Грех любви

      Праздник был в самом разгаре. Повсюду звенели громкие голоса горожан карнавальные маски всех форм и размеров мелькали перед глазами. Разноцветные флажные ленты и волчанки висели на каждом углу, от пёстрых цветов рябило в глаза. Люди веселились: пели, танцевали, смеялись, пили, наслаждаясь праздником, как и каждый год до этого.       А в центре площади, среди всеобщего веселья, сидел он, Клод Фролло на своём почётном месте, окруженный охраной. Его губы были недовольно сжаты в тонкую линию, а взгляд скользил по толпе. Он не просто не любил праздники — для него они были тяжким бременем, очередной сложной и утомительной задачей, которую нужно выполнить. «Праздность — это роскошь, которую могут позволить себе только те, кто действительно знает цену труду», — говорил он себе. Фролло был человеком действия, и праздники казались ему лишь пустышкой, отвлекающей от истинных дел. «Счастье не в том, чтобы быть на виду, а в том, чтобы видеть смысл в том, что ты делаешь», — думал он, наблюдая за толпой. Его взгляд был холодным и проницательным, он видел сквозь маски веселья и радости истинные мотивы каждого присутствующего, все они бездельники, плуты и воры, готовые поживиться сегодня здесь за чужой счёт.       В целом, это был обычный, ничем не примечательный праздник. Таким он и остался бы, если бы не попытка некоторых лиц устроить на центральной площади города саботаж. И кто? Цыганка. Символическое воплощение порока и безнравственности. Порождение разврата и богоотступничества.       Но не только пристальный взор судьи наблюдал за разверзшимся празднеством на площади пред Нотр-Дамом. С самого высокого места величественного здания, с колокольни, свесившись с перил, наблюдал за всем Квазимодо. И взгляд его был полон нетерпения, детского восторга и совсем уж простого желания оказаться там, среди пёстрой толпы. Стать для неё своим. Оказаться между нестройных рядов людей и тоже петь, танцевать, веселиться.       Квазимодо старался отгонять от себя эти мысли, гнал их прочь изо всех сил. Он пытался забыться в звоне колоколов — но песни и пляски были сильнее. Его приёмный отец — Клод Фроло — называл это бесовщиной. Квазимодо этого мнения не разделял. Не в те минуты, когда праздник был так близок.       Взгляд звонаря нет-нет, а падал в сторону лестницы. Всего пара минут, и он окажется внизу, вместе с людьми. Сможет стать частью народных гуляний, вылезет из каменной клетки собора. И пусть бы святые смотрели ему в спину с укором — пусть! — нет Ада хуже, чем жизнь Квазимодо.       Многолетние зароки и поучения хозяина, словно каменная плита личного склепа, удерживали его в плену самобичевания. Но неясное желание ощутить себя не просто дополнением, а живым существом наконец-то пробило трещину в этой стене. И вот его истинное «я», освободившись, подобно птице, вырвавшейся из клетки, обретает свободу.       Он больше не мог жить в изоляции, прячась за колоннами собора и наблюдая за жизнью со стороны. Его существование было пропитано болью и унижением. Уродство, которое он носил, было не просто изъяном. Это было клеймо, которое люди не могли понять. Всю жизнь он терпел, стараясь скрыться от людского взора. Но больше не мог.       Квазимодо сам не заметил, как ноги понесли его вниз. Тёмный коридор лестницы вёл к выходу, туда, где ярко горел дневной свет. Тот день в Париже выдался жарким, почти душным.       Чтобы уродливый горб не стал объектом внимания толпы, что любила Квазимодо — но любила только как городскую легенду — звонарь накинул на себя чёрный плащ. И даже так он привлекал внимание: среди яркой толпы только он и Клод Фролло было облачены в тёмное.       Квазимодо шёл к сцене, оставляя безопасные стены собора позади.       И если бы Фролло, поглощенный танцем, на мгновение оторвал взгляд от манящих движений, он бы сразу заметил знакомую фигуру горбуна в пестрой толпе. Но происходящее на сцене было слишком искушающим. Перед ним танцевала не просто женщина — это был сам дьявол в женском облике. Она искушала, соблазняла, заставляя мысли Фролло сбиться с праведного пути и устремиться к греховным плотским желаниям.       Её вызывающее поведение было поистине впечатляющим. Она с дерзкой грацией взошла на его кресло, будто это было её законное право, и, расположившись на подлокотнике, демонстративно обвила его шею шёлковым платком, а потом сбежала обратно на сцену, словно ничто не бывало.       Для Эсмеральды этот жест был лишь способом высмеять судью. Она видела в нём возможность унизить и подчинить, не осознавая масштабов эмоциональной бури, которую вызовет. Однако для него это стало открытием. Ласковые руки, нежные движения, завораживающая текстура чёрных, как смоль, волос — всё это пробудило в нём чувства, которые он не мог ведать ранее, и это странное тепло, что от каждого её взгляда разливалось внизу живота, заставляя голову кружиться, а разум блуждать в мире похоти и разврата, который он так презирал.       Взгляд Квазимодо теперь тоже принадлежал лишь одной Эсмеральде. Почти каждый человек на площади смотрел на цыганку. Это было почти колдовством. Квазимодо готов был поверить в это и только величественный Нотр-Дам вселял уверенность в том, что Господь не позволит твориться дьявольским делам прямо перед его взором.       Горбун часто видел Эсмеральду перед собором — и просто на улицах города. Она выделялась среди обычных горожан; выделялась и из своих собратьев. Было ли дело в этой магической красоте? Или завлекающих танцах? Или весёлом пении чарующего голоса?.. Квазимодо не знал ответа.       Не знал, но продолжал, как зачарованный, приближаться к цыганке, задевая стоящих рядом людей. Те что-то шипели ему вслед, но, замечая пугающий вид человека под плащом, поспешно замолкали. В толпе прошёлся быстро шёпот. Квазимодо не обратил на него внимания, стремясь приблизиться к чужой красоте ещё чуть сильнее.       Клепон, лидер цыганской общины, поднял голос, его слова разнеслись над площадью, заглушая гомон толпы. Он объявил о начале соревнования, но Квазимодо, поглощенный своими мыслями, едва услышал его.       Вокруг него бушевал хаос: люди толкались, смеялись, кричали, и в этом водовороте Квазимодо не смог заметить, как оказался у самого края сцены, голова кружилась от вихря голосов окутавших его, всё пошло не так как он хотел, и сейчас самое главное убраться от сюда, пока Фролло не заметил его.       В одно мгновение он почувствовал легкое прикосновение к своей мантии. Первоначальный импульс был отвергнуть незнакомца, но, подняв взгляд, он столкнулся с двумя яркими нефритовыми глазами. Это была она — Эсмеральда, юная цыганка, чьи танцы и песни наполняли улицы Парижа. Она стояла перед ним, протягивая руки, и ее голос, нежный и чарующий, звал его присоединиться к ней. Он не мог противиться этому зову, перед этой девушкой, укравшей его сердце и поселившейся в самых потаённых уголках сознания, ставшей воплощением его заветных мечтаний и идеалов.       Первым, что почувствовал Квазимодо, был запах. Клод Фролло всегда говорил, что все цыгане — это мерзкий, немытый народец, попеременно болеющий всеми недугами грешной земли. Но от Эсмеральды вовсе не пахло нечистотами, как почти от каждого горожанина Парижа. От неё веяло чем-то тёплым, и, к удивлению горбуна, ладаном.       Но проникнуться этим ароматом не удалось. Кто-то резко сорвал капюшон с обезображенной головы, и Квазимодо услышал испуганных вздох людей. Настрой толпы изменился в один миг, но звонарь внимал лишь двум парам глаз: глаз Эсмеральды и Клода Фролло.       