в паху. Колючка, я не перестану повторять, что беременность тебя украшает и что ты весь такой аппетитный, как пирожок, который мне хочется съесть. В подтверждение своих слов Тэхён прижимается губами к омежьему животу, упругому и кругловатому, покрывает его поцелуями, фиксируя ладонью за низ, а затем неожиданно фырчит в него воздухом, чем вызывает щекотку и смех у Чонгука. Омега зарывается во влажные волосы альфы пальцами, массируя кожу головы, и растягивает уголки губ в улыбке. И в эту же секунду бусинка оживляется, шевелясь. Притом так активно, что живот натягивается под натиском крохотных конечностей, контуры которых еле проступают под светлой кожей. Озадаченное шипение издаёт Чонгук и инстинктивно крайне сильно сжимает чужие волосы от болезненных толчков ребёнка. Тэхён, растерянный, отлипает от живота и в упор на него смотрит, выпучивая глаза, не дышит, как в первый раз, когда сие явление повторяется. Словно что-то фантастическое. — Уложи её спать, — капризно требует омега, посеревший от ощущений. Его стало крутить, но совсем чуть-чуть, не так, как в отеле. — Иначе меня опять вывернет прямо на кровать. Тэхён послушно повинуется. По-другому не бывает. Он чертовски слаб перед своим мужем. Ложится позади Чонгука, перевернувшегося с кислой миной набок, и вновь укладывает аккуратно свою руку на живот омеги, начиная круговыми движениями поглаживать его. Чувствуя мелкие пинки под ладонью, хмыкает — некое отцовское чувство внутри него трепещет от восторга. — Бусинка наша, и чего ты так капризничаешь последнее время? Вот увидишь, когда ты родишься, будешь с нами вечность, поэтому времени поиграть у нас вагон и маленькая тележка. Я прав? — Перебарщиваешь, — прерывает его усмехнувшийся Чонгук, и Тэхён, вздохнув, кивает. — Ну как? Поменьше двигается? — Да, кажется. Чонгук притихает, концентрирует внимание на широкой ладони, водящей по его животу, иногда проходящейся около груди. Приятно. Каждое касание вызывает в омеге согревающее тепло, словно волны комфорта и защищённости накатывают на него. Томный узел скручивается в районе пупка, чуть ниже, из-за чего тело становится обмякшим, подобно желе. Он слегка поворачивает голову, когда слышит, как Тэхён жадно затягивается его запахом и прикрывает задумчиво глаза. — Раз я такой аппетитный, то почему ты не хочешь…? — вспоминая слова мужа. — М? Когда ты страдаешь от беснования мелкоты, как я могу ставить на первое место своё удовольствие? Сначала было тяжеловато, но пока терпел, почувствовал, как в меня вселился Шива. Так что, колючка, я сейчас сама невинность. — Отруби её, она меня бесит, — бубнит Чонгук, вновь падая на подушку, край которой стискивает пальцами. Продолжает на поводу гормонов, не понимая, как этот тестостероновый мужчина позади него терпит столько долго: — Я беременный, и ты, напомню, обязан выполнять то, что я тебе скажу. И я тебе сейчас говорю, что я хочу тебя. Закончив пылкую речь, Чонгук громко ойкает и теряется в пространстве, потому как Тэхён одним ловким движением резко срывает с него домашние шорты вместе с бельём и нависает сверху. Голая задница прижимается к паху, через тонкую ткань боксеров ощущается раскалённый вставший член. Чонгук нагло ухмыляется и хлопает ресницами, смотря в тёмные глаза с насмешкой. — А куда делся Шива? — Свалил, сверкая пятками, к другому святоше наставлять на истинный путь, — Тэхён скалится и спускается ниже, к груди, разводя коленом ноги мужа в стороны, чтобы уместиться между ними. Альфа, точно потерявший связь со своим самообладанием, взирает оголтело на Чонгука и, приподняв футболку, лижет его твёрдый сосок, прикусывая легонько клыками. — Поэтому я возьму полную ответственность за твой крепкий сон на пару с нашим пузожителем перед завтрашним осмотром. — Я же не записан. Тэхён! Восклицает