Лавандовый сад.

Королевский сад пах лавандой и солнцем. Рейнира шла медленно, величественно, как и подобает королеве, но взгляд её был мягок, почти улыбающийся. Перед ней по выложенной камнем дорожке, залитой золотыми лучами, с визгом и смехом бежали трое: Джейхейра, Визерис и Эйгон-младшие. Их серебристо-золотые волосы развевались на ветру, словно шелк, а детские сапожки звонко стучали по камню. — Не убегайте далеко! — спокойно произнесла Рейнира, не повышая голоса, но троица уже свернула за живую изгородь, скрывшись за аркой из вьющихся роз. Только один остался рядом. Джейхейрис шагал чуть сбоку от неё, крепко держа её за руку. Его пальцы были тонкими, теплыми, и он шел с ней рядом, не спеша и не отставая. Его глаза — точная копия её собственных — смотрели по сторонам с живым, серьезным интересом, как будто он впитывал в себя каждый лепесток, каждый изгиб дерева, каждую тень. Он был другим. Тише. Спокойнее. Мягким, но не слабым. В нем не было ни бурного веселья Визериса, ни строптивости Эйгона, ни капризной переменчивости Джейхейры, которая была его близнецом. В Джейхейрисе было что-то уравновешенное, почти взрослое, и в этом молчаливом внимании, в том, как он сжимал её ладонь, была особая, глубокая привязанность. Рейнира опустила взгляд на сына и один уголок её рта чуть приподнялся. Он был похож на неё чертами лица: тот же подбородок, та же линия бровей, тот же ясный взгляд, но волосы у него вились мягко, как у отца, образуя золотисто-серебристую копну, которую она, бывало, приглаживала ладонью по утрам, перед тем как провести по ним гребнем и собрать в хвост. — Тебе так нравится наш сад? — негромко спросила она. Мальчик задумался на миг, потом сказал серьезно, подняв взгляд на неё: — Да, тут красивые цветы, — кивнул Джейхейрис и чуть погодя продолжил: — Но они не такие красивые как ты.  Она улыбнулась и сжала его пальчики чуть крепче, продолжив идти. Рейнира на короткий промежуток времени позволила себе забыть, что её ждет тронный зал, советы, клятвы и война на ступенях. Сейчас был только сад, детский смех где-то за цветочными зарослями и маленькая ручка в её ладони. 