Стыд и страх быстро затопили душу. Квазимодо попытался накинуть плащ обратно, но кто-то из цыган вовсе вырвал ткань из ослабевших рук.       Паника охватила толпу, превратив людей в злобных существ из рассказов Фролло. Отовсюду звучали гневные возгласы, оскорбления и проклятия. Одни видели в незнакомце демона, другие начали кричать, что перед ними проклятие всего человеческого рода. Их лица, искажённые ужасом, навсегда отпечатались в его памяти. Но самым отвратительным было наблюдать, как Эсмеральда, не ожидавшая увидеть столь уродливое лицо под капюшоном, отпрянула от него, словно от огня. И только один человек продолжал сверлить его разочарованным взглядом. Квазимодо не мог видеть лица приёмного отца, но нутром ощущал всю гамму эмоций, которые тот испытывал.       Ситуацию спас Клопен, который выступил перед собравшимися на площади, призывая к спокойствию. Квазимодо, охваченный стыдом и отчаянием, закрыл лицо руками. В это время цыган пытался вразумить толпу, напоминая о празднике и конкурсе, где должны быть выбрано самое уродливое лицо.       Звонарь пытался абстрагироваться от притихшей толпы, погрузиться в свои мысли и, возможно, даже покинуть сцену., но он почувствовал, как кто-то осторожно подошёл к нему, а затем мягким и заботливым движением разжал его собственные руки.       На Квазимодо смотрела она. Эсмеральда. Даже произнести её имя в собственных мыслях было трудностью. Будто это было богохульством: не должен такой урод, как Квазимодо, думать о чужой красоте.       И не должна Эсмеральда так нежно прикасаться к нему, закрывая его. Казалось, что даже испепеляющий взгляд Фролло перестал так сильно давить. Квазимодо смог едва распрямиться — ровно столько, сколько позволил горб.       — Прости, я, — Квазимодо говорил тихо, сбиваясь, — мне лучше уйти…       — Прошу, останься, — прошептала она, её голос, был слаще песен сотни ары проникал в самую глубину души, обещая безопасность и тепло. — Не стоит так тревожиться, мы не причиним тебе вреда.       Она вскинула руки к небесам и громко воскликнула: «Мы искали короля этого года! Вот он!» Первые пару секунд стояла воистину гробовая тишина, а потом толпа взорвалась овациями. Волна аплодисментов, восторженный свист и радостные крики взмыли в воздух. Музыка вновь наполнила улицу. В этот момент его провозгласили королём в день дураков.       Квазимодо никогда не был в центре внимания больше, чем сейчас. Настрой толпы изменился: теперь в их взглядах читалось болезненное веселье и радость. Страх от этих эмоций схлынул быстро: на замену ему пришла радость.       Даже почерневшие от гнева глаза Клода Фролло не смущали Квазимодо. Не тогда, когда его, пусть и на недолгие минуты, полюбили. Особенно тогда, когда рядом стоит ангелоподобный человек в облике юной цыганки.       Фролло не мог поверить своим глазам: его воспитанник, Квазимодо, дерзнул нарушить самый строгий из запретов. Много лет он вдалбливал в голову несчастного горбуна, что тот не должен покидать стен собора, не должен показываться людям и уж тем паче выходить на городскую площадь, где его увидит народ.       Нет, столь дерзкое поведение он ему не простит. Квазимодо должен усвоить, что нельзя идти наперекор воле министра. И кажется, народ был абсолютно солидарен с его точкой зрения. Стоило проклятой дьяволице скрыться с людских глаз, как один из охранников бросил в «короля» помидор.       Человеческие умы подобны рекам, легко меняющим своё русло под влиянием новых течений и сейчас Клод вновь убедился в этом. Толпа разразилась презрительным хохотом, и с наслаждением осыпала Квазимодо язвительными оскорблениями, словно стая голодных стервятников, ждущих падали. В воздухе витали гнилые слова, смешанные с комьями грязи, которые летели в его сторону. Фролло не мог не заметить, как символично это выглядело: один мусор бросал свой мусор в другого, создавая вместе мрачную симфонию унижения.       Душу Квазимодо в момент затопило нечто чёрное, тёмное, злое. Дьявольское. Виной ли тому была обида из-за ухода Эсмеральды, что скрылась где-то вдали, мелькнув на прощание пёстрой цыганской одеждой между нестройных рядов горожан? Или виной тому были те самые люди, что вновь гнали его, насмехались над ним, презрели его?..       За толстыми стенами векового собора было легко скрыть свой уродливый лик. Просто было смотреть на людей сверху вниз, не опасаясь их необоснованного гнева. Но здесь, среди них всех, под уничтожающим взглядом глаз Клода Фролло, Квазимодо ощутил себя в окружении врагов. Или бесов, желающих сорвать его кожу с уродливого тела.       Квазимодо, прикрыв лицо непропорционально большими руками, побежал вперёд, к Нотр-Даму. Он столкнулся с парой человек и те отпрянули от него. Мякоть помидора неприятно липла и смахнуть её никак не получалось. Горбун бежал, а вслед ему звучал дружный смех.       Он спотыкался, ноги словно сговорились против него: они подкашивались, заплетались друг с другом, как живые, и каждый шаг давался с трудом. Чужие голоса оглушали, как набат, разрывая сознание. Они звучали в его голове, не давая ни секунды покоя, проникая в сознание и оставляя за собой хаос и боль.       Ему не было спасения. Охранники преградили путь к собору, не оставляя ни шанса укрыться в его святых стенах. Горбуна начали грубо подталкивать обратно в толпу, и он возблагодарил судьбу за то, что Эсмеральда не стала свидетельницей этого позора. Ополчившиеся парижане забрасывали его грязью, унижая перед всем честным людом, а затем накинули на шею верёвки, словно на животное, предназначенное для убоя. Он ощущал себя не человеком, а скотом, который ведут на заклание ради потехи праздной толпы.       Квазимодо был селён. Намного сильнее любого человека, но даже он не мог вырваться из пут. Верёвка впилась в кожу шеи, сбивая дыхание, ослабляя. Горбун чувствовал, что вот-вот погибнет, сгинет: умрёт задушенный прямо под порогом Нотр-Дама. Это будто была казнь, как и сотни других казней, что проводились на этой площади. Сжигание, повешенье, отрубание головы — всё было. И даже больше.       — Оставьте меня! — голос, что был более похож на рык, сорвался. Квазимодо дёрнуло ещё раз, и говорить стало совсем уж сложно. — Отец, помоги…       Но Клод Фролло остался беспристрастен к чужой мольбе.       Он с презрением наблюдал, как его пасынка уводили вглубь, словно дикого зверя в клетку. Квазимодо действительно напоминал зверя — его злобные рычания и сильные рывки были тому подтверждением. За долгие годы он не смог укротить это «чудовище». И если Квазимодо решил выйти на улицу, то, возможно, люди, которых он так боготворил и с которыми мечтал быть единым, смогут научить тому, с чем он не справился.       И сколько бы Квазимодо ни просил, ни молил о помощи, Фролло оставался всё столь же беспристрастен. Бог ему судья, но он не собирался вмешиваться в жестокие игры народа. Это послужит горбуну хорошим напутствием на будущее, во избежание подобных инцидентов.       Его это даже забавляло. Хищная усмешка скользнула по морщинистому лицу. То, как бедный звонарь с отчаянием искал помощи у тех, кто лишь насмехался над ним, не могло не вызвать злорадного удовлетворения. И кто знает, сколько бы еще длились страдания этого непокорного, если бы снова не появилась цыганка, что стремительно ворвалась на импровизированную сцену, где разыгрывалась эта жестокая игра.       