Such a good boy!

*** Кабинет мэрии пустует. Пустует и особняк без своего хозяина, совсем потерянный и мигающий единственным окном – из комнаты прислуги. Лимузин тоскливо ждёт в гараже. Ни один президентский номер не занят ни в одном из отелей города. Освальд Кобблпот испарился из Готэма, с ним исчез и его помощник – Эдвард Нигма. Далеко за пределами проклятого города, во много-много миль по трассе, пока осиротевший народ ждёт свою «сильную руку» домой, на берегу озера, в густой тени деревьев, притулился деревянный домик на три с половиной комнаты. Только ночные совы, да кукушки могут знать, краем глаза пролетая мимо полузашторенных окон, какая острая жизнь пульсирует за этими деревянными стенами тихой ночью. Пламя в камине лижет аккуратно наколотую древесину, позволяя не уводить внимание на подкормку очага в ближайший час. Всё устроено так, чтобы ничто не отвлекало Освальда от триумфа своей власти. Всё устроено так, чтобы Эдвард ни секунды не думал ни о чём, кроме Освальда. Он прижат к стене, слегка прохладной, что чувствуется через ткань рубашки, но всё ещё может смотреть сверху-вниз, несмотря на то, что руками уже пользоваться не может. Запрещено. Разбросанная колода карт лежит на столе, но на этот беспорядок не падает взгляд внимательных карих глаз. Он сейчас полностью поглощён иным зрелищем.  Рукава белой рубашки закатаны, собраны в гармошку у локтей. Глаза-хамелеоны колют холодной сталью, скрадывающей возбуждение тревогой. Запах дурманит не меньше этого взгляда. Трость неприятно упирается в кадык, Освальд прижимает её к глотке Эдварда, так, словно желает задушить. Дышать действительно становится труднее, перед глазами вспыхивают красные пятна, но в реальность возвращает вкрадчивый шёпот и лёгкий поцелуй в основание челюсти. - Будешь сегодня хорошим мальчиком? Эдвард думает пару секунд и медленно кивает. Было бы нечестно ответить по-другому. И дело даже не в том, что подвести Освальда для него – смерти подобно. Было бы нечестно перед собой продолжать отворачиваться от того, что ему нужно. Но по старой привычке хочется немного поартачиться. И оба соврут, если скажут, что это не добавляет перчинки происходящему. Дышать становится легче, когда трость перестаёт больно давить на кадык. Освальд улыбается ему одними глазами так пронзительно, что следующие слова кажутся почти лаской, как одобрительное почёсывание по загривку. - Умница. Встань на колени. Эдвард ради приличия шипит и дёргает головой, скаля зубы. Кисти связаны за спиной так, что не пошевелиться, не выдернуть и не повалить наглого Короля на пол. Хотя он и сам согласился на эту игру, точнее, за него решил жребий, внутри пламенеет желание вырваться и грубо перехватить инициативу. Эго страдает, когда разум плавится от желания продолжать. Освальд знает всё о его желаниях, поэтому надёжно зафиксировал руки, убрал потенциально опасные предметы, какими мог бы воспользоваться Эдвард, чтобы высвободиться и перевести игру в иную грань. Хотя это тоже недурной вариант на вкус Освальда, на вкус Эдварда – тоже. Но это в другой раз. Деревянный настил кажется тёплым сквозь шершавую ткань брюк, амортизирующую столкновение коленей с полом. Теперь выше Освальд. Наконец-то его величие может проявляться физически, хоть он и привык постоянно скалиться снизу вверх, но ощущать себя выше, больше, приносит тайное удовольствие. Тем более, когда это Эд. Тем более, когда Эд смотрит на него таким взглядом. Из-под бровей, немного угрюмо, всё ещё пытаясь сохранить достоинство, но с затаённым желанием, которое так и плещет из-под ресниц несдержанно томными искрами. Освальд давит большим пальцем артерию на шее, отчего биение крови чувствуется отчётливей, проводит ногтями почти ласково, но не без доли болезненности. Ядовитая смесь растекается по венам, когда на светлой коже остаются розоватые полосы. Пламя из камина пляшет бесенятами в бездонных зрачках Эда. Горячий выдох остаётся на ладони испариной. - Хороший мальчик. Подушечкой большого пальца Освальд приглаживает острую скулу, подтянув за подбородок, вынуждает смотреть на себя. Взглядом, полным любви, окунается в карие глаза, в которых огонёк дерзости прячется под океаном преданности. Есть вещи, которые не скрыть за насмешками, и заносчивость только приправляет блюдо чувств, добавляет ему свежий вкус. Эдвард трогательно жмурится, когда чувствует, как его тянут вперёд, обхватив под нижнюю челюсть. Второй рукой Освальд высвобождает член из ширинки, даже не спуская брюк. Прикасаясь кончиком языка к головке, Эд чувствует, как пальцы ерошат волосы на затылке. Большой палец оттягивает его щёку и проникает вместе с членом, упирается в зубы, не давая сомкнуть и случайно укусить, вызывая больше слюноотделения. Солёная слюна холодит подбородок и стекает по кадыку, впитывается в ворот рубашки. Эдвард давится, сосать неудобно, когда во рту что-то кроме члена, но он старается. Расслабляется и обводит языком палец, головку, ствол, двигает головой в том темпе, какой задаёт ему Освальд. Он не проявляет излишней инициативы, только следует за чужим желанием.  - Тшш, ты молодец. Задыхающийся Освальд треплет его по щеке и отстраняется, когда чувствует, что резвость Эдварда, вошедшего во вкус, может быстро всё закончить. Тот облизывается и смотрит на него с вопросом. Рот весь блестит и подбородок тоже, губы налились вишнёвым цветом, а рубашка вдруг становится совершенно лишней. Поэтому Освальд решает, что пора от неё избавиться, доставая нож и поигрывая им в свете камина, который есть везде, куда бы они не приехали. И в этом загородном укрытии тоже. Эд зачарованно следит за лезвием, понимая, что сейчас он полностью в руках другого человека. Беспокойство заставляет на мгновение сжать пальцы на руках, неосознанно пытаясь нащупать узел. Крепко, не подденешь. Это волнует и заставляет сердце биться быстрее, недоверие никуда не уйдёт, потому что они оба из Готэма, где нельзя доверять даже любовнику. Даже любимому. Даже любящему. Тем более, любящему. Поэтому он не может сдержать дрожи, когда острый кончик касается кожи на груди и делает оборот. Освальд любуется и словно раздумывает. А затем просто обходит его со спины и одним движением взрезает рубашку от воротника до подола. Эд вздыхает. Лезвие скользит под рукава, и вот дорогой хлопок лежит у ног обрывками былой роскоши, а Эд зябко передёргивает плечами. В его шевелюру на затылке вплетаются пальцы и чуть оттягивают голову назад. - Постель. Освальд отпускает волосы и оставляет поцелуй на его скуле, а затем снова встаёт перед ним ожидая, пока мягкий приказ будет выполнен. Эдварду предстоит неловко подняться и добраться до спальни, которая, слава богу, в этом маленьком шале, находится всего в паре метров, как и гостиная, как и кухня. Пол под ногами проседает, и это можно списать на повышенное давление. Пульс гремит в висках, когда он чувствует тёмный взгляд в свою спину. Эдвард слегка теряется, останавливаясь у постели, достаточно простой, не в пример махине в хозяйской спальне особняка. Там тяжёлые занавесы полога, необъятной ширины матрас и пуховые одеяла, в которых можно потеряться, как в лабиринтах Минотавра. Здесь же – обычная двойная, но достаточная, чтобы свободно уместить двух взрослых человек. Или одного, любящего очень вольготно почивать, Пингвина. Можно, конечно, задать прямой вопрос, спровоцировать словом, поиграться, но Эдвард не успевает. Освальд уже рядом, он плавно толкает его в плечо, отчего тот неловко валится на бок, утопая лицом в одеяле. Очки сбиваются набекрень, дужка впивается в висок. Освальд же секунду понаслаждавшись возвышенной позицией, всё-таки присаживается рядом. Медленно снимает с себя обувь, аккуратно ставит её у кровати и хмыкает, намекая, что в этот раз ему стоит помочь Эдварду разуться. Обычно происходит наоборот. Освальд кладёт одну руку на уже обнажённую ягодицу. Минутой назад он терпеливо стащил с Эда брюки, тот даже подрыгал ногами, чтобы помочь, но всё ещё посматривал через плечо с вызовом и ожиданием. Мурашки, покрывшие нежные округлости, выдали его с головой. Освальд улыбается и подталкивает перелечь на живот. Продолжая трогать мягкие половинки, он нависает со спины и мурлычет на ухо. - Вижу, тебе нравится. Может быть оставим этот расклад навсегда? - Ещё чего, - Эд вздыхает, чувствуя, как чужие пальцы ныряют в ложбинку и надавливают посередине. – Я не откажусь отыграться на тебе в следующий раз. - Хм, - рука сжимает ягодицу до красных следов, а потом резко отпускает, любовно поглаживая. – Моё везение может ещё долго не давать тебе такой возможности. Эдвард стонет прежде чем ответить, потому что вторая ладонь скользит ему под живот и гладит член, прижимая его к животу. Пальцы размазывают влагу массирующими движениями по головке. Маска невозмутимости трескается, обнажая его желания рефлекторным взмахом бёдер навстречу терзающей своей неспешностью ласке. Он устраивается щекой на мягкой подушке и прикрывает глаза, блаженно улыбаясь. В словах Освальда немалая доля