Или история о том, как похитители свели двух демонов друг с другом
30 июня 2025 г., 22:11
— Ты! — кричит, тыкая пальцем, не обращая внимание на неудобства.
— Я!
— Да ты!
— Да я? — в тот же манер вторит ему мужчина, ухмыляясь.
— Ты издеваешься надо мной что ли? Совсем совесть потерял, патлатый ублюдок?
— Ну-ну, не кипятись Оогуши-кун, я немного не понимаю о чём ты, — хмыкает Гинтоки.
— Ах ты!
Стоп. Кто-то что-то понял? Вероятно нет. Если честно, Гин-сан сам немного не понимает, что тут происходит, но он попробует вам объяснить, как всё пришло к этому невероятно конструктивному диалогу, где два взрослых человека тыкают друг в друга пальцем — мама им видимо не говорила, что так делать некрасиво — и вопят на всю улицу, тем самым пугая прохожих. А ведь один из них полицейский, а ему уж точно крайне нежелательно допускать такое неподобающее поведение, да ещё и в рабочее время, когда он должен следить за порядком, за безопасностью граждан и устранить беспорядок, который сейчас сам же и учинил.
Хотя, если вспомнить граждан Эдо, то так ли нужна им защита замкомандующего Шинсенгуми? Полагаю, если сегодня мы возьмём Хиджикату Тоширо для срочных дел, то никто не будет против.
Кроме, разумеется, самого Хиджикаты Тоширо.
Но об этом в другой раз.
Гин-сан прогуливался по улицам родного Кабуки-Чо, деньги были успешно, с отцовским долгом, просраны в пачинко, Мадао рядом не наблюдалось, Зура тоже не показывался, значит день обещал быть скучным и неинтересным.
Скуку Гин-сан не любил, хотя и охотно делал обратный вид. Но, так и проблем на пятую точку он тоже не любил, не надо за него додумывать. Золотая середина. Вот что было по душе самураю. Да только где ж её искать в округе? Куда ни глянь: либо скука смертная, либо проблем навалом. Между первым и вторым, конечно, первое. Самурай всячески отгонял от себя мысли, что, если говорить на чистоту, то между первым и вторым — разницы то, никакой!
— Первое! Первое, святой автор! Какого ж хера ты подсунул мне второе?
В ответ тишина.
Ну, конечно, куда в Гинтаме без поломки четвёртой стены, это уже традиция, тут как контакт с инопланетной расой — авось.
Авось не прокатило, едем разгребать дальше.
А дальше веселее!
Гинтоки правда, как самый настоящий, добропорядочный гражданин, вышагивал по улицам Эдо, надеясь, похоже, на восьмое чудо света, не иначе! Иначе как объяснить то, что в следующую минуту, если уж совсем за уши притянуть, он столкнулся со знакомой спиной? И нет бы, обойти, да сделать вид, что ничего не видел и вообще, глаза б этого хамоватого полицейского не видели, ей Богу, мамочка итак достаточно настрадалась из-за него.
И стоило взгляду зацепиться, как он уже не мог просто пройти мимо. Это ведь почти традиция: мозолить друг другу глаза и препираться при каждом удобном, да и неудобном, случае. И нарушить традицию Гинтоки не мог. Как назло в этот момент ему показалось это очень важным. Подойти к мужчине, который явно был поглощён чем-то своим, раз не заметил чужого присутствия. В какой-то степени это даже раздражало. Неужели этот идиот не понимает, кто он такой? Как он может вот так запросто находиться в своих мыслях, когда вокруг столько возможных недоброжелателей? Да-да, это он сейчас про милую старушку, которая идёт скраю. Ну а вдруг маскировка чья-то?
И, не отдавая себе достаточного отсчёта и не задумываясь над причиной своего поступка, Гин-сан берёт дело в свои руки. Буквально.