Возвращение Эсмеральды было подобно пришествию Христа для Квазимодо. В один миг — невероятно быстрый — стало тише, светлее, спокойнее. Одним лишь своим появлением Эсмеральда вернула самообладание горбуну. Он умолк, перестал вырываться. Сморгнул с век остатки тухлых лимонов.       Эсмеральда вернулась — и вернулась не издеваться вместе с толпой, а встать ей наперекор. Закрыть своим точёным телом ужасного урода Квазимодо, спасти его от злых глаз Фролло.       Гул толпы в один миг стих, все взгляды были направлены лишь на её точёную фигуру. Она шла неспешно, словно крадясь. Боялась испугать несчастного звонаря ещё больше. Но Квазимодо не мог вынести её взгляда. Он отворачивался не из страха перед ней, а из глубокого отвращения к самому себе. Как мог он позволить ей увидеть его таким? Как мог он позволить ей прикоснуться к такому чудовищу? Её присутствие было подобно свету, пробивающемуся к нему на помощь, и это было невыносимо.       — Мне очень жаль, — с горечью произнесла она, и эти слова, полные искреннего сожаления, звучали для него как тихая молитва. Эсмеральда бережно провела платком по его лицу, стирая грязь. — Так не должно было случиться…       Квазимодо не мог вспомнить, когда чужие прикосновения вызывали у него такое мощное и глубокое чувство тепла и умиротворения. Это было нечто абсолютно новое, незнакомое, но невероятно желанное.       Но, как и любой рай, эта идиллия не могла длиться вечно. Строгий голос судьи ворвался в его мысли, разрушая хрупкое ощущение счастья и возвращая к жестокой реальности.       — Эй ты, цыганка! — голос Фролло прогремел, как раскат грома, заставив Эсмеральду вздрогнуть. Она медленно повернулась к нему, но с места не сдвинулась. Его взгляд, полный холодной ярости, пронзал её насквозь. — Немедленно слезай оттуда!       Эсмеральда на миг замерла, а после поднялась в полный рост. Квазимодо невольно потянулся вслед за ней, желая остаться в её обществе чуть дольше: дольше ощущать этот невероятный запах женского тела, чувствовать её безраздельное внимание на себе. Ещё чуть-чуть!..       Но было уже поздно. Ситуация не располагала, а толпа застыла в ожидании невероятного представления. Никакой Пир Дураков не смог бы с ним сравниться. Да и где это видано, что главный судья Парижа спорит с безродной цыганкой из-за уродца-звонаря?.. Сомнений не было: завтра Париж будет смаковать каждое слово этой склоки, каждый лишний взгляд. Но это будет завтра.       — Не надо, прошу, — тихо промолвил Квазимодо, стараясь вразумить Эсмеральду. Горбун как никто другой знал яростный нрав своего господина. Клод Фролло не простит дерзость. И, что куда хуже, он убьёт за неё. Или прикажет пытаться в Дворце Правосудия, в его застенках. — Он опасен.       Но Эсмеральда не внимала тихим доводам разума. Под белой нежной кожей, в самом сердце, билась жажда справедливости. И это не могло не вызвать восхищения Квазимодо.       — Ваша честь, я уйду как только освобожу этого несчастного. — Её голос, закалённый годами, звучал твёрдо, не дрогнув ни от предостережения Квазимодо, ни от зловещего взора судьи.       Кровь Фролло кипела в венах, царапая изнутри. Холодная ярость захлестывала его сознание, но не могла полностью затуманить разум. С презрением и ненавистью он наблюдал, как цыганка с нежностью касалась звонаря. В её глазах, глубоких и бездонных, светились искренняя забота и теплота. Но самое мучительное чувство, словно ядовитый змей, обвивало его сердце — зависть. Он видел, как Эсмеральда, с высокомерием королевы, смотрела на Клода, словно на ничтожного крестьянина, недостойного даже её презрения. И зрелище это было, сравни пламени, что его пожирает.       Блеск кинжала в руках юной девы возник внезапно. Цыганка стремительно перерезала кинжалом оковы, безжалостно впивавшиеся в плоть Квазимодо и оставлявшие на его коже багровые следы.       Когда верёвки опали наземь, Квазимодо вздохнул полной грудью. Он почти не чувствовал боль, что причинили ему люди; но он ощущал страх за Эсмеральду. Теперь только за неё: одного взгляда в сторону Клода Фролло хватало, чтобы понять: всё плохо. Очень плохо.       — Спасибо, — и всё же, Квазимодо не мог не склонить голову в скромной благодарности. Горбун хотел сказать больше — многим больше — но был не в силах. Не сейчас, когда любопытный люд ловит каждое слово.       Стража всполошилась. Каждый из них ожидал приказа судьи — а то, что он поступит, никто и не сомневался.       — Мерзкая тварь, — процедил Фролло сквозь стиснутые зубы. Его терпение истощилось под натиском дерзости цыганки. В его душе уже зародилось твёрдое решение: пощады не будет.       Цыганка должна предстать пред законом и быть наказана. Судья не мог допустить, чтобы правопорядок был пошатнут и закон оказался бессилен перед лицом народного гнева. Наказание одного человека должно стать назиданием для всех, кто помыслит посягнуть на закон и порядок, дабы явить неотвратимость кары и торжество правосудия.       — Вы глумитесь над этим несчастным, так же как над детьми цыганского табора. Вы называете себя законом, но проявляете жестокость к тем, кто вопиет о вашей защите. Разве это справедливость?       — Замолчи, ничтожество!       Отступить назад не представлялось возможным, и это особенно остро ощущал молчаливый Квазимодо, чьи глаза, полные тревоги и сочувствия, следили за ней со спины.       В ярких лучах солнца бронзовая кожа Эсмеральды приобретала отлив невиданного цвета. Её глаза — зелёные — как у ведьмы! — сверкали и неясно, что было тому виной: свет или праведный гнев.       Тепло разлилось в груди Квазимодо. Ещё никто и никогда не защищал его с такой самоотверженностью и пылом. Разве что приёмный отец… Но Клод Фролло делал это холодно, цинично. Никогда в его взгляде не было и грамма тепла, направленного на своего приёмного сына.       — Стража, — верховный судья цедил каждое слово, но звучал чудовищно громко, — схватить цыганку и кинуть в застенки!       Самое страшное случилось. Квазимодо испугался, но далеко не за себя: ему всё равно было, что сделает с ним Клод. Но Эсмеральда… В пыточной каждого ждал Ад на земле.       Когда раскатистый голос эхом разнесся над площадью, из-за углов и зданий начали вырисовываться фигуры вооружённых людей в массивных доспехах. Их лица скрывали шлемы с забралами, а в глубине глаз горел холодный огонь, свидетельствующий о жестокости и безразличии. Стража, окружавшая своего господина, была столь же безжалостной и бесчеловечной, как и он сам. Этот мрачный конвой внушал трепет и ужас каждому, кто осмеливался бросить на них взгляд.       Фролло ожидал увидеть в чужом взгляде трепет и ужас, но вместо этого его встретили глаза Эсмеральды, в которых горела мрачная решимость, смешанная с безмятежной уверенностью.       — Беги! — Квазимодо кинулся вперёд, желая закрыть своим телом Эсмеральду. Пусть солдаты схватят и покарают его, пусть! Главное, что она будет жива. Пусть и не в Париже — нет, в Париже теперь точно жизни ей не будет.       Но Эсмеральда не испугалась и в помощи не нуждалась. Про себя цыганка считала солдафонов, размышляя над планом дерзкого побега с площади.       А Клод ликовал. Народ, словно заворожённый, расступался перед его стражей, в глазах людей читался животный страх. Он чувствовал, как напряжение в воздухе становится осязаемым, как люди боятся поднять взгляд. Но больше всего его радовала гримаса ужаса на лице приёмного сына. Его уродливая физиономия искажалась от страха, и Клод наслаждался каждой её деталью, каждым судорожным движением. Ему доставляло извращённое наслаждение лицезреть трепет.       