Decadentia

Пушкин — это воплощение фейерверка, взрывающегося тогда, когда эмоции начинают переполнять его, а желание поспорить, огрызнуться в ответ зудеть под кожей до красных пятен, волдырей. И он взрывается, жидкими, плавающими по небу зелёными и красными звездами, даже если опасно. Даже если случится дуэль. Даже если этим он подпишет себе смертный приговор. Пушкин никогда не сможет стерпеть или промолчать на оскорбление человека и упустить возможность вызвать у него злость, всепоглощающую ярость, истерический припадок; потому что по натуре мужчина бывает по-настоящему жесток, когда дело доходит до мести или несправедливости. Он старается изо всех сил резануть по сердцу больнее.. и проследить за чужой реакцией, за секундным замешательством и в конце-концов пламенем обиды, вспыхнувшем в глазах: всё же от всей этой сцены можно было вполне себе получить не только садистическое удовольствие, но и эстетическое, не зря же Пушкин поэт, а не портной. Творец русской литературы. «.. Мне помнится, я тогда его помиловал, и, думаю, этого будет довольно». Встретившись же с Николаем Павловичем в живую, Пушкин понял, что он другой. Что с ним будет по-другому. Пушкин понял, что буйному ветру в глазах новоизбранного императора так просто не подняться: их коричневая радужка безбожно крепка и не хочет покрываться трещинами от обычных колкостей. Нет. Эти глаза спокойны и жутки и вселяют напряжение и неуверенность в самого Александра, заставляют ощущать глухую ярость, боль за друга и бессилие от неимения возможности выплеснуть те. А особенно на виски давила атмосфера небольшого помещения, наполненного дорогими подушками, столом с закусками и алкоголем, рядом же стояли и свечи, а в углу сидела маленькая обезьяна со светлой шерсткой и глядела на него с некоторым высокомерием. Все здесь практически кричало об этом. И он не выдерживает, разворачивается, снова стремительно направляясь на выход из царского шатра с намерением, действительно, уйти, покинуть этот фестиваль и вместе с ним злосчастный Петербург и вернуться в Царское село, но за сантиметры до неизбежного вдруг останавливается. Пушкин понимает, что не уйдет, не получив ничего, ведь никогда не сдается. Он не слабак, который бросает дело на середине только из-за того, что оно слишком непосильно или кусается. Он не такой. И, отчетливо чувствуя спиной чужой тяжелый взгляд, мужчина медленно поворачивается в его сторону: Николай сидел все в той же позе на своем дорого украшенном ложе и только тонкие брови, удивлённо вскинувшиеся, выдавали его некоторое любопытство от изменений в координатах направления движений Пушкина. — Что-то забыли? — Александр Сергеевич щурится и цедит: — Да, сказать, что вам ваша власть свободы дороже. — Николай тихо, едва слышно вздохнул и поднес бокал шампанского к губам, чтобы глотнуть; для Александра же это послужило призывом к продолжению своих слов: — Вы обещали вернуть бунтовщика Пущина из ссылки и не сделали этого. — Я говорил лишь о том, что рассмотрю его дело, не путайте факты, господин литератор. Но если вы продолжите в том же духе, то и это решение будет пересмотрено.. — Пушкин видел, как императорские губы, некогда расплывшиеся в кривой улыбке, сомкнулись в прямую линию: по льду царапнули ногтями. — Далеко не в лучшую сторону для Пущина. — Тогда вы не сдержите свое слово.. А как можно мнить себя императором, если обманываешь подданных? — Николай резко сверкнул глазами, и в один момент Александру показалось, что он набросится на него и вопьется зубами в шею, чтобы оторвать несколько кусочков красного бархата, а затем подпишет приказ и Ивана повешают, схоронив рядом, но ничего из этого не случилось. Император просто замер и молча смотрел на него, сжав полупустой фужер в руке: это заставило Пушкина ощутить свободу, распалиться пуще прежнего и сделать несколько шагов навстречу, перешагивая игрушечные рельсы с миниатюрной моделью позолоченного поезда, катающегося по тем. — Как можно мнить себя императором, когда боишься настолько, что отправляешь их же умирать на север, Николай Павлович? Александр смолк, глядя в чужие медовые глаза и в уме отсчитывая неумолимые секунды до неизбежного: 1... 5.... 8... 10... Николай молча привстал, чтобы с грохотом поставить стакан на небольшой столик и чуть ли не вскочить с насиженного места, от чего Александр неосознанно затаил дыхание, слегка поднимая голову. — Да.. Язык у вас очень длинный. Мне кажется, стоит его подрезать вместе с голосовыми связками, чтобы вы могли исполнять только приказы и молча писать то, что позволяет цензура и то, что действительно нужно сейчас всему государству. — Николай гневно шептал Пушкину тираду, которую последний впервые не пытался как-то прервать, а наоборот заинтересованно слушал, особо не вникая в смысл слов, а скорее запечатляя в памяти портрет, состоящий из чужих чувств и эмоций. Император пытался сохранять спокойствие, держаться, но его глаза, эти обманчиво теплые глаза кипели от вспышки злости, а из губ вырывалось практически рычание зверя, которого долгое время дразнили и в конце-концов вывели из себя. —.. Совсем из ума выжили. — Пушкин расплылся в несдержанной улыбке, искренне наслаждаясь полученным результатом: Николай, мгновенно заметивший это, сжал губы, слегка наклоняясь вперед, чтобы ядовито спросить: — Я сказал что-то смешное, господин литератор? — Вовсе нет. Просто я, признаться, не думал, что вас, такого сдержанного и холодного, строгого, будет настолько легко разозлить. — Романов совсем невесело засмеялся, одним ртом, до сих пор пронизывая Пушкина злым и отнюдь теперь не пустым взглядом, чтобы затем ответить уже прежним тоном: — О, вам очень повезло, что сегодня я в хорошем расположении духа и наказания вы не получите. С..