Вот вроде план был прост и банален: подойти да припугнуть, ибо нечего! Ну, чтоб ворон не считал, ага. А вышло оно как? А вышло так: какая-то женщина, подгадав момент, выкинула из окна ведро с мусорными помоями, судя по запаху, и, как назло, то смачно приземлилось на голову Гин-сана, который тут же полетел вперёд, ничего не видя за нерадивой железякой. Налетел прямо на полицейского. И не просто! Упал, споткнувшись о камень, невесть взявшийся на ровном месте, да смачно приземлился на чужое туловище, руками схватившись за грудь и упав сверху на подтянутое тело. Но и на этом не всё!
Ведро ощутимо больно ударяется о чужую голову, звоном отдаваясь в висках. И, под кряхтения другого, сбивчивые маты, оба чувствуют внезапную боль в затылке, уже не от столкновения друг с другом.
Проваливаются в темноту тут же, а просыпаются уже где-то в холодном подвале.
В голосе Гинтоки проскальзывают нотки сарказма:
— Эй-эй, Оогуши-кун, ты уверен, что это подходящее место для споров?
— А кто, по-твоему, виноват, что мы оказались в такой ситуации? — шипит замкомандующего в ответ. Удивительно, что от них не пасло теми помоями, что скинула женщина.
— Меня винить вздумал? Да я вообще-то об этом и думал, когда подходил к тебе!
— О том, чтобы остаться со мной связанным прочной целью где-то в подвале? — продолжает ехидничать Хиджиката.
— О том, что ты так беспечно стоишь в офицерской форме, а вдруг там засада какая! И посмотри, — он обводит взглядом помещение, отмечая, что хоть их и связали вокруг разных столбов напротив, но расстояние между их телами едва заметно, — я оказался прав! — горделиво заканчивает.
— Да ты! — хочется сказать что-то колкое, да вот только сил скандалить с этой тупой рожей уже нет. — Ты самый настоящий идиот, — в конце концов выдыхает Хиджиката, смирившись с их положением. Его куда больше волнует эта близость между их телами, когда они напротив друг друга и чужое дыхание столь же ощутимо, как и касание чужих коленей к собственным. К щекам приливает жар, и он пытается не акцентировать внимание на этом. Не хватало ещё перед этим ублюдком выдать свои искренние чувства.
— А чего это ты так отворачиваешься, а, Хиджиката-кун?
Чужая ухмылка раздражает, как будто бы эта белобрысая сволочь что-то знает.
— Не хочу пялиться на твою тупую рожу и глаза дохлой рыбы.
— Ооо, так ты обычно пялишься на мою тупую рожу? Не знал, не знал, Хиджиката-кун.
— Ты что, совсем глухой? Чем ты, блять, слушаешь? Я сказал: не хочу.
— Ну не знаю, не знаю, — хмыкает Гинтоки, — ты конечно хмуришься, отворачиваешься, да и свет здесь только с того маленького окошка, — луну не видно, но лунный свет попадает внутрь, освещая небольшое помещение. Сколько же времени они пробыли в отключке? И почему уже добрые минут двадцать, как они очнулись, к ним никто так и не пришёл? Уснули что ли? — Но твои зардевшиеся щёки видно даже отсюда.
И это была чистая правда.
— Не понимаю о чём ты, — одними губами шепчет зам.
— Ничего не хочешь мне сказать, Хиджиката-кун? Например… — небольшая пауза держит напряжение, возникшее не только между ними, но и в штанах у кое-кого. Гинтоки двигается ближе и шепчет в самое ушко: — Почему ты сбежал после нашего поцелуя?
— К-какого ещё п-поцелуя? Совсем ополоумел что ли, белобрысый?
— Ну как же, — тот не отодвигается ни на миллиметр, продолжая шептать в чужое ухо, прикусывает мочку и специально выдыхает, пуская табун мурашек, — тот, по пьяне. Поцелуй.
— Т-так вот именно, что по пьяне! — голос дрожит, и он сглатывает, не совсем понимания, как выбраться из этой ситуации. Скорее бы похитители показались!
— М-м, да? И это совсем ничего не значит?
