Helpless

Бездумным взглядом скота перед убоем ты смотрела на свои колени, где на полотне бледной кожи цвели нежными разводами лиловые и фиолетовые синяки. Горячая вода лижет кожу в жалкой попытке успокоения, но ты не чувствуешь её тепла — только холодную дрожь, бегущую по спине жирными мурашками. Мокрая футболка на тебе не твоя. Это футболка Сану и она, как и он сам, липнет к твоему телу, тяжелеет, тянет вниз. Тянут вниз и мысли-убийцы, закапывая под собой последнюю надежду на спокойную ночь. Сегодня О Сану пришёл навеселе. Он пах чужими духами, дорогим виски и улыбался с убийственным обаянием. На щеке змеился смазанный след от чьей-то помады, ещё один – на шее. Другая бы заревновала, а ты внутренне подобралась: слишком хорошо знала, что это – плохой знак. Не имело смысла даже пытаться настроить себя на обманчивый позитив. Внутренние системы верещали, ломались навигаторы – по коже разливалась липкой плёнкой тревога, душила фантомными пальцами, не давая сказать и слова. Хотя Сану всё равно не любил, когда ты много говорила. У него было много вариантов заткнуть тебе рот. – Время банных процедур, – обманчиво ласково широкой ладонью провёл по твоей спине, тут же как жалкого котёнка подхватив за шкирку. В ванную швырнул, беспечно воду пустил, не давая тебе раздеться. Ты больно ударилась бедром, но даже не пискнула. Холодную эмаль ванной окутала горячая вода и пар. Ты подобрала колени, успевая чуть ошпариться. Сану, напевая, под струю сунул пальцы, настраивая терпеливо градус воды. – Приду скоро, – бросил коротко, оставляя тебя одну. – Наберётся достаточно воды – перекрой, – добавил вскользь, хлопнув дверью. Шаги отдалились, повисла спасительная тишина. "Что ты придумал, Сану?" — тревожная мысль бьётся в голове, но вопросы твои всегда остаются без ответов. Взамен им всегда только стук сердца в висках, гулкий, как барабанная дробь перед казнью. Сколько недель ты уже в плену? Сбилась со счёту, да и в твоём календаре мысленном все дни слились в один долгий бесконечный день… Ты много спала, мало ела, изнутри точил червь страха – таяла на глазах и уже ждала верной участи. Тебе прошлой – яркой и сильной – стало бы стыдно за свои мысли, но сейчас ты думала лишь о том, чтобы всё закончилось. Хоть как-то. Борьба твоя была долгой: попытки бегства наказывались жестоко, и ты сломалась, осыпалась пеплом былая твоя уверенность в том, что всё плохое происходит с кем угодно, но только не с тобой. Настойчиво, ласково и с пугающей хаотичной периодичностью Сану оставлял на тебе гематомы, что уже и спрячешь под жалкой тканью одежды. Вечером того же дня мог назвать “любимой”, осыпать подарками и перед сном целовать в лоб, шепча признания. Следующим утром Сану всё это забывал, мог начать душить за малейшую провинность. Это был твой личный ад – смесь обманчивой ласки и эмоционального абьюза. Сану же всё устраивало, он и не думал избавляться от тебя: твоё присутствие ему нравилось больше, чем отсутствие. Ты потянулась, перекрывая воду. Последняя капля булькнула посмертно в толще горячей воды, и повисла тишина. Тугим кольцом мигрени она охватила твою голову, впилась терновым венком в кожу. Нехорошая это была тишина. Предвестник бури. “Если не шевелиться, если не дышать… Может, он просто забудет, что хотел? Может, он уже уснул…" — бессмысленная надежда пульсирует в висках в такт учащенному сердцебиению. Ты замираешь мрамором в воде – не выдать, не выдать себя, пожалуйста, хоть бы Сану забыл о твоём существовании хотя бы на сегодня. Молитва твоя безмолвная самая искренняя, самая святая – если есть высшие силы, то пусть помогут тебе выжить, пусть хоть раз