истины. В среднем, в семи случаях из десяти, ему удаётся вытянуть выигрышный жребий. Эдвард пытался уличить его в мошенничестве, но Освальд не мошенничал. Эдвард пытался схитрить сам, и был за это по справедливости наказан. В общем, статистика никак не поворачивалась в его сторону, зато когда он получал волю, то отыгрывался по полной. Будет неправдой сказать, что его что-то в любом из раскладов не устраивает. - Я терпеливый. Только помни, Освальд, чем дольше я жду, тем больше изобретаю, - шипит он, последним усилием стараясь играть в лукавство. - У, страшно как, - качает головой Освальд и прикусывает губу. – Но одно точно верно, долго думать тебе вредно. Эд прячет лицо в подушку, потому что пока Освальд говорил, он аккуратно распихал его ляжки в стороны и прижался смазанными пальцами ко входу. Смазка прохладная и ощущается не слишком приятно. Но когда его тело медленно пропускает в себя первый палец, глубокое чувство занимает сильнее, чем уязвлённая гордость. Освальд прижимается к спине, целует плечевую косточку и продолжает растягивать, ластясь носом по коже и покусывая изредка лопатки и шею. - Вот тебе загадка, Эдвард.. Бесконечность хлюпающих минут спустя, Освальд единым движением переворачивает его на спину, спешно спуская свои брюки к бёдрам и чувствует, как ноги Эда обвивают его за поясницу, жадно притягивая к себе. Эдвард запрокидывает лицо, тени на потолке смазываются, когда в него впивается горячая твёрдость. Пока время застывает в ожидании, чтобы тело привыкло к вторжению, Освальд скалится и достаёт из кармана собственных брюк платок. – ..Кого называют хорошими мальчиками? Ткань обхватывает горло, натягивается и давит, когда Освальд делает первые неаккуратные толчки. Садизм и мазохизм всегда ходят рука об руку, как и извращённые желания, поэтому Эдвард кайфует. Он чувствует, как шёлковый платок затягивается на горле, перекрывает кислород, он размыкает слегка побледневшие губы, которые влажно ловят крохи воздуха. Освальд наклоняется и кусает их, проникает к почти потерявшему чувствительность языку. Он выдыхает, и дыхание его пахнет терпким табаком, теплом и острой ноткой крови. Давление спадает, Эдвард может вдохнуть, возвращая скулам краску. Платок скользкой змейкой путается под руками на постели. Кровь резко приливает ко всему телу, вызывая головокружение. Собачий кайф, так это называется. Недаром звуки, которые он сейчас издаёт, напоминают скулёж, лающий стон двойной порции наслаждения. Он хрипит, тело бьют судороги. Он сам весь бьётся на члене Освальда, сжимается и выгибается, попадая в объятия, прижимаясь к нему и пачкает густым семенем живот. Освальд не останавливается. Его дыхание со стонами резкое, отрывистое, на выдохе мокрое, как они сами, от пота. Мышцы напряжены, словно запутавшиеся в высоковольтных проводах. Голова Эда дёргается, а внутри у него становится туго почти до боли. Обхватывает плотным, скользким жаром, пожирает желанием, готовым засосать с головой. Забрать больше, вытрахать душу из тела и погрузить её обратно, чтобы вытрахать снова, и так по кругу. Но наступает мгновение благоразумия. - Эд.. Освальд прикусывает губу, не сдержав стона. Немного замедляется, чтобы заглянуть в глаза в попытке понять, можно ли следовать дальше. Первый за весь вечер немой вопрос злит Эда, и пусть внизу всё пульсирует и слишком чувствительно, как будто нервы накалились, а каждое движение ввергает его в почти болезненные ощущения, он собирается показать Освальду, что не собирается так быстро сдаваться. Эдвард резко подаётся вперёд и капризно рычит, кусая его в губы. Пользуясь замешательством, он напрягается и опрокидывает спиной на кровать, тут же седлая сверху и сжимая собой, срываясь на вздохи и искривлённое лицо, когда снова резко насаживается на член. Кожа на животе покрылась испариной и мелко дёргается. Прямые мышцы бёдер перекатываются напряжением. Освальд, на секунду потерявшийся, быстро возвращает себе властный блеск и в отместку хватает его за талию, сжимая почти до синяков. Впиваясь ногтями в упругие мышцы, он вскидывает бёдра вверх. Толкается, сбивая с Эдварда спесь, и чувствует, как он немного расслабляется, вскрикивает, вздёргивает голову, демонстрируя на шее темнеющий след от платка. И запрокидывается назад, теряя собранность в бессознательном множестве чувств. - Тссс, иди ко мне. Освальд чувствует, как правую ногу сводит и возвращает Эда в реальность. Тот сразу понимает свою оплошность. Он наклоняется к нему, чуть сгорбившись, приникая