Единственное, что омрачало сладость торжества, было лицо Эсмеральды. Она стояла среди людей, возвышаясь над толпой, словно богиня. Её изящество и уверенность в себе контрастировали с общей паникой. Её наигранное спокойствие, её игра бровями, её высокомерие — всё это казалось ему насмешкой над его триумфом.       Но едва миновал миг, как всё изменилось до неузнаваемости. В мгновение ока странный дым окутал пространство, где недавно стояла цыганка, а её фигура растворилась в воздухе, оставив лишь призрачные следы. Стражники отпрянули от сцены, как от прокажённой, а толпа разразилась испуганными возгласами, перемешанными с недоумением и ахами.       — Это колдовство! — голос Фролло, прежде холодный и суровый, теперь звучал изумлённо и почти потрясённо. Он впился мёртвой хваткой в перегородку перед собой, мечтая, чтобы на её месте оказалась тоненькая шея той грешницы, которую он с такой страстью искал среди людского моря.       Квазимодо не мог не согласиться с Фролло. Действительно, колдовство! Вот она — Эсмеральда — ещё жалкий миг назад стояла близ горбуна, и он даже мог слышать её невероятный аромат, что так отличался от зловония парижских улиц, и… И вот её нет.       Но ушлая цыганка не скрылась с площади: она оказалась на другом краю, с усмешкой наблюдая за лицом верховного судьи. Квазимодо почти сразу нашёл цыганку взглядом.       — Кажется, мы короновали не того дурака! — её голос прозвучал громогласно, но всё также чарующе. — Вот он, настоящий Король Дураков, — и бросила в сторону Фролло шутовскую шляпу.       Фролло взревел, лицо его исказилось в ужасной гримасе ярости. Зубы стиснулись с такою силою, что казалось, они вот-вот раскрошатся, а из груди вырвался хриплый, волчий рык. Толпа, мгновение назад охваченная напряжённой тишиною, взорвалась насмешливым смехом, направленным не на осуждённую, а на судью.       — Скорее! Чего вы медлите? Немедленно схватить обоих! — выходка цыганки стала последней каплей в чаше терпения его светлости, переполнив её до краёв. Гнев Фролло, словно лавина, обрушился на окружающих, требуя неотвратимого возмездия.        Эсмеральда понимала, что, быть может, преступила черту дозволенного. Но это была лишь малая часть. Пределы разумного давно были попраны представителями власти и знати, и бесчинства беззакония не прекратятся, пока кто-то не встанет на защиту притеснённых и обездоленных. Она знала, каково это — испытывать на себе исполненные ненависти и презрения взоры лишь оттого, что на её народ наложили клеймо кочевников-разбойников и еретиков-простецов.       Она не могла не признать справедливость последнего утверждения, наблюдая за тем, как судья буквально закипает от гнева. Это зрелище невольно вызывало у неё улыбку. Она всегда знала, что однажды её действия приведут к подобной реакции, и это не было неожиданностью. Однако её сердце согревала мысль о том, что, возможно, после этого дня люди начнут задумываться. Пусть даже и ненадолго, пусть даже и вскользь, но их сознание затронет тень её поступка. Может быть, когда-нибудь это зерно сомнения прорастёт и даст свои плоды.       Квазимодо не удивлён: ярость Фролло, как проказа, как пожар, перекидывается и на него. Часть стражи, что не последовала за Эсмеральдой, направилась к звонарю. Но если на девушку они шли решительно, то на горбуна с нескрываемым страхом. Одна ладонь Квазимодо была побольше некоторых голов, да и силы ему было не занимать.       — В собор! — Квазимодо кричит Эсмеральде, зазывая в единственное место, где можно просить убежища. Где власть Фролло уступает власти Господа. Ныне во всём Париже более не было места, где можно было бы скрыться и не бояться, что через пару минут окажешься запытан.       Отбросив от себя пару смелых стражников, Квазимодо прорывается к стенам Нотр-Дама. Толпа сама расходится в стороны, позволяя звонарю добежать до дверей. Невольно Квазимодо выискивает в толпе яркие одеяния цыганки, надеясь, что его крик был услышан.       И, кажется, святые вняли его мольбам. Цыганка мчалась к нему сквозь людскую толпу, как вихрь, рассекая её, словно острый нож — мягкое масло. Она ловко скользила меж людьми, проворно увертываясь от стражников.       Её сердце билось, как птица в клетке, в такт шагов, а ноги несли её всё быстрее. Ещё немного, и она ступит на священные ступени собора, где найдёт убежище от гнева судьи. Там она сможет молить о защите у святого отца. Он всегда давал кров нуждающимся. И сейчас поможет. Она лишь должна успеть добежать, иначе всё будет потеряно.       Квазимодо придерживает дверь и захлопывает её ровно в тот момент, когда цыганка вбегает внутрь. Сердце бьётся в груди, подобно подстреленной птице, но горбун заставляет себя успокоиться. Клод Фролло не рискнёт арестовывать из прямо перед лицом Господа.       Возможно, не рискнёт.       Квазимодо больше не был уверен в благоразумии приёмного отца. Тот и раньше ненавидел цыган, но сегодня будто что-то изменилось в его душе, стало черствее.       — Здесь есть кельи. Тут можно… Жить, — Квазимодо говорит почти шёпотом, почти благоговейно. Впервые за всё время он понимает: они оказались взаперти, но вместе. Радоваться этому нельзя, но человек ни в силах бороться с собственными демонами. А Квазимодо — это человек.       — Да, спасибо, — выдохнула Эсмеральда, её голос дрожал, как лист на ветру. Она пыталась унять сбившееся дыхание, но сердце стучало, словно молот в кузнице.       Её ноги, привыкшие к вечному танцу, почти не знали усталости, но в груди будто лежал холодный камень. Она устало побрела вглубь собора, где массивные колонны, словно древние стражи, возносились к высокому потолку. Мозаичный пол, уложенный в шахматном порядке, ловил тусклый свет витражей, играя с тенями.       — Красиво, не правда ли? — Голос юноши эхом разнёсся по безмолвной церкви, ударяясь о шершавые каменные стены и возвращаясь назад. Он стоял неподвижно, держась на почтительном расстоянии от девушки, боялся снова потерять её из виду. Звонарь не решался сделать шаг вперёд, балансируя между осторожностью и неутолимой жаждой быть ближе, вдохнуть её запах и ощутить тепло женского тела.       — Красиво, — согласно кивнула Эсмеральда. За свою жизнь она не так часто встречала красивые сооружения, сделанные человеческими руками. Цыгане были кочевниками, что любому городу — или самому высокому замку — предпочитала обыкновенную степь или лес. Там было свободнее, дышалось полной грудью. — Жаль, что это отныне наша тюрьма.       Квазимодо кивнул, но не сказал, что Собор был доя него тюрьмой долгие годы жизни. Он свыкся с этим, нашёл в древних стенах не заточение, но защиту. Так ему говорили горгульи и Клод Фролло. Может быть, все они лгали.       Вдруг двери Нотр-Дама отворились и в зал вошла стража, впереди которой жеманно вышагивал Фролло. Было видно, что вперёд его вёл гнев, а страх гнева божьего исчез. Был ли он когда-нибудь вообще?       По зале разнеслись глухие шаги, эхом отражаясь от высоких стен. Небольшая армия вооружённых людей, держа на прицеле двух «преступников», двигалась вперёд, словно карающий ангел. Впереди конвоя стоял мрачный, как сама смерть, судья.       Квазимодо, не теряя ни мгновения, закрыл своим телом застывшую в страхе Эсмеральду, оберегая её от неминуемой беды. В его очах уверенность сплеталась с животным страхом. Желание защитить боролось с искушением пасть на колени, испросить прощения и молить о помиловании, хотя он и знал, что после сего деяния прощения ему не снискать вовек.       — Схватить смутьянов, — голос Фролло был лаконичен и суров, как закалённая сталь. Лишь едва заметная усмешка, игравшая на его морщинистом лице, выдавала триумфальное ликование, предвкушающее очередную победу. — Вы сами загнали себя в западню, не осознавая последствий своих действий.       — Фролло, ты не притронешься к ним, — голос священника раздался откуда-то сзади — а через миг и всюду — после чего престарелый мужчина в белой рясе с красным поясом выступил вперёд. Архидьякона не смущал острый как сотня ножей взгляд Клода Фролло. — Не бойтесь, — слуга Господа опустил руку на плечо Эсмеральды, но взгляд его задел и Квазимодо, — судья Фролло давно научился уважать Церковь и слово нашего Бога. Не так ли, судья Фролло?       Лицо Клода стало пурпурным. В потёмках, в неверном свете свечей, увидеть это было трудно, но Квазимодо заметил. Статуи святых, казалось, посмотрели на открывшуюся им картину осудительно. Горбун ещё ниже склонил голову.       — Тогда, думаю, нам стоит уйти, — до сего момента молчавший капитан Феб подал голос. Звучал он тихо, не так, как всегда, — судья Фролло?       Но с губ судьи не слетело ни единого шёпота, он лишь сверлил взглядом двух преступников и священника, который дерзновенно вознамерился вновь идти против его воли. Зубы его сжались до боли, самодовольный вид цыганки, успевшей укрыться за спинами защитников, резал по самолюбию. В душе она смеялась над ним. Сперва обольстила, а затем ускользнула, это было в духе этих прискорбных. Он уверен в том, что всё это было её коварным планом.       Постояв пару минут в тягостном безмолвии, Фролло резко махнул рукой, давая немой приказ солдатам удалиться. Святыня мгновенно опустела, и Клод, ощущая на спине тревожный взгляд, также пошёл прочь из этого места. Ему не требовалось оборачиваться, чтобы распознать его обладателя — этот взгляд был ему слишком хорошо знаком, он ощущал его слишком часто.       Из всей группы солдат остался только капитан. Его тяжёлый взгляд сперва задержался на стройной шеренге гвардейцев, а затем устремился к виновникам сегодняшнего хаоса. Первым, что привлекло его внимание, было выражение понурого лица цыганки, стоявшей на почтительном расстоянии. Она с недоверием и опаской изучала его военную экипировку, уделяя особое внимание ножнам, из которых угрожающе выглядывал острый меч. Капитан хотел подойти к ней, чтобы убедиться, что всё в порядке, хотя и подозревал, что она может не подпустить к себе солдата.       — Он у вас всегда такой сноб? — невесело посмеялся Феб, его сарказм, однако, не нашел отклика у присутствующих. — Прошу прощения, я лишь хотел… — договорить ему не дала несуразная фигура, возникшая прямо на его пути. Она сверлила его злобным взглядом, полным затаенной агрессии и презрения.       — Ваши извинения подобны праху, мы не нуждаемся в них, — презрительно бросил Квазимодо, его голос был холоден, как зимний ветер. — Особенно от псов Клода Фролло. — В его речи прослеживалась предупреждение или даже угроза. Хоть звонарь и был обделен ростом, но сил оттолкнуть нежелательного гостя у него хватало с лихвой.       Капитан пытался возразить, но цепкие длани настойчиво подталкивали его к выходу, изгоняя из пристанища. Эсмеральда осталась среди горделивых изваяний, чей безмолвный вид утешал и давал невесомое чувство защищённости.       — Ваши извинения подобны праху, мы не нуждаемся в них, — презрительно бросил Квазимодо, его голос был холоден, как зимний ветер. — Особенно от псов Клода Фролло, чьи деяния обречены на вечное осуждение. — В его речи прослеживалась предупреждение или даже угроза. Хоть звонарь и был обделен ростом, но сил оттолкнуть нежелательного гостя у него хватало с лихвой.       Капитан пытался возразить, но цепкие длани настойчиво подталкивали его к выходу, изгоняя из пристанища. Эсмеральда в осталась одна среди горделивых изваяний, чей безмолвный вид утешал и давал невесомое чувство защищённости. Только седой священник остался рядом с ней, ободряюще положив руку на её плечо.       — Дитя мое, не терзай свой разум чужими ошибками. Здесь ты найдёшь убежище и покой. Я уверен, что Квазимодо будет рад показать тебе собор изнутри.       Эсмеральда молча кивнула, одарив его благодарной улыбкой. Вскоре раздался голос упомянутого звонаря, который неуклюже, но уверенно направлялся к ним.       — Можешь в этом не сомневаться. Ни Фролло, ни уж тем более его псы-стражники не побеспокоят тебя.       «Я не позволю».       Хотел бы он это сказать, но не смел.       — Благодарю.       Она вновь улыбалась, улыбалась той самой благосклонной улыбкой, с которой встретила его в первый раз. Это было чем-то сродни увидеть Вифлеемскую икону. Что-то неестественное, непривычное, но такое тёплое.       — Тебе здесь понравится, я тебе всё покажу, идём! — Квазимодо, чуть подпрыгивая, повёл гостью куда-то вглубь Собора, почти не смотря на покрытые паутиной проходы, следя лишь за тем, чтобы милая Эсмеральда не оступилась ненароком.       Он корил себя за свои чувства, проклинал свою слабость, но всё равно был рад. Рад тому, что всё вышло именно так. Он с упоением наблюдал за ней, за тем, как она, непривычная к темноте, спотыкалась и, не находя опоры, хваталась за его руку. Он знал, что Фролло позаботится об охране собора, и теперь цыганка была вынуждена оставаться рядом с ним, проводить с ним время.       Эта мысль грела одинокую душу.       — Ты здесь живёшь?       — Сколько себя помню, — горбун пожал несуразным плечами. — Когда я был ещё младенец, все, даже моя мать бросили меня из-за уродства, понимаешь, дитя дьявола и всё такое. — он говорил эти слова так буднично, словно это само собой разумеющееся. — Клод был единственным, кто не отвернулся. Он увидел во мне человека, а не чудовище. Он приютил меня, назвал своим сыном, вырастил как родного. Но люди… люди никогда не примут такого, как я. Поэтому Клод спрятал меня здесь, в стенах этого собора. Здесь я в безопасности, здесь я могу быть собой.       Эсмеральда промолчала, с восхищением и любопытством рассматривая массивные колокола, что возвышались над ней, смотря на неё сверху вниз.       — Запереть — это не то же самое, что защитить, — она отвела взгляд с чугунных изваяний, посмотрела на горбуна с жалостью, с которой смотрит лекарь на тяжело больных. — Ты же милый и добрый, мне ли не знать, каково это — быть отвергнутой, но это не повод самолично заковывать себя в цепи самобичевания.       — Ты видела, что они сделали со мной! — он не хотел срываться на крик, это вышло случайно, как форма самозащиты. — Люди ужасны, они никогда не примут меня, и сегодняшний день открыл мне на это глаза.       — И я тоже?       — Нет! Что ты? — в миг он стушевался. — Конечно нет. Ты милая и добрая и вообще…       — И цыганка.       Её слова хлестали, как удары бича. Она действительно была цыганкой, но не той, какими он их себе представлял по рассказам Фролло. Её образ оказался совершенно иным, разрушая все стереотипы, что он успел сформировать.       — Разве можно всю жизнь провести под замком, в одиночестве?       — Я не один, — та радость с которой Квазимодо возразил удивляла, ещё больше удивлял тот факт, что он жил здесь не один. Он шагнул вглубь комнаты, которая больше походила на чердак, совершенно не предназначенный для проживания. Однако его это, кажется, нисколько не смущало. — Познакомься, это мои самые близкие друзья!       