услышат. Но дверь предательски скрипнула в петлях — твой демон явил себя на пороге. В глазах Сану зияла сумасшедшая пустота, запах его кожи – густой мускус, смесь алкоголя и пота – въелся в кожу ещё давно. Каждый день твоего плена ложился на тебя второй кожей, впечатываясь в порах и трещинках. Ты ненавидела Сану, но твое тело, извращенно обученное, уже отзывалось на него мурашками. До боли знакомый запах, ставший родным насильно, а не по любви. Не любимый. Хозяин. Господин. Сначала вошла только тень — высокая, широкая в плечах. Верным псом она пробежалась по старому кафелю, обнюхивая углы, что пахли хлоркой. Потом шаг. Ещё один. Медленный, тягучий шаг – будто алкоголь пробудил в Сану хищника, а не разгладил бдительность. Он остановился у края ванны, посмотрел на тебя сверху вниз, накрыв своей тенью, как погребальным саваном. Его глаза — тёмные, пустые, лишённые дна — скользнули по твоей сгорбленной фигуре, по мокрой ткани, обнажающей контуры тела. Ни капли волнения. Только холодный, безжизненный интерес. Ты исхудала – хребты позвонков проступали через тонкую кожу. Вроде бы и кормит тебя, но ты выглядишь теперь жалко. — Плохо питаться стала. Одни кости, — фыркнул, выпрямляясь. Вес его слов приковал тебя ко дну ванной. Надежда умерла — её размазали, как мошку по стеклу. Сану начал раздеваться. Пальцы скользнули к пуговицам рубашки, которую ты гладила ему накануне. Расстегнули одну за другой — медленно, нарочито, давая тебе время осознать, что тебя ждёт. Ткань соскользнула с плеч кокетливо, обнажила резкие линии торса, упругий пресс, прорезанный глубокими бороздами мышц. Его кожа под тусклым светом бледная, почти фарфоровая, но на ней змеятся шрамы. Старые, тонкие, рассыпались паутинкой, и розовели свежие, ещё не зажившие толком — это уже ты постаралась, когда защищалась и полоскала его вилкой, не зная, чем ещё отбиться от Сану. Ты сжимаешь колени — там, под водой, бледнеет шрам от его пореза. Тот самый, что ты получила на днях, когда напала, уверенная в своих силах. Тогда Сану впервые прокусил тебе в ярости до крови губу и, не брезгуя, целовал, пока брал там же, на кухонном столе. Он тогда смеялся хрипло и бешено, потому что так долго этого ждал – ты подпитала его своим адреналином, а Сану был только рад твоему проступку. Соблазнительно хорош твой кошмар наявку – крупный, жилистый, хватка его — болючая и цепкая. Сколько синяков на твои запястья легли браслетами из отпечатков его пальцев — не сосчитать. Ты не подняла на Сану глаз – транс сковал сознание, одурманил и затормозил движения, не давая тебе снова кинуться в буйство: тело защищалось, не давая кричащему разуму навредить вам вновь. Руки его — крепкие, с выступающими венами, будто под кожей ползали змеи, обманчиво погладили тебя по влажному затылку. Потом твой мучитель наклонился, снял ремень, и металлическая пряжка звякнула. Как когда-то твои кандалы в подвале. Отсчёт до начала бедствия в твоей голове начался. Что он будет делать сейчас? Топить под водой? Выкинет мокрой на холод? Что? Что в голове твоей, О Сану? Ты зажмурилась, когда он стянул брюки, но шёпот ткани долетел до тебя. Воздух в пространстве сдвинулся и опустел, когда твой надзиратель шагнул в воду позади тебя. Вода обжигающе перелилась через край, когда его тело погрузилось в неё. Шумно, но плавно он устроился позади тебя, колени раздвинул, к себе притянул по-хозяйски между своих бёдер. Крепкой грудью прижался к твоей исхудавшей спине, контакт голой кожи с его же мокрой футболкой символичен – знак твоей принадлежности своему мучителю. То, чего Сану добивается всё это время, ломая твою уверенность в себе. Ворча