очумело Чонгук и откидывается затылком на подушку, распахивая широко глаза и комкая простынь под руками. На высоком потолке будто звёзды лучисто взрываются оттого, что Тэхён с ним вытворяет. А именно: вздёрнув омегу за мясистые бёдра и подложив подушку под его поясницу, раздвигает пышные ягодицы ладонями для лучшего доступа и припадает к промежности. Альфа касается сжатого ануса, усердно смачивая его тёплой слюной, отчего края содрогаются, прежде чем толкнуться языком внутрь, сжав пальцами кожу на заднице. Толкается кончиком в дырку, ласкает быстро намокающие стенки, с напором раздвигает отзывчивые на вылизывание эластичные мышцы. Чонгук крупно вздрагивает от переизбытка эмоций, когда Тэхён проходится мокрым следом вдоль шовчика под яйцами и возвращается к влажному от слюны и вязкой выделившейся смазки анусу, вновь проникая в него языком. Член дёргается на каждую манипуляцию Тэхёна, который проявляет не просто бурное желание удовлетворить свои потребности, а доставляет омеге удовольствие, умело отлизывая чувствительную задницу. Чонгука раздавливает на постели, словно неподъемной фигурой, он стонет в голос, крепко зажмуриваясь, пока его ноги трясутся в наслаждении. Причмокивающие звуки внизу заставляют омегу невольно заробеть и покраснеть в лице. Тэхён безостановочно двигается в дырке настойчивым языком, то взвинчивая его, то просто вращая по кругу. Запахи терпкой мускатной пачули и жжённых яблок с нотами ванили заполняют спальню куполом и ударяют в голову альфе, который удовлетворённо рычит, не отвлекаясь от вкусного занятия, от которого у него подбородок давно испачкан пахучими выделениями, обильно льющимися из омеги. Собственная эрекция мужчины упирается головкой в боксеры, но он лишь шумно дышит, впитывая в себя разбитые стоны Чонгука, что дугой изгибается и цепляется за его оголённые крепкие плечи руками, оставляя ногтями царапины. — Господи, Тэхён! Хватит… я сейчас, — заторможенно хрипит предупреждение Чонгук и тут же, закусив губу, бьётся в оргазме, сотрясаясь всем телом. С хлюпающим звуком Тэхён отрывается от трясущегося тела, облизывается сыто, чувствуя во рту ванильно-яблочную сладость, и, выпрямляясь, подползает к дезориентированному мужу. Не дав ему опомниться, впечатывается в вишнёвые губы своими. Крупными ладонями обхватывает его лицо, поглаживает зарумянившиеся щёки. Тэхён с откровенной жадностью его целует, насыщаясь зелёным светом, спустившим с цепей всю его хвалёную сдержанность. Чонгук возбуждённо скулит, когда напористый язык властно сплетается с его и изучает каждый уголок рта, в то время как альфа на это только ненасытно низко стонет. Голова омеги идёт кругом от поцелуя — интенсивного и глубокого. Чувствуя, как ладонь ложится на его живот, будто проверяя спокойствие бусинки, дрожит и дёргается вперёд, охотно обвивая чужую шею руками и буквально повисая на ней. Из-за данной позиции их члены соприкасаются, и обжигающая вспышка удовольствия наносит очередной удар. Чонгук отрывается от губ альфы и смотрит вниз, на то, как возбуждение мужа поверх боксеров неприятно давит на его опавшее. Наводит поплывший фокус в тёмные глаза своими и цепляется за резинку пальцами, отчего влажная крупная головка выскальзывает. — Снимай, — загнанно дыша, велит он. И Тэхён снимает с себя ненужную вещь, беспорядочно отбрасывая ту на пол к домашним шортам омеги. Крупный бронзовый член, покрытый эстетично венами, упруго пружинит, шлёпается о низ стального пресса. При виде него у Чонгука спирает дыхание, а тело потряхивает от ожидания, и всякий раз возникает риторический вопрос: «И как он только помещается в нём?». Омега уже хочет было расслаблено лечь на спину и расставить шире ноги, чтобы смотреть глаза в глаза, но вспоминает наставления гинеколога — важно избегать поз, оказывающих