к губам, теряя звуки в его рот, а затем и в подушку, когда Освальд хватает его за задницу, продолжая толкаться в тугое тело. О кожу груди трётся расстёгнутая рубашка, которую Освальд так и не снял, и теперь она висит скомкавшейся тряпкой. Эдвард, дёргая плечами, неловко приподнимается, глядя безумным взглядом ему в глаза и чувствует, как трётся внутри о комок нервов и заставляет возбудиться не меньше, чем властные выходки Освальда. Ему мало. Он хрипит и капли пота смачивают чёлку, падают на постель, когда он прикусывает острое плечо Освальда, когда так больно и сладко, быстро и снова медленно, когда только блаженная пустота гудит в голове, а в уголках глаз собираются слёзы эйфории, путая ресницы. Такая неприкрытая отчаянная жадность даже забавляет Пингвина. Когда он ещё сможет лицезреть столь откровенное зрелище, как распятый ощущениями, открытый и отбросивший оковы логики Загадочник. Шутка ли, но сможет. Ведь не в первый раз они бросают жребий, однажды решив, что перегрызать глотки за пьедестал власти - дело неэффективное. Так решение было передано судьбе, что столь часто связывала их, абсолютно не суеверных, и вела по одной ей известной дорожке. - Освальд.. Освальд.. Ос.. Задыхающийся Эдвард так упоителен, что хочется любоваться им и слушать до бесконечности, но тело, познавшее множество травм, быстро затекает. Поэтому Освальд звонко хлопает его по бедру, чтобы заставить посмотреть на себя. Эд тяжело отнимает голову от подушки, замирает расширенными зрачками на его лице. Это лицо хочется целовать, иногда хочется ударить, погладить и нелепо сжать щёки. Каждой перемене в этом лице хочется внимать. - Эдди. Освальд воркует над ним, выражение его становится мягким, не сдерживая рвущейся наружу нежности, поглаживает его по щеке и целует. Почти раздражённый этой паузой стон разгорячённо несётся по венам вместе с кровью, когда в Эдварде рождается подозрение, что остановка грозит перестать быть временной, но Освальд снимая с себя, перекатывает его на живот. Ямочки на пояснице смущают своей непосредственностью. Покорность, с которой Эд сразу же прогибается в пояснице, вызывает трепет. Освальд любуется напрягшейся спиной, покрывшейся розовыми пятнами натёртостей о хлопок постельного белья. Вены на кистях уже набухли от прилившей крови, изящно заломленные локти, линия мышц на плечах. Верёвки больше не нужны, поэтому падают на кровать рядом. Руки затекли и двигаются угловато, но пальцы впиваются в подушку, когда Освальд подталкивает другую ему под живот. - Устал? Первое, что произносит Эд с напружиненной язвительностью, таящей под собой вопрос и вызов. Чего в этом больше, не скажет ни один из них. Зато у Освальда всегда найдётся ответ. - Для тебя никогда. Радостно сообщает он, с упоением впиваясь в бока ногтями и кусая за лопатку, вызывая восхищённый скулёж под собой. Несколько секунд промедления и порция прохлады на разгорячённом месте, заставляют поморщиться. Но затем всё возвращается в свою колею. По свежей смазке скользит и хлюпает ещё быстрее, ещё лучше, она уже стекает по бёдрам, оставаясь пятнами на простыне. Член пачкает подушку и трётся о неё от резких поступательных движений. Освальд упирается мокрым лбом в спину, натягивая размякшее тело на себя с удвоенной энергией, хватаясь за крепкие бёдра. Ненасытность Эдварда не удивляет, но он тайно радуется, что сегодня фортуна выпала на его долю. Честно говоря, сил на то, чтобы несколько часов сидеть на поводке, пока Эд читает газету, нет. Или повиснуть в неудобной позе, пока Эд своим языком мучительно насилует его член, не давая нужного темпа для разрядки. Или оказаться с завязанными глазами, возбуждаясь от страха, каждую секунду боясь, что ему в сердце воткнётся нож. На всё это у Освальда свой взгляд, но не всегда есть настроение. Поэтому он рад, что судьба дала ему шанс отдохнуть от невыносимо искушённых пристрастий Эдварда. Освальд любит быстрее. Освальд любит власть. И также быстро, как захватывать власть, он любит захватывать это желанное, податливое тело. По-своему грубо, по-своему искушённо, но без долгих разглагольствований. Поэтому сейчас он набирает темп, залипая на то, как тонкие пальцы Эда впиваются в подушку, пока он скулит и скребёт ногтями по скользкой ткани. Выставляет свою задницу, как мартовский кот, только скулы краснеют, а веки прикрыты и трепещут, пока изо рта вырываются райские звуки. У Эдварда крепко стоит, Освальд это чувствует, когда приподнимает его за бёдра, чтобы дотянуться рукой. Он