***

Вечер опустился на Красный Замок мягко, будто кто-то заботливо набросил на город золотистое покрывало. За окнами королевских покоев стихли шаги стражи, угасли последние факелы. Все вокруг затаилось, даже ветер. Только пламя свечей лениво дрожало на каменных стенах, отбрасывая на шелковые занавески длинные тени. А в её постели, как всегда, уже был он. Эйгон, свернувшийся под тонким покрывалом, ждал её с видом обиженного котенка, которому не дали внимания ровно в ту секунду, как он его захотел. Когда Рейнира сбросила одежды и легла рядом, он сразу же прижался к ней всем телом, будто боялся, что она снова встанет, исчезнет в зале совета на долгие часы, или сядет за письменный стол и утонет в ворохе бумажек с печатями. Он положил голову на её грудь, уткнулся носом в шею, и с глухим, довольным звуком вдохнул её запах. — Обними, — пробормотал, чуть капризно, как умел только он. — Ну, обними же… я весь день тебя не видел. Казалось, в такие моменты рядом с ней был вновь тот мальчик, каким он был когда-то: избалованный, шумный, вечно выпрашивающий у неё её любимые лимонные пирожные, и нытье которого доводило до белого каления. Отец тогда лишь смеялся, трепал Эйгона по голове, а мачеха смотрела на Рейниру с холодной, ледяной укоризной: будь старшей. Иногда Рейнира сдерживалась, иногда — нет. В те дни она мечтала взять его с собой «на прогулку» в Драконье Логово и случайно потерять там.  А теперь он — её муж. Её король-консорт. Её омега. Запах Эйгона был приторно-сладким, как те самые пирожные, но к нему примешивалось нечто теплое, почти молочное, с оттенком лаванды, диких трав, кожи, согретой солнцем. Она обняла его, провела ладонью по голой спине, чувствуя, как Эйгон выдыхает глубже, расслабляется, будто тает под её прикосновениями. Его пальцы скользнули к её животу осторожно, почти несмело, и замерли. Тишина окутала их, плотная и живая, как воздух перед грозой. Пару месяцев назад мейстер сообщил, что Эйгон снова в тягости. Уже пятым.  Она помнила, как он стоял перед ней с сияющими глазами, как неловко прятал руки, словно боялся, что та будет недовольна. Вроде бы уже не ребенок и не самодовольный мальчишка, а вел себя наоборот. Ему нравилось это — его состояние, его хрупкость, превращенная в силу. Нравилось быть центром всеобщего внимания: как слуги взбивают подушки под спиной и кормят чуть ли не с ложки, как мейстеры вьются вокруг него, как придворные почтительно скользят взглядами по его округлившейся фигуре. Он не был рожден, чтобы править, но был рожден, чтобы жить в центре софитов. И пусть иногда он казался ей все тем же вредным ребенком с липкими руками, то теперь он был её. Был отцом её детей. Был олицетворением её мягкости, которую она не могла себе позволить, — и именно поэтому она держалась за него изо всех сил. — Ты подумала уже, как мы его назовем? — прошептал он, не открывая глаз. Рейнира провела ладонью по его завивающимся у висков волосам. Они оба, ожидаемо, были похожи — в чертах лица, в линии губ, в складке у переносицы, но волосы у него были от матери. Серебристое пламя, тонкое, струящееся, с тугими завитками, упрямо вьющимися даже после воды. — Мы не знаем, кто это — он или она, — тихо ответила она. — Все равно… мне просто нравится, как ты произносишь имена вслух, — выдохнул он. — Ты всегда выбираешь красивые. Она не ответила, прижалась губами к его макушке и глубоко, прерывисто вдохнула. И вместе с этим вдохом в неё вновь проник страх. Глухой, старый, липкий, живущий под кожей с самого детства. Тот, от которого не спасает ни титул, ни дракон, ни железный трон. Рейнира помнила свою мать. Помнила, как та бледнела с каждой новой беременностью. Как лицо её худело, улыбка исчезала, как жизнь в ней угасала, отдавая силы младенцу в её чреве. Помнила, как мать умерла, рожая Бейлона, так и не взглянув больше на дочь. Помнила запах крови, перешептывания по углам — и тишину, наступившую через несколько часов. Даже потом, даже с Алисентой, которую она ненавидела — Рейнира все равно боялась. Каждый раз, слыша её стоны за дверями покоев, она сжимала кулаки и ждала. Ждала, что великий мейстер вернется к отцу и скажет то же самое, что сказал когда-то: «Да примут её Семеро в свои объятия».  Этот страх не ушел, когда Эйгон стал не просто братом, но и супругом. Не исчез, когда он родил близнецов и не ушел ни после Эйгона, ни после Визериса. Он остался. Жил в её пальцах, сжимающих его руку в день родов. Жил в глазах, когда он, испуганный и хрупкий, просил: — Не уходи. Пожалуйста, Рейнира… Она держала его за руку.  И держала по сей день — каждый раз, когда он снова становится тяжелее, когда живот округляется, когда мейстер говорит «Положение шаткое, Ваша Милость» или «Нас ждет долгая ночь». Каждый раз, когда Эйгон, сияющий, с детским восторгом гладит живот, не замечая, как напрягается её лицо. Она обожала их детей. Обожала их молочный запах, голос, слезы. Обожала, как они держат её за большой палец крохотными ручками, как засыпают у неё на груди и как лепечут первые слова. Но перед глазами все еще стояла та комната, первая беременность. Эйгон на ложе, мокрые от слез ресницы, запах крови, болезненные стоны.  И вот теперь — пятый. Она сжала его крепче. Прижалась носом к его волосам, вдыхая родной аромат лимонного крема и лавандового мыла. Слова застревали в горле.  — Я боюсь за тебя, Эйгон. Он медленно приподнял голову, глядя в ей в лицо. — Почему? Все ведь хорошо. Мейстер сказал в этот раз будет легче.  — Не в этом дело, — прошептала она. —  Я помню как каждый раз страдала моя мать на родильном ложе, — сказала она тихо. — Как она таяла на глазах и как тяжело ей было, когда очередное дитя погибало. Это убило её, Эйгон. В ушах до сих пор стоят крики твоей матери, когда она рожала вас, и я не могу этого забыть. Я боюсь однажды потерять тебя, понимаешь?  Эйгон ничего не сказал в ответ, но взгляд его потускнел. Он не отвернулся, прижался к ней крепче, обвивая рукой её талию, осторожно, будто мог причинить ей боль. Она почувствовала, как его пальцы легли ей на бок — неуверенно, но крепко. Он не давал обещаний, не стал утешать словами, которых она не просила и которых он не смог бы найти, просто был рядом. — Я понимаю, что тебе страшно и я не знаю, что будет дальше, но… Все будет хорошо.  Рейнира кивнула, поджав губы. Когда она заговорила, голос чуть дрогнул: — …И я буду рядом.