Эсмеральда стояла не шевелясь, как статуя, подобно тем, на которые сейчас был устремлён её взор, и с недоверием наблюдая, как новый друг ласково показывает руками на каменные горгульи, попутно ведя с ними диалог.       — Виктор — скромный, но глубокий философ. Он любит тишину и размышления. Хьюго, напротив, неутомимый болтун. Его речи могут сбить с толку и отвлечь от важных мыслей. И наша мудрая и благородная Лаверн, старшая среди нас, подобна матери, дарующей нам свет и знания.       Он говорил о камнях так, будто они были живыми существами, обладали собственным сознанием и могли взаимодействовать с ним. Эсмеральда заметила, как он время от времени обращался к ним, словно «представлял» их друг другу, отвечая на вопросы, которые слышны только его ушам. Это казалось… необычным, нет, скорее странным и выходящим за рамки привычного восприятия. Однако она решила не акцентировать на этом внимание, сохраняя деликатный баланс.       Она не дерзнула произнести вслух свои мысли. Его разум, словно хрупкий сосуд, не выдерживал изоляции и сурового воспитания, и его воображаемые друзья, которые могли вести диалог только с ним, тому подтверждение. Горгульи были единственными существами, способными разделить его одиночество и, возможно, дать ему хотя бы иллюзию понимания.       Да, сейчас действительно лучше промолчать.       — А ещё, здесь открывается отличный вид на город и жителей. О, тебе понравится…       И тут глаз её метнулся к большому столу, который она ранее упустила из виду.       — Что это? — голос стал тихим, осторожным, по обеспокоенным глазам звонаря можно было понять сразу, что её находка вызывало у него неловкость, смущение. — Всё это ты сделал?       Эсмеральда подошла ближе, всматриваясь в маленькие деревянные фигурки, коими была усыпана вся поверхность стола. Здесь разместилась бо́льшая часть площади и то, что за её пределами, маленькие человечки в пёстрых одеяниях очень уж напоминали ей жителей Парижа.       — Ну да, сам, — С уст Квазимодо слетел неловкий смешок.       — Если бы только я так умела, — Она мечтательно прикрыла глаза, — Ты потрясающий человек Квазимодо. Но я никак не могу взять в толк, как можно всю жизнь провести на чердаке… в уединении гаргуль разумеется.       — Здесь не только горгульи. Ещё есть колокола, хочешь взглянуть и на них тоже?       Со стороны Квазимодо его слова звучали обыденно и привычно, но для Эсмеральды они были чуждыми и болезненными. Она старалась не показывать этого, выдавливая из себя дружелюбную улыбку и машинально кивая, но внутри всё кипело от непонимания и горечи.       — Почту за честь.       Они поднялись на самый верхний этаж, залитый золотым светом. Эсмеральда шла осторожно, её шаги были неуверенными, а пол казался зыбким и ненадёжным. Квазимодо, напротив, двигался легко и быстро. Он ловко перескакивал с одной балки на другую, словно паук, и легко взбирался по верёвкам, чтобы быть ближе к колокольням.       Эсмеральда не могла не поразиться его мастерством и силой. Не хотела бы она иметь у себя такого врага.       Цыганка шагала неспешно, не внимая именам колоколов, коими их наградил звонарь. Более всего её привлекал яркий свет, с трудом пробивающийся сквозь многочисленные щели собора. Они влекли её, звали с собой туда, где чувствуется запах пыли, где ветер щекочет лицо, туда, где её ждёт свобода.       — Ты им приглянулась. — Грубый голос эхом разнёсся по чердаку, когда Эсмеральда зашла под тень самого большого колокола. — Хочешь посмотреть ещё? Самое лучшее я оставил напоследок.       — Конечно. — она мягко улыбнулась идя вслед за Квазимодо, что успел взобраться по лестнице на самую крышу. Куда так яростно манил её свет.       — Осторожнее, — прошептал горбун, подавая руку и слегка притягивая Эсмеральду к себе. Его прикосновение было властным, он мягко вёл её вверх, к величественным куполам собора.       Никогда прежде глаза Эсмеральды не удостаивались столь захватывающего зрелища. Она стояла на вершине холма, созерцая закат, когда последние лучи солнца нежно скользили по земле. Париж уже погрузился в тишину: горожане разошлись, оставив лишь стражников и нищих, которые, казалось, не замечали этой красоты, поглощённые своими повседневными заботами.       — Наверное даже у самого короля Франции нет такого вида. — Цыганка мягко чуть облокотилась на перила, чуть прижимаясь плечом к плечу с горбунов.       Квазимодо был счастлив. Эсмеральда, его обожаемая Эсмеральда, наконец-то была рядом с ним, разделяя этот момент. Она стояла так близко, что он мог ощутить тепло и мягкость женского тела. Он смотрел на неё с благоговением, впитывая каждую деталь её лица, каждый изгиб фигуры. Квазимодо чувствовал, что весь мир вокруг замер, и только они вдвоём существовали в этом мгновении. Он мог бы стоять так вечно, наслаждаясь её присутствием, её близостью. Это было похоже на сон, на сказку, которую он не смел даже представить.       Жаль, что его сказка не может длится вечно. — Я бы очень хотела остаться здесь навсегда. Жаль, что не получится.       Слова словно раскололи его мир на две части, оставив зияющую пропасть, в которой его ждали только одиночество, боль и бесконечные терзания совести.       Нет, он не мог допустить этого.       Не хотел снова утонуть в бездне.       — Зачем тебе уходить? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё кипело. — Ты можешь остаться здесь. Это теперь и твоё убежище тоже. — Нет. Нет. Нет. Нет! Она не может просто взять и уйти, она не может бросить его.       — Я не могу, — тихий, почти извиняющийся ответ. — Цыгане не могут жить в неволе — это часть нашей природы. Свобода для нас — не просто право, а жизненная необходимость. Неволя же убивает нашу душу, лишает радости и смысла существования. Только в свободе мы можем быть.       — Даже если так, весь периметр собора окружён стражниками Фролло. Они сторожат его днём и ночью. Ты не сможешь проскочить мимо них.       Квазимодо, конечно, упустил тот момент, что собор был напичкан тайными ходами, которые могли бы стать их спасением. Он мог бы и сам сыграть роль освободителя. Лишь одного он не мог: отпустить странное, болезненное желание, которое терзало его изнутри. Это желание было связано с ней.       — Неужели отсюда нет выхода?- голос стал звучать совсем обречённо.       Эсмеральда металась, мысленно подбирая подходы. Стражники не могли забаррикадировать абсолютно все выходы — это было очевидно. Должна быть лазейка, тайный путь, о котором знает только тот, кто знает этот собор как свои пять пальцев. Квазимодо. Если кто-то и мог подсказать ей, то только он. Но одного взгляда на понурого горбуна хватило, чтобы понять: он не сможет ей помочь.       — Должен же быть хоть какой-то выход, не может быть, чтобы его не существовало. — На какой-то момент, совсем мимолётное мгновение Эсмеральда пожалела, что ввязалась во всё это, но быстро отвела эти мысли в сторону. Стража не может вечно сидеть под дверьми собора, рано или поздно, кто-то да должен пропустить пост, позволить ей улизнуть. А пока…       — Похоже, придётся какое-то время укрываться в соборе. И знаешь, — цыганка слегка смягчилась, но не смирилась, а решила подождать подходящего момента для освобождения, — я рада, что проведу это время с таким другом, как ты.       И всё-таки Квазимодо был счастлив, несмотря на то, что ему приходилось прибегать ко лжи. Разве ложь во благо можно считать преступлением? Конечно же, нет, если она позволяет продлить мгновения счастья.