что-то тихое, он сладостно зарылся носом в волосах, голодным хищником вдыхая запах – Сану, ублюдок чёртов, по-своему по тебе скучал. По-садистки скучал, до мучительного спазма в груди, и пока его целовали другие, он мыслями был весь с тобой. Тебя пробрал повторный приступ мурашек и закоротил в нервных окончаниях слабый озноб. К горлу подступила тошнота. Лишь бы не вырвало… — Ты чего дрожишь? Вода же тёплая, — в ровном голосе не было и намёка на насмешку. Просто констатация факта, что скользит по твоим горелым волокнам былого спокойствия. Закрытые глаза спасением не станут — ощущения слишком реальны, чтобы их игнорировать. Так ласково скользят по твоим плечам руки, перебирают пряди мягко, почти что с любовью. А вчера он ими тебя душил в приступе злости. Какая же омерзительная двойственность. — Ждала меня целый день, да? А я вот немного выпил… — бормочет бархатно на ухо. Стеснение Сану чуждо, тоска по тебе была сильной – тому свидетельство плотный бугор под его бельём. Твой похититель скрывать намерения не привык — нетерпеливо уже ушко твоё прикусывает, в стальном обхвате талии тянет ближе к себе. Его рука — красивая, с длинными пальцами и выпуклыми венами — скользнула по твоему бедру под водой. Твоё медленное мучение, твоя кара и искупление ни за что. Судорожно репетируешь заключительный акт этой пьесы — в голове твоей сменяют друг друга картинки потенциального будущего: вот Сану тебя тащит на футон, расталкивает колени и берёт, не дожидаясь, когда ты хоть чуть-чуть станешь влажной. Или же больно толкается тебе в горло и смеётся, когда ты начинаешь задыхаться, слизывает потом в насмешку соль твоих слёз, что ему – сладость. Это было обычным в ваших… «Отношениях»? Он звал это именно так, но ты себя обмануть не давала. Это был плен. А он говорил тебе, что ты ему – невеста. Какая же глупость… “Пожалуйста, хоть бы всё прошло быстро”, — проглатываешь мысль, что повисла на кончике языка. Но его пальцы уже там, бередят кожу — лёгкое, почти невесомое прикосновение, обманчиво-нежное. Медленно цепляет край белья, теребит изучающе шов. Оттягивает момент неизбежного, прикусывая твоё напряжение. Вкусно. Мысли рассыпались, когда Сану губами коснулся пульсирующей венки на шее. Читает тебя – ты несомненно жертва, что идёшь на поводу своих ощущений, в нетерпении подрагиваешь, а он – твой добрый господин. Он обманчиво расслаблен в мышцах, пока из твоего тела высекает одновременно страх и возбуждение. Касание шершавых кончиков пальцев – капли обжигающего воска на истерзанной его укусами коже бедёр. – Какая трогательная дрожь, – шепчет Сану. Хмыкает мягко, а губы его расползаются в заботливой улыбке. – Ну чего ты, а? Расслабься хотя бы ненадолго. Тонкие пальцы аристократа и жилистые вены палача – его рука знает, всё знает и чувствует – каждое “случайное” движение – изощренная пытка для тебя, расчетливая насмешка над реакцией твоего тела. – Сану, не надо… Пожалуйста… Мольба застревает в горле удушающим спазмом, когда мужские пальцы касаются уязвимого узелка нервов. Прикосновение умелое, почти ласковое, а тебя прошибает током насквозь – слишком острые ощущения для той, кто парализован страхом. – Ну что такое? – в ласковой медовости его голоса подмешена горечь стрихнина. – Неужели тебе это не нравится? Какая жалость... Зубы впились в шею – нежно, ровно настолько, чтобы боль смешалась со сладостью насилия. На коже ещё алеют его старые укусы, а он клеймит поверху, обновляя следы. Тело твоё предательски выгнулось – Сану всё же подсадил тебя на это унижение. Тихо стонешь, двигаешь бёдрами, взолновав воду – хочется и вырваться, и получить порцию новых