давление на живот, особенно миссионерскую, чтобы не сжимать нижнюю полую вену. А оттого Чонгук, оттолкнув в грудь альфу, неуклюже переворачивается, издавая сопение, набок и сгибает колено, зазывно приподнимает липкую задницу. Тёмные глаза хищно прослеживают каждое движение, останавливаются на выгнутой пояснице с соблазнительными ямочками, дальше — ползут к раскрытым ягодицам, мажут по мокрой сокращающейся дырочке, из которой редкими толчками выходит тягучая жидкость. Глотающий слюну Тэхён умещается за спиной мужа, прижимается к нему плотно, так, что твёрдый член вмещается аккурат между половинками. Несколько дразнящих движений между ними, вызвавших орду мурашек по светлой коже и неровный омежий стон, и Тэхён давит красноватой головкой на разработанный анус. У Чонгука глаза закатываются в истоме по мере того, как в него чересчур медленно входят, своим немалым размером раздвигая под себя стенки. Альфа хрипло и жарко дышит в загривок омеге, которого держит за талию, силится не толкнуться желанно на всю длину до звучного шлепка. Однако он лишь наполовину проникает, даёт Чонгуку время привыкнуть. Того же мелко колотит от наполненности, рот распахивается, а пальцы ног поджимаются. Омега, бессознательно держась за живот, внутренними стенками нарочито сдавливает горячую плоть, дёргается чуть назад, тем самым заявляя начать двигаться. — Колючка, тише. Забыл? Никакого глубокого проникновения, только нежность, — шипит сквозь зубы Тэхён и прижимается губами к плечу омеги, оставляя на нём короткий поцелуй. — Совсем? — как-то жалобно, ведь ему чертовски мало. Ему нужен весь Тэхён в нём. — Что же ты со мной делаешь… И двинув бёдрами, проталкивается с осторожностью глубже в дырочку, под натиском растягивая её ещё больше. Ладонь его смещается на ягодицу, оттягивая в сторону, отчего края податливого ануса натягиваются до лёгкого жжения. Радостный восторг распускается под возгоревшейся изнутри кожей, и Чонгук всхлипывает. По этому очаровательному звуку Тэхён понимает, что муж готов, завуалированно требует большего, оттого выскальзывает из предельно намокшей тесноты, чтобы резко вновь толкнуться внутрь. В спальне раздаётся вскрик, Чонгук хватает кислород ртом, дрожа от давления, прошивающего все нервные окончания искрой наслаждения. Тэхён тягуче заполняет его до отказа, упорно стимулирует простату, чувствительную после одного оргазма. Все ощущения обострены на максимум. А потому только всхлипывает и тонко стонет, почти задушенно скулит как в течку, когда альфа принимается быстро в нём двигаться короткими и мощными толчками, каждый раз притягивая его к себе ближе. Острыми лопатками Чонгук касается поджарого вспотевшего торса, вдавливаемый сильными руками. Так хорошо. Идеально. Внутри него всё трепещет. — В тебе так горячо и скользко. Невероятно просто, — произносит Тэхён в покрасневшее ушко, на каждом слове размашисто загоняя член. Чонгук слепо тянет руку назад, и Тэхён, будто прочитав его мысли, берёт его ладонь и укладывает на округлый живот под пупком, после переплетая пальцы. Омега скашивает размытый взгляд, смотрит на это, чувствуя что-то щенячье в сердце, пока принимает со звонкими стонами в себя мужа, готовый и правда заплакать от эйфории накрывающих чувств. — Ещё, Тэхён… сейчас кончу… Тэхёна от подобных слов всегда бросает в жар. Словно он оказывается в пустыне Деште-Лут под палящим зноем. Потому что Чонгук, его колючка, всегда говорит так откровенно в постели о своих желаниях и ощущениях, о том, чего многие стесняются. Темп сменяется враз, пульсирующий член входит до упора, но всё с такой же чуткой внимательностью, чтобы ни в коем случае не навредить. Не сдерживая порыв, альфа кусает омегу за открытый загривок, где давно зажившая брачная метка, оставляет блёклый след зубов и