***

      Эсмеральда старалась привыкнуть, правда. Но не смогла, она не могла принять своё «убежище» которое с каждым новым днём всё больше напоминало клетку, а она на заключённого, что вынужден сидеть в оковах и лишь мечтать о том, чтобы выйти на свободу.       Вот что действительно было невыносимо, так это видеть улыбающегося Квазимодо, который, казалось, расцветал на глазах. Его улыбка была настолько искренней, что вызывала у нее отторжение. Она старалась не думать об этом, отгоняя жуткие мысли, и сосредоточиться на делах.       Дел здесь было действительно много. Огромное сооружение нуждалось в тщательной уборке, и она с радостью погружалась в работу, чтобы отвлечься. Старенький архидьякон был ей благодарен за помощь, хотя иногда она замечала его косой взгляд, устремленный на звонаря. Она пыталась не обращать на это внимания, но каждый раз, когда Квазимодо улыбался, ее охватывало странное чувство тревоги.       И как оказалось не безосновательно…       — Странно всё ещё видеть тебя здесь, — поймав на себе взор цыганки, исполненный недоумения, архидьякон замешкался, более точно подбирая слова, — только не подумай, помощь твоя для меня бесценна, да и Квазимодо воспрянул духом в последнее время. Ты же ныне подобна плакучей иве, что, казалось бы, цветёт и радует взор, но ветви её склонились долу, как в скорби. Ты выглядишь столь же удручённой, как и она.       — Спасибо вам за тёплые слова. Ныне мне никак не сбежать из собора, здесь прекрасно, но величественные стены давят. Я ничего не могу с этим поделать.       — Понимаю, дитя, но именно это и странно, разве Квазимодо не рассказал тебе? — по непонимающему виду смуглава лица цыганки он понял: нет, не сказал. — Если пройти по левому крылу, там в полу рядом со стеной будет небольшая щель, которая ведёт в катакомбы. Через них можно…       Священник осёкся и замолчал, не договорив фразу. Он вдруг осознал, что сказал слишком много. Эсмеральда, стоявшая перед ним, удивлённо подняла брови. Из-за спины цыганки на него смотрел Квазимодо. Его глаза горели яростью, как два раскалённых угля.       — Боюсь, этот проход давно заброшен, — раздался тихий голос. Появление Квазимодо было бы неожиданным, если бы Эсмеральда не чувствовала его пронизывающий взгляд всё это время. Она подавила желание отпрянуть, сейчас он казался ей угрозой. Интуитивно, но почему-то именно так. Но не смотря на это, она всё-таки развернулась встречаясь с ним лицом к лицу. — И все выходы сейчас под наблюдением. Сомневаюсь, что Клод пропустил бы его.       — Наверное ты прав— архидьякон прокашлялся, быстро переключив внимание на новых прихожан, и так же быстро скрылся с глаз, теряясь а толпе.       — ты же понимаешь, что если этот выход можно было использовать для побега, я бы тебе о нём рассказал, ведь так? — Метла что до этого до треска сжимала цыганка, упала на пол с глазом звуком. Эсмеральда проглотила режущий горло ком и с трудом кивнула. — Я бы не стал скрывать от тебя такое, зная, как сильно ты хочешь выпорхнуть из этого собора. Мы же друзья, я бы низа что так не поступил с тобой.       Квазимодо медленно нагнулся, стараясь не издавать ни звука, и поднял метёлку, которая лежала у его ног. Его пальцы, покрытые мозолями, крепко обхватили деревянную ручку, и он протянул метёлку Эсмеральде, не отводя взгляда. Его глаза внимательно изучали её лицо.       Эсмеральда взяла метёлку, стараясь игнорировать подбежавшие по спине мурашки. Она подняла взгляд, пытаясь найти в его лице хоть намёк на искренность.       — Ты веришь мне? — его голос был тихим, в нём звучала настойчивость.       Эсмеральда глубоко вздохнула, она знала, что должна ответить, но слова застревали у неё в горле. Стены «убежища» давят на неё.       — Конечно, — наконец произнесла она, стараясь, чтобы её голос звучал уверенно. Она выдавила из себя что-то похожее на улыбку.— Не беспокойся, я всё понимаю. Я останусь здесь до тех пор, пока не будет безопасно. Собор стал для меня не просто убежищем, но и местом, где я чувствую себя в безопасности и гармонии.       Квазимодо с тихой улыбкой принял сии слова. Эсмеральда же смогла перевести дух только тогда, когда его извилистая фигура исчезла из виду.       Да, собор стал для неё убежищем. Теперь ей оставалось лишь убедить в этом и саму себя.