Белый демон искуситель продолжает прикусывать чужую мочку, на этот раз забавляясь с ней и языком. Он ловит ушами чужой рваный выдох и довольный продолжает ещё усерднее тереться своим лицом о чужое.
— Что ты… — Хиджиката не успевает договорить, его прерывают тихим «тш-ш» и продолжают странную ласку, которая и не ласка вовсе, но внутри от неё трепещет, а член в штанах ощутимо твердеет. Чужой язык вылизывает мочку уха, хозяин юркого друга периодически вздыхает, томно шепчет всякие пошлости на ухо, добивая полицейского. — П-прекрати.
— Скажи мне, Хиджиката-кун, — ещё один ощутимый укус в мочку и тёплый выдох внутрь. — Ты думал о нашем поцелуе? Представлял его снова?
— Н-нет.
— Врать плохо, — Гин-сан ухмыляется, его это всё возбуждает не меньше, но сейчас он водит.
— С чего бы мне врать?
— С того, что у тебя голос дрожит? — насмехается игриво.
— Тебе кажется, — на этот раз в голосе не присутствовало ни капли дрожи, лишь сталь, присущая его хозяину.
Саката хмыкает. Ну уж нет. Ему никак нельзя допустить того, чтобы самообладание этого упёртого замкомандующего вернулось к нему. Иначе всё пропало.
Настроившись, он двигается к чужому телу настолько близко, насколько это возможно, не обращая внимания на лёгкий дискомфорт в руках от натирания верёвок. Пахом упирается в чужой, срывая приглушённый выдох, едва заметный, но в этой звенящей тишине слишком громкий. Непозволительно слабый. Пропитанный чужими искренними эмоциями, которые самурай не планирует упускать. Следя за чужой реакций, Гинтоки на пробу двигает тазом, соприкасаясь членом с чужим, ощущая как собственный дёргается от болезненного, но такого нужного трения.
— П-прекрати, — не смотря на слова, что-то в этот момент ломается внутри от желания почувствовать больше, соприкоснуться, коснуться всем естеством. Хиджиката вдруг ощущает себя слишком безвольным. Даже в тот день он не чувствовал себя так.
— Не могу, веришь? — хрипло смеётся Саката, продолжая тереться о чужое достоинство через одежду.
Хиджиката верит. Он тоже.
Тоже не может перестать поддаваться очарованию этого искушающего демона. Каждый раз когда они сталкиваются что-то происходит. Каждый раз это заставляет трепетать от предвкушения. Каждый раз, когда его спина виднеется в толпе, Хиджиката незаметно выдыхает и расслабляется, зная, что тыл прикрыт.
А что чувствует он?
Гинтоки резко прекращает свои действия, и, под удивлённый поплывший взгляд замкомандующего Шинсенгуми, опускает голову ниже, кряхтит, пытаясь чуть чуть развернутся, для более удобной позы. Наконец ему удаётся уложить голову достаточно низко между чужих разведённых ног.
Он хмыкает:
— Сам ведь меня приглашаешь.
— Я не!..
Договорить ему не дают зубы, внезапно оказавшиеся на его ширинке. Поддев замок, Гин изо всех сил стискивает зубы и тащит его вниз, освобождая. Затем он зубами неаккуратно приспускает форму полицейского, на штанах капли слюны, челюсть затекла, но результат достигнут.
На секунду мелькает мысль оставить нижнее бельё, смочить языком через ткань, но он тут же отбрасывает её. Хочется ощутить чужое возбуждение в собственном горле. Почувствовать насколько сильно он возбудился от его действий. Доказать ему, что это не просто порыв.
Предэякулят стекает с колом стоящего члена, на что Саката жадно облизывается. Желание почувствовать этот вкус на собственных губах почти сводит его с ума.
— Не пялься, — тихо-тихо просит Хиджиката, внутренне смирившись со всем происходящим, а внешне дёргая бёдрами, пытаясь то ли уйти от этого пристального взгляда, то ли поддаться вперёд к этим манящим губам, что не прекращают хищно облизываться.