вбивается до собственных хриплых низких стонов в покрасневшую дырочку. Яблочная смазка неприлично хлюпает, пузырится и льётся беловатым ручьём. Слюна течёт из уголка распахнутого рта Чонгука, у которого тем временем толком вдохнуть нормально не получается — воздух из лёгких выбивается каждым сотрясающимся скольжением внутри его задницы. Он впивается ногтями в тыльную сторону ладони альфы, оставляя на ней лунки, надрывно скулит, закусывая нижнюю губу, и жмурится до вспышек. Истекающий член омеги трётся о постельное бельё, оставляет маслянистые пятна, и это пьянящее трение посылает спазмы, от которых сводит ноги и те становятся совсем ватными. И когда концентрация ощущений доходит до своего пика, Чонгук изливается, подрагивая бёдрами, и сжимает растянутыми мышцами Тэхёна в себе. Тот рычит на то, как плотно его обволакивают конвульсивно стягивающиеся стенки, хмурится и тянется назад, чтобы выйти из размякшего тела. Только вот у Чонгука иное мнение на этот счёт. Омега протестующе шлёпается ягодицами о пах мужа, испачканный его выделениями, да так усиленно, что член проскальзывает намного глубже и утыкается головкой в мягкую из-за беременности матку. Чонгук задушенно мычит от давления, но не даёт Тэхёну выйти из него — словно намертво хватается в ляжку мужа, ощущая перекатывание литых мышц под ладонью. Кажется, он потёк пуще прежнего, выталкивая очередную порцию смазки прямо на бронзовый член, который пульсирует внутри и давит на измученный комок нервов, когда альфа бурно кончает и заполняет его горячей спермой. Как бы Чонгук его не втискивал упрямо в себя — Тэхён сильнее в физическом плане, а потому выходит под хныканье омеги, пока узел не успел образоваться, тем самым не запечатав их на два часа. Фыркнув, Чонгук лениво переворачивается на спину в позу звезды, поправляя футболку, и моргает, чувствуя африканскую засуху во рту. Грудь его ходит ходуном от учащённого дыхания. — Согни ноги в коленях, — осипшим голосом просит Тэхён, старающийся не смотреть дико на то, как из раскрасневшейся открытой дырочки вытекает неровными змейками его же сперма. Убийственный вид. — Зачем? — Тебя нужно вычистить. — Зачем? — опять повторяет Чонгук и садится в позу лотоса, чтобы посмотреть абсолютно смазанным взглядом в тёмные глаза мужа. — Что мне будет с того, что ты кончил в меня? Гинеколог ведь сказал, что я не смогу снова забеременеть. — Так-то да, но… — заторможенно проговаривает Тэхён, у которого будто нить с реальностью рвётся в сознании. — Ладно, ты прав. Не забеременеешь, если мы, конечно, не допустим сцепку… Чонгук сейчас выглядит таким невинным с румянцем на щеках, с горящими глазами, что у Тэхёна самообладание трещит по швам, а в паху снова нарастает знакомая тяжесть. Альфа подаётся к манящим вишнёвым губам в желании сожрать их, но стопорится, опять вспоминая слова гинеколога про «Никаких частых половых актов, папочки». Поэтому, сжав челюсти, с усилием подавляет порыв и целует зажмурившегося омегу в лоб. Тэхён, приподняв взмокшую каштановую чёлку, просто прижимается губами ко лбу, стараясь успокоиться. Второй заход — явно лишний. — Колючка, я у тебя такой терпеливый, — самодовольно хмыкает он. А после невесомо постукивает пальцами по кругленькому животу. — Бусинка уснула? — Скорее всего. Точно не знаю, потому что не мог понять, что именно толкается в моём животе: ты или ребёнок. На пару секунд воцаряется молчание, даже ветер за окном кажется громким. И тут Тэхён стонет мученически, сжимая свои волосы на висках, чтобы воззвать к себе милостивого Шиву. Наблюдающий за этим зрелищем Чонгук закатывает глаза, но на губах играет победная улыбка — его мужик всё такой же, полон тестостерона и желания, которое направлено только на беременного него. Как говорится: «Влюблённый волк — уже не хищник».