касаний. Как же тебя тошнит от самой себя… Послушная кукла, псина, выдрессированная на жестокость и ласку одной рукой хозяина откликаться одинаково послушно. Вода в ванне всколыхнулась чёрным зеркалом, разбитым твоими движениями. Всхлип неожиданности срывается с губ, когда Сану в уверенном и грубом движении раскидывает твои ноги шире, впиваясь в пальцами в нежное бедро. Поверх белья и разгоряченной плоти пошлёпал чувствительно строго ладонью, вырывая из тебя остатки самоуважения – ты заскулила, отзываясь на команду. Сану меняет маски с мастерством: врёт всем и всегда, оставаясь верным лишь своему непостоянству. Ты ведь сама ему предпочла поверить тогда, согласившись на свидание напористого ухажёра – так тебя пленила его обманчивая нежность, что позже плавно перетекла в грубую уверенность безнаказанности. Его ладонь вновь настойчиво скользнула вниз. Пальцы раздвинули складки кожи с каким-то болезненным благоговением, будто бы не он делал тебе до этого больно, будто бы эта ваша близость – первая. Ты выдохнула поражение – слишком уверенно Сану обнажал твоё тело и душу. Средний палец провёл вдоль разгорячённой плоти, остановился у клитора, замер — злодей под маской благодетеля, он дал время осознать происходящее — и только потом начал теребить его подушечкой. Не надавливал, нет — сначала лишь прощупывал, изучал отклик каждой нервной нити, будто перечитывал любимую книгу, выискивая забытые строки. А ведь он тебя уже знал наизусть, но ты ему не надоедала. Его любимая Библия садомазохизма. Вскоре он присоединил указательный. Пальцы работали в унисон: один скользил по краю, едва касаясь, другой — нажимал на центр с расчётливой силой. Круги, спирали, петли — пальцы твоего мучителя вели невидимые узоры, методично доводя до приступов исступления. Иногда ритм намеренно сбивался: давление то ослабевало, то возвращалось, заставляя тебя ловить каждое прикосновение, как пьяница пытался напиться последними каплями алкоголя. Всё это было неправильно, но ты, уставшая от постоянного напряжения, вдруг потяжелела в трансе внезапной щедрости. Открыла рот, задышала тяжело, обмякая сладко в руках своего надзирателя. Сану выдохнул хриплый смешок – твоя доверчивость тешит его эго, и то, как тяжёло твоя грудь задвигалась под футболкой – десерт этого вечера. Фаланга за фалангой, с паузами — знал, как растянуть изматывающую нежность, которую он мог у тебя отобрать в любой момент. Внутри он нащупал верхнюю стенку — ту самую, — и заскребся, словно кот, что просил впустить его внутрь. Сану не просто двигал пальцем в иступлении — сгибал его, слегка давил вверх, сладко толкаясь в тот самый твой чувствительный изгиб, от которого ты всегда исходила судорогой. Вводил, выводил, снова вводил — методично, с особым мысленным отсчётом времени, когда единицами измерения служили твои рваные и робкие выдохи. Бёдра жалко затряслись, вода заходила мелкой рябью, а Сану хищно прижался подушечкой к клитору сильнее, добивая тебя — и ты почти сорвалась: волна накрыла с такой силой, что его пальцам стало больно от твоего внутреннего спазма. – Давай ещё раз, я не рассмотрел твоё лицо, – не давая тебе и шанса выдохнуть, Сану медленно готовится к повтору. Правой рукой он впился тебе в шею — не сжимая сразу, а сначала обняв пальцами горло, пресекая последний шанс отстраниться. Широкая ладонь налилась свинцовой тяжестью, сдавила горло — не до хрипа, не до удушения, но сосуды под кожей заныли. Верный призрак твоего страха – пульс твой бешено колотится под его большим пальцем, мелко трясётся с каждым твоим прерывистым вдохом. Это не было удушьем — это было странным обожанием Сану. Особым