— Не смей кончать, — только и отвечает Гин, тут же припадая губами к члену. Он ухмыляется, услышав несдержанный стон другого. Языком посасывает головку, кружа вокруг, специально дразнит, а наградой ему служат стоны, которые важный замкомандующего не в силах сдержать.
Руки связаны, а губы уже искусаны вовсю. А стоны всё рвутся. Мысли путаются, ощущение узости чужой глотки простреливает в пах, а в голове набатом «не смей кончать». Как? Как здесь не кончить? На остатках выдержки он цепляется за эту мысль и не позволяет себе лишнего, однако бёдра неконтролируемо трясутся, поднимаются вверх, хоть этого сделать и не выходит.
Йорозуя не прекращает испытывать. Он жадно прилипает к головке, посасывая уздечку, утробно урчит, пуская по чужому стволу мурашки и довольствуется чужими вздохами на грани слышимости, но в этой тишине — слишком громкими. Собственное возбуждение игнорируется и давит, его член наверняка уже истёк предэякулятом, испачкав бельё, но на это было плевать. Он делает вакуум, и тут же слышит в ответ громкий стон.
— Мнг… хв-ватит… прекрати, ах!.. — Хиджиката чувствует, как чужой влажный язык специально спускает слюни, чтобы насадиться глубже. Кружащие движения сводят с ума. Хиджиката смотрит вниз и дыхание спирает.
Весь вид того буквально кричал о том, насколько ему сложно. Волосы взмокли, поза очень неудобная, от чего у Йорозуи наверняка затекли ноги, спина, шея. И эти глаза. Блядски пошлые глаза, которые закатывались прямо сейчас от того, что он сосёт его член. Ну невозможная же картина! Он сглатывает, всеми силами пытаясь вспомнить что-то, что сейчас не даст ему позорно спустить в рот, не выдержав этой сладостной пытки.
Ему нельзя.
Не потому, что так сказал этот псих, а потому что… просто потому что нет!
Гинтоки тем временем сглотнул вязкую слюну, тем самым продвигая член чуть глубже, и радуясь тому, что у него не оказалось рвотного рефлекса. Он с упоением насаживался глубже, продолжая двигать головой, не обращая внимание на ноющую от непривычки челюсть и прострелившую боль в шее. Запах пота, вкус его семени, и несдержанные стоны — сводили с ума. Ради этого он был готов терпеть и терпеть эту неудобную позу, игнорировать собственный стояк и продолжать отсасывать. Нравится. Чертовски нравится. Он даже не представлял, что будет так наслаждаться отсасывая кому-то. Но вот он продолжает скользить языком, заглатывая по самое горло. То, как член заполнял его и как широко, до лёгкого дискомфорта, он открывал рот, чтобы обсосать чужой ствол, как тихо постанывал сам — восхитительно.
Хотелось большего. Хотелось докоснуться до чужого тела. Приласкать его. Обласкать языком всё.
— Хочу кончить, — донеслось сверху, больше похожее на мольбу, чем на факт.
Саката постарался хмыкнуть в ответ, но с членом в глотке этого сделать не представлялось возможности.
— Нет, — оторвавшись от вкусного блюда, проговорил он слегка хриплым голосом. Челюсть ныла.
— Пожалуйста, — взмолился Тоширо, — я очень хочу, пожалуйста.
Гинтоки проигнорировал его, вместо этого он придвинулся к уже обласканному уху, хрипло прошептав:
— Никакой выдержки, да? — в ответ сломленный истомой замкомандующего лишь шумно выдохнул, вскидывая бёдра ввысь. — Плохой самурай.
— Н-нет, — Хиджиката внезапно вздрогнул, как от удара. Тело прострельнуло волной удовольствия. Неужели он возбуждается от грязных разговорчиков из уст Йорозуи?
И тот, назло ему, прекрасно заметил его реакцию.
— Ты был таким вредным всё это время, — не прекращая пытку произносит. — Избегал меня, — прикусывает мочку уха, — игнорировал, — лижет, касаясь внутри, — и даже отрицал существование поцелуя.
— Мх! Н-нет, я… я… Йорозуя, а-пожалуйста. Я так хочу… Мнг… — туман в голове мешал сконцентрироваться на словах, в сознании отчего-то стучало это болезненное «плохой самурай», пульсацией отдавая в виски. Хотелось… так хотелось. — Кончить.
— Как же так, Хиджиката-кун? Такой доблестный полицейский, — поцелуй в шею, — и тебя так ломает. Так сильно хочется, да?
— Да, — выдохнул Хиджиката, не совсем понимания о чём его спрашивают. Болезненная пульсация не отпускала, он был на грани. Ещё чуть-чуть и он натурально захныкает, окончательно сломавшись под этим кучерявым демоном.
— А ведь в любой момент сюда могут зайти похитители, — Гинтоки и не намерен останавливаться, не смотря на то, что он тоже на грани. Довести другого хочется сильнее.
— Ч-что? — непонимающе шепчет Тоши, фоном улавливая что-то о похитителях. Сердце гулко бьётся в груди. Их могут увидеть? Это… щёки предательски алеют, а и без того сбившееся дыхание спирает ещё больше.
— Ооо? Что это? Ты возбудился ещё больше? — он ухмыляется. — Какой плохой полицейский, неужели ты представил как нас поймают за дрочкой? — выдох. — А ведь мы должны трястись от страха за наши жизни, но… — он делает паузу, вслушиваясь в чужое сбитое дыхание. Помутневшие глаза напротив раззадоривают лишь сильнее. — Вместо этого ты трясёшься от желания обкончаться.
— Н-нет… — скулит Тоширо.
— Ну же, скажи это.
Он лишь мотает головой.
— Скажи, как ты хочешь обкончаться от этих грязных разговоров. От того, насколько тебе стыдно, что тебя могут застать за таким или… — пауза нервирует, заставляет ёрзать и едва ли не хныкать от желания продлить эту грязную пытку. Он хочет слышать. Ещё! — Или тебя услышат.
— Д-да… — стонет во весь голос, кончая. Он будто спустил лишнее. Член наконец перестал болезненно пульсировать, а в голове приятно опутало, тело покрылось мурашками от лёгкого пообедавшего в по коже холодка, но всё это такие мелочи, по сравнению с тем, что он наконец кончил.
То, что Йорозуя тоже кончил, прямо вот так, в штаны, он не замечает.
***
— Йоу, — Сого проходит внутрь, и не без ехидства смотрит на двух идиотов, привязанных идиотов. — Вы что, даже не попытались выбраться сами? А если бы вас не искали? — Кому ты чешешь, — чуть зло выкрикивает Хиджиката, что совсем не в его духе. Окита хмурится, не понимая такого настроения, ведь он ещё ничего не успел сделать. Дана ситуацию не упрощает, лишь хмыкает, улыбаясь. «Что между ними произошло?», — думает Окита, пока освобождает их, перерезав плотные верёвки катаной, и, убрав ту в ножны, идёт обратно к двери. — Эти смельчаки уже направляются в участок, Хиджиката-сан. — Они у меня грязь с пола слизывать будут, — он зло шипит в ответ.***
— Большое вам спасибо! Это утро начиналось как обычно. Для похитителей. И для Шинсенгуми. Пока внезапно в здание не влетел Саката Гинтоки, накинувшись на несчастных с объятиями, притащив им рамён, и не забывая их благодарить. За что — никто так и не понял. Ведь сидящие перед ними настоящие террористы, даже не из Джош, а из какой-то неизвестной Эдо группировке, которые хотели убить замкомандующего Шинсенгуми и угрожать его жизнью всему штабу. Но Йорозуя отнекивается, не вдаваясь в подробности. А после, под всё те же ошарашенные взгляды полицейских, бежит в кабинет того самого замеомандюущего, запирая дверь на замок. «Интересно, а Чайна знает, что происходит?», — всё-таки думает Окита, проходя мимо чужого кабинета, вслушиваясь в глухие стоны. — «Надо бы наведаться к ней».