— Александр не дал ему договорить и, схватив за волосы, притянул к себе, дабы было удобнее поцеловать этот чертовски раздражающий рот. Он и сам до конца не понимал, зачем так поступил — поддался безумно глупому желанию, но пути назад уже нет. Тем более, если это предоставляло возможность узреть реакцию Николая в полной мере, смутить его, он не собирался отступать: Пушкин не испытывал глубоких чувств к нему, ярость, обида на границе с восхищением — да, но любовью такую смесь назвать довольно сложно, язык не поворачивается. Мужчине просто понравилось открывать подобно следователю новые стороны личности Романова, скрытые от посторонних глаз: это походило на поджигание фитиля от фейерверка. Да и не только ему. Им обоим это нравилось, и им обоим стало до жути интересно узнать то, насколько далеко каждый из них сможет зайти, переступить себя и гордость. Пушкину не приходилось раньше целоваться с мужчинами, а потому текстура николаевского рта все равно отличалась от женского. Более грубоватый. Ошеломленно распахнув свои глаза, он издал тихое мычание и дернулся, чтобы отстраниться, но Александр удержал его на месте, зарываясь в золотистые кудри пальцами, и прикусил нижнюю губу, оттягивая. А голубые глаза мужчина не закрывал, внимательно наблюдая за изменениями на чужом лице: радужка коричневых глаз потемнела от злости и.. желания. О. Этого Пушкин и ждал. Он ощутил, как его рот медленно приоткрылся, и, не теряя времени, проник в тот языком, голодно вылизывая и посасывая чужой. Николай, сам того не осознавая, уже потерял одну треть контроля, и сей факт опьянял Пушкина сильнее, чем шампанское или самое крепкое вино. Он осторожно отпустил мужчину, переместив свои руки на сильную талию, скрытую за холодными доспехами. Николай же положил свои ему на плечи, затем мягко поднялся на шею и слегка сжал ее: Пушкин слабо ухмыльнулся от собственной догадки. — Я бы мог заставить забыть вас о понятии власти на несколько добрых часов, ваше величество.. — Прошептал мужчина ему в губы, когда отстранился, чтобы мазнуть языком по мраморной скуле и, прижавшись сильнее, потереться коленом между длинных красивых ног. Пожалуй, ради того, чтобы увидеть, как те покрываются крупной дрожью от очередного оргазма, он бы отдал все свои накопленные деньги и снова ушел в долги. —.. Точнее, je l'aurais baisé. Николай прерывисто выдохнул и царапнул шею Пушкина ногтями, сжав сильнее, от чего тот с наслаждением прикрыл глаза. Как же было прекрасно осознавать то, что они сейчас вымещают всю злость и похоть на друг-друге. — Вы, кажется, снова забываетесь, камер-юнкер. — Александр не слабо укусил кожу на щеке, заставляя Николая удивлённо и болезненно зашипеть, а после самодовольно усмехнуться. — Не один я, Николай Павлович. — На этот раз Романов поцеловал его сам, причем так страстно, будто готовился к этому шагу всю жизнь: наполовину восстановившееся дыхание, снова участилось, по их подбородкам потекла слюна, а помещение наполнилось чавкающими звуками — градус возбуждения стремительно возрастал. — Вы должны меня вроде бы ненавидеть, Пушкин. — Он тяжело выдохнул, глядя в небесного цвета глаза, что сейчас покрылись туманом. — А я думал, вы покроете меня благим матом и вышвырните отсюда. — Александр провел по собственным губам языком и накрыл чужие руки своими, слегка царапая ногтями, когда те передавили артерию. — Признаться, и в правду хотелось, — всего на мгновение в коричневых глазах блеснул опасный огонь и пальцы сжались сильнее, заставляя Пушкина приоткрыть рот и слегка напрячься. — Но всё-таки передумал. — Вспомнили о своей светлой стороне? Решили стать милосердным? — Отнюдь нет. Задуши я вас здесь и сейчас, вы стали бы мучеником. — Пушкин покрылся мурашками, когда пальцы постучали по его коже, и невольно прижался ещё ближе к другому телу. —.. А я, следовательно, тираном. Ступайте. На этот раз я вас прощаю. — Договорив с леденящим спокойствием, Николай отпустил Пушкина и сделал шаг назад, отворачиваясь. Мужчина же, недолго глядя на его спину, молча и медленно вышел из шатра, снова попадая в праздник. — Вы всё-таки подумайте насчет Пущина. Снаружи, на улице был словно другой мир, на несколько тонов светлее и живее, что Пушкин сейчас не особо замечал, погрузившись в свои раздумья о их диалоге, о Николае Павловиче. Этот царишка не дает ему покоя даже в мыслях.. И какого черта Пушкин ему вообще потакает и пляшет под украшенную двуглавыми орлами дудку? Кулаки поэта непроизвольно сжались, и он раздраженно швырнул фужер на землю, ускорив шаг. Кажется, его переиграли, но Пушкин не был собой, если бы не имел запасного плана и туза в рукаве. Вызов брошен, пари будет выиграно если не сегодня, то скоро. Он это сделает. Пушкин не видел, как из царского шатра выскользнула следом и еще одна тень, блестя доспехами в свете ночи, и рассматривая сквозь стекло стакана чужую уже маленькую фигуру, ее владелец сделал глоток, медленно улыбаясь и щурясь. Удачной вам игры, Александр Сергеевич Пушкин.