Осколки

Тоука ненавидела запах больниц. Дезинфицирующие средства, лекарства, смерть — всё это въедалось в стены, в одежду, в кожу. Она стояла у окна в коридоре, сжимая пустой бумажный стаканчик. За спиной тихо пикали мониторы. "Шесть месяцев. Полгода с тех пор, как они вытащили его из-под обломков. Дверь палаты открылась. Врач что-то говорил, но Тоука не слушала. Она смотрела на фигуру на кровати — слишком худую, слишком бледную. Канеки больше не был беловолосым. Пигмент вернулся, но глаза... Он смотрел в потолок, не моргая. — ...может не узнавать вас первое время, — дошёл до неё обрывок фразы. Тоука сгребла в охапку свою куртку и вышла, не попрощавшись. Дождь застал её в парке возле университета. Тоука сидела на качелях, наблюдая, как капли размывают надпись на скамейке: *"К. и Т. — навсегда"*. — Навсегда — это сколько? Она дёрнулась. Канеки стоял в трёх метрах, без зонта, в тонкой больничной ветровке. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с тенями под глазами. — Ты... Как ты меня нашёл? — Помню дорогу, — он пожал плечами. — Не всё, но... это место вспомнил. Тоука сжала цепи качелей. — Ты должен быть в клинике. — Убежал. Она засмеялась. Резко, грубо, почти как в старые времена. — Идиот. Канеки сел на соседние качели. Его худые пальцы обхватили ржавые звенья. — Они говорят, я был кем-то другим. — Да. — А ты... знала того меня? Тоука закрыла глаза. — Да. Дождь усиливался. Он появился в "Антейку" через неделю. Канеки стоял на пороге, неуверенно переминаясь. — Я... не знаю, что заказать. Тоука швырнула полотенце на стойку. — Садись. Она приготовила ему кофе — чёрный, три ложки сахара, как раньше. Канеки сделал глоток и поморщился. — Я... кажется, разлюбил сладкое. Тоука ударила кулаком по стойке. — Тогда зачем пришёл?! Он посмотрел на неё пустым взглядом, и вдруг... — Ты плачешь? Она резко вытерла лицо. — Это от пара. Идиот. Канеки медленно протянул руку через стойку, поймал её запястье. Его пальцы были холодными. — Мне снится... ты. Тоука замерла. — Это не сон. *через какое-то время* Она ворвалась к нему в квартиру ночью, вся в крови. Канеки открыл дверь после третьего удара — бледный, с растрёпанными волосами. — Охотники, — выдохнула Тоука, прислоняясь к косяку. — Двое... на бульваре... Он молча отступил, пропуская её внутрь. В ванной Тоука скрипела зубами, пока он обрабатывал рану на её боку. — Почему не пошла к своим? — Закрыто — соврала она. Канеки наложил шов (неумело, слишком туго). — Я помню... как это делать. Но не помню, где научился. Тоука резко обернулась. — В 20-м районе. Ты зашил мне спину после стычки с Аоши. Он замер. — Я... — Ты сказал: "Больно — сожми мою руку", — её голос дрогнул. — А потом матерился, что я чуть не сломала тебе пальцы. Канеки посмотрел на свои руки. — Я не... — Нет, — перебила Тоука. — Тебя нет. Утро застало их на кухне. Канеки сидел, уставившись в стену. Тоука курила у окна (она бросила год назад, но сегодня не в счёт). — Я хочу вспомнить, — вдруг сказал он. — Не надо. — Почему? Тоука раздавила окурок о подоконник. — Потому что тот Канеки умер. А ты... — она обвела его взглядом, — просто призрак с его лицом. Он встал, подошёл вплотную. — Тогда почему ты здесь? Тоука ударила его. Раз. Два. Третий удар застрял где-то между его рёбер. — Потому что ненавижу тебя! — она вцепилась в его рубашку. — Ненавижу за то, что вернулся! За то, что смотришь его глазами! Канеки схватил её за запястья. — А если я никогда не вспомню? Тоука задохнулась. — Тогда... Он прижал её ладонь к своей груди. — Тогда начнём с нуля. За окном был шум машин. Где-то далеко, начал просыпатся город. А они стояли посреди разбитой кухни — два осколка одной истории, пытаясь собрать себя заново.