***

Младенец в её руках тянулся к свету, как росток к утреннему солнцу. Корчащийся, теплый, с едва слышным хлюпающим дыханием и крошечными пальцами. Он вздрагивал во сне, и ручки то поднимались к лицу, то сжимались в кулачки. Ножки сучили в воздухе прерывисто, будто танцуя в такт невидимой колыбельной, а на затылке уже закручивались тонкие, влажные от пота белые волоски — точно такие же, какие были у всех их детей. Рейнира сидела в кресле-качалке, мягко покачиваясь, и баюкала младенца, легко похлопывая по крохотной спинке. Её рука действовала машинально, уверенно, ритмично — с той внутренней сосредоточенностью, которая появляется у женщин, переживших не одну ночь страха и надежды. В комнате царила тишина. Не звенящая, а уютная, почти вязкая. В окна прокрался рассвет, окрашивая небо над Черноводной в бледное золото.  Эйгон лежал в постели, уставший, побледневший, с влажными от пота висками. Его дыхание было тихим, но взгляд — живым и до боли нежным. Он смотрел на неё, как будто впервые, как будто и впрямь только сейчас понял, насколько она красива — не как принцесса, не как королева, а как мать. — Мейлор, — выдохнул он наконец, чуть с хрипотцой, медленно, будто пробуя вкус имени на языке. — Мейлор… Он закрыл глаза на мгновение, будто стараясь запомнить его, прочувствовать, а потом приоткрыл один глаз, глянул на неё с полуулыбкой: — Не помню ни одного Таргариена с таким именем. — Значит, ты плохо занимался с мейстерами, — усмехнулась Рейнира, не глядя на него, все еще раскачивая малыша. — Возможно, — издал смешок Эйгон. Рейнира хмыкнула, покачав головой: — А может, и правда никого не было. Но теперь — есть. Она подняла на него глаза — и в них читалось нечто большее, чем просто усталость или удовлетворение. Там была гордость. Глубокая, тихая. Молчаливое: «Ты молодец. Ты справился». Эйгон протянул руку — слабую, чуть дрожащую — и она встала, подошла ближе, позволив ему коснуться сына. Мейлор вздрогнул, зашевелился, и Эйгон улыбнулся уголками губ. Они больше не говорили. Рейнира сидела на кровати, продолжая укачивать младенца в том же неторопливом ритме; Эйгон смотрел на неё с теплотой и нежностью, на которую только был способен. За окном медленно поднималось солнце, ветер шевелил занавеску, и в этой комнате, пахнущей молоком, теплым деревом и чем-то чуть солоноватым — от пота и усталости, — все было на своих местах.