***

      А ведь всё шло так хорошо, словно по сценарию, время пройдёт, Эсмеральда научиться здесь жить, начнёт получать удовольствие от пребывания здесь. Он же научился. Зачем? Зачем этому старику нужно было открывать свой рот? Да, возможно Эсме сейчас возможно некомфортно, но зато она в безопасности, вдали от Фролло и его цепных псов.       Сколько прошло времени с токо, как она поселилась здесь? Неделя? Две? Квазимодо потерял счет дней. Сейчас это было не так важно — важно лишь то, что его икона, на которую он непрестанно молится, рядом. Она всегда вблизи, он может с ней разговаривать, любоваться ею, а как мило она улыбается во сне, даже не подозревая о том, что за стеной её комнаты он наблюдает за ней, радуясь возможности хоть ненадолго приблизиться к её светлому образу.       Неоднократно он затаивал дыхание, когда их разделяла лишь хлипенькая стена. От одного вида на полуобнажённое тело ему становилось трудно дышать. Сперва он просто наблюдал, подавлял свое желание и продолжал смотреть, с каждым разом все более внимательно изучая каждую деталь. Потом, с каждым таким разом, он становился смелее. Приятно было даже просто наблюдать, и мечтать как они становятся все ближе и ближе, как их тела соприкасаются. Он представлял, как их руки касаются друг друга, как они нежно обнимаются и целуются.       С каждым днем он становился все ближе к срыву, хотелось наконец прикоснуться к себе, ощутить эту приятную волну тепла, которая пробегала по всему телу. Он представлял, как их объятия становятся все крепче, как они сливаются в единое целое. Эти фантазии были для него не просто способом расслабиться, но и способом почувствовать себя живым и настоящим.       О боги, как же было приятно, когда его рука скользнула под ремень, оттянула ткань и наконец прикоснулась к плоти. Это было именно то, чего он так долго ждал, что так долго скрывал от самого себя.       Он почти не осуждал архидьякона за его неуместную симпатию к цыганке. Его стремление помочь было очевидным, но разве не то же самое делает и Квазимодо?       Прежде он считал свои поступки ошибочными, но то было в прошлом, до того как его дух оказался сломлен под чарами цыганки. Именно поэтому теперь он уверенно продвигается по левому крылу к хлипкой двери, держа в мускулистой руке огромный замок, который кажется почти невесомым в его ладони.       Вот только весь его решительный порыв вмиг растаял, стоило узреть проворную тень впереди. Квазимодо замедлился, а затем спускался по лестнице, словно угорелый, дабы не упустить из виду пурпурную юбку. Он не мог заблуждаться, ни с кем иным не мог её перепутать, слишком ярко она врезалась в его разум.       — Что ты делаешь? — Квазимодо старался говорить спокойно, хоть нутро кипела предательским огнём.       Эсмеральда замерла, комок страха застрял в где-то в лёгких не позволяя дышать. От чего-то тихий голос сзади казался ей оглушающе громким.       — Я хочу уйти, — тихий голос Эсмеральды дрожал, словно она боялась, что её услышат. — Я больше так не могу! — голос сорвался на крик.       Эсмеральда сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Она повернулась к человеку, который когда-то был для неё другом. Но теперь она видела в нём лишь надзирателя, человека, который держал её в этом месте, лишил её свободы и надежды.       — Я задыхаюсь здесь, — её слова были полны отчаяния. — Разве не видно? Каждый день, каждый час я чувствую, как воздух становится всё тяжелее, как стены давят на меня. Когда я в последний раз выходила за стены этого проклятого собора? Когда я видела солнце, чувствовала ветер на своём лице? — её голос перешёл в крик, в котором звучала не только боль, но и гнев.       Она не заметила, как фигура, что стояла в тени, начала медленно приближаться к ней. Её шаги были тяжёлыми, словно он нёс на себе груз вины или страха. Эсмеральда замолчала, когда почувствовала, как кто-то положил руку ей на плечо.       — Ты знал, — её голос дрожал. — Ты знал, что я хочу уйти, но ничего не сделал. Почему? Почему ты мне не сказал о том, что выход есть? Почему ты позволил мне остаться здесь, в этой клетке? — слова эхом отражались от холодных камней.       — Я делал всё это лишь для твоей безопасности!       — Лож! — цыганка с силой скинула чужую руку со своего плеча — ты всё это делаешь лишь для себя одного! Думаешь я не вижу? Что я слепа?       — О чём ты? — Терпение Квазимодо держалось лишь на тоненькой стране самообладания, но ей богу, ещё не ного, и она порвётся.       — Я всё прекрасно понимаю, — Эсмеральда медленно выдохнула, стараясь подобрать нужные слова. — Ты одинок, тебе хочется, чтобы кто-то был рядом, ты жаждешь любви и ласки. Я вижу, как тебе тяжело, как ты отчаянно пытаешься заполнить пустоту внутри себя. Но, несмотря на всё это, я не могу остаться с тобой.       Она замолчала, но лишь для того, чтобы набрать побольше воздуха, которого ей так не хватало.       — Я понимаю, что я первая девушка, с которой ты мог позволить себе столь близкий контакт, — продолжила она, стараясь говорить мягко, но твёрдо. — Твои чувства ко мне… Они действительно сильны, я это вижу. Но, к сожалению, они выходят за рамки того, что я могу себе позволить.       Эсмеральда сделала паузу, ожидая, что он скажет что-то в ответ, но он молчал, лишь смотрел на неё, не отводя глаз.       — Нельзя добиться любви другого, удерживая его подле себя, — наконец продолжила она, её голос стал чуть твёрже. — Любовь — это нечто большее, чем просто близость и тепло. Это свобода, это доверие, это готовность отпустить, если другой человек не чувствует того же.       Эсмеральда вздохнула.       — Я не могу быть с тобой, потому что не могу дать тебе то, что ты хочешь. Но я надеюсь, что ты сможешь найти ту, кто сможет.       С этими словами Эсмеральда развернулась, чтобы пойти прочь. Но не сделала она и шагу, как руку вновь обожгло хватом.       Квазимодо хрипло выдохнул, его голос звучал как скрежет металла:       — Ты не покинешь собор — произнёс он, и сразу стиснул её хрупкую руку с железной хваткой. — Ты останешься со мной.       Его тёмные глаза сверкнули, последнюю фразу он буквально выплюнул ей в лицо:       — Я покажу тебе, способен ли я добиться того, чего желаю, или нет.

***

      Лунный свет, едва пробиваясь сквозь прорехи в ткани, изъеденной молью. Большинство погружено в сон, лишь немногие бодрствуют, предпочитая тишину и покой. Однако в часовне парижского собора о покое можно было лишь мечтать.       Квазимодо извинялся, просил прощение, в те редкие минуты, когда отдышка позволяла это. Хоть и понимал, никакими извинениями нельзя исправить то, как грубо он сейчас вторгался в тело Эсмеральды.       Это было неправильно, аморально и незаконно. Тем более для Квазимодо. Убогий телом и терзаемый душой не должен был и помыслить о подобном. Но его морали оказались бессильны перед безудержным влечением, не тогда, когда под ним трепыхалась юная цыганка. Было видно, как она мучилась от боли, но звонарь предпочитал думать, что эта боль норма, ведь первый раз всегда для девушек болезненный. А судя по количеству крови на простыни, он у неё был первым. Это не могло не радовать его я, его внутренних демонов, что ликовали в душе.       «Прости. Прости. Прости. Прости. Прости»       Мантра которую он неустанно повторял.       Голос Эсмеральды, сперва громкий со временем затих в непристойных хлюпаньях и невнятном бормотании Квазимодо. Она пыталась кричать, звала на помощь, но её слова тонули в гнетущей тишине, нарушаемой лишь глухими звуками. Эсмеральда проклинала всё: свою глупость, наивность, доверчивость. Себя за то, что не смогла распознать его истинные намерения, за то, что не почувствовала опасности. Квазимодо за его жестокость, за его извращённую любовь, за то, что он сделал с её телом и душой. Она проклинала тот день, когда впервые увидела его на площади, когда решила вступиться за этого несчастного изгоя. Этот день стал для неё роковым.       Теперь она действительно стала пленницей. Пленницей его извращённой фантазии, его уродливой страсти. Эсмеральда чувствовала, как её сердце разрывается от ненависти, а половые губы от боли. Она никогда не сможет забыть этот кошмар. Было противно чувствовать, как в неподготовленные тело вторгаются с особым остервенением, словно изголодавшийся зверь, впиваясь в её уже истерзанные губы. Было противно ощущать, его дыхание на шее и ключицах, тошнотворно осязать его мокрые поцелуи.       Мысли её спутались, когда ощутила новый толчок, опаляющий всё изнутри. Это чувство стало почти невыносимым, и Эсмеральда воззвала ко всем богам, коим когда-либо молилась. Она вспоминала из имена, просила помочь. Но ответа не было. Квазимодо ускорил свой ритм, она изо всех сил старалась удержаться на краю бездны, дабы не пасть в беспамятство от терзающей её боли. Время словно остановилось, но, наконец, он замер, прильнув головой к её груди тяжело дыша.       — Прости, — едва слышно выдохнул Квазимодо, впервые за долгое время осмелившись поднять взгляд на её лицо. Оно было опухшим от слёз, но не утратило своей неземной красоты, словно даже страдания не смогли стереть её божественную суть.       Эсмеральда отвернулась от мучителя, не удостоив его даже взглядом, и продолжала беззвучно плакать, уткнувшись в подушку.       Она не простит.       Никогда.       Ни за что.