ритуалом, символом его силы и твоего покорного подчинения – сладко осознавать, что сожми он крепче ладонь, и ты зачахнешь, завянешь в его руках, как цветок без воды. Полуприкрытые веки не скрывают хищного блеска его глаз. Сану видит всё: как пульсирует вена на твоей шее, как сокращаются мышцы живота, как влажная кожа покрывается мурашками. Ты для него - открытая книга, написанная его же рукой. Его книга. Зрачки его расширились, веки непроизвольно дрогнули – в одном крепком движении мучитель сильнее прижимает тебя к себе, заставив выгнуться в дугу — так, чтобы твоё тело, уже трепещущее от его пальцев между ног, полностью предало тебя. Беспомощно. Добровольно. — Последние дни ты была хорошей. Это будет тебе подарок. Так люблю тебе их делать, — сбивчивое, пьяное, такое громкое и неуклюже нежное для Сану признание срывается с его губ. Он замедляется в каждом толчке, пока вкушает наслаждение от твоего сбитого дыхания и бесстыже нежного румянца щёк. Возбуждение хлещет по венам, наливается тяжелой сладостью внизу живота, пока ты пальцами просяще впиваешься в его запястье. Запускаешь ноготки, как злая кошка – красные полумесяцы ещё долго будут заживать, но Сану позволит тебе сегодня маленькие капризы. Он откинулся назад, встречаясь голой спиной с запотевшей эмалью ванной. Так нежно скользнула широкая ладонь по твоей щеке, пальцы, что пахли тобой, запутались в мокрых прядях, а затем мягко, но властно надавили, потянув тебя вниз — так, чтобы твоя спина прижалась к его груди. — Божественный вид… — мужской шёпот растворился в паре, рука скользнула ниже, раздвигая твои бёдра ещё шире в медленном, пошлом касании. Ему нравилось это зрелище — ты, стиснув зубы, всё равно подаешься навстречу. Кожа под его пальцами алела и пылала, температура тела взлетала — медицинский факт, доказательство твоего позора, куда более явное, чем слова или слезы. Разлад тела и разума – твоё вкусное поражение. Нравится ему этот момент потери собственного контроля, когда размеренные движения ладони сменяются хаотичными, почти жестокими, а твои зрачки расширяются от этого животного насилия. – Хочешь кончить? Ты помнишь, как просила сама тогда? Вот я тебе сегодня это и даю, – пристыдил ещё таким деликатным шёпотом, будто бы не он нагло толкается в тебе пальцами, вырывая из груди влажные всхлипы. На ухо дышит тяжело – сам едва держится. Да, вырвал из памяти воспоминания о тех днях, когда ты – ещё красивая и наивная, с блеском в глазах трогала его тело, и хлестнул ими тебе по щеке. Ты всхлипнула, но поспешно закусила губу: правила ты помнила наизусть – не говорить, пока не получишь разрешения. Глаза твои выдают немую мольбу. Ты киваешь слишком резко – зубы неосторожно впиваются в незажившую губу, и тёплая кровь тут же заполняет рот. Стекает по подбородку каплями, похожими на слезы. Завораживающая картина – Сану пальцем грубо втирает кровь в потрескавшиеся губы, размазывает в подобии улыбки Джокера. – Скажи. Скажи “Да, Сану, я хочу кончить”, – чеканит мучитель, подобравшись к твоим губам. Хватка уже не намёк, а железный обруч вокруг твоей воли, ты же сейчас ягнёнок в зубах оборотня. "Скажи" – уже безмолвный приказ. И ты мечешься между инстинктом самосохранения и выученной покорностью, понимая: этот выбор давно сделан за тебя. – Д… Да, Сану! Я хочу… Пожалуйста! – сладкий яд твоих наивных слов лекарством льётся на чужое безумие, сглаживая острые углы. В глазах мучителя вдруг блестят слёзы ненормальной любви к тебе, и Сану всё же душит тебя. Не руками, нет, а поспешным поцелуем. Жадным, наглым, голодным, пока толчками пальцев он выдавливает в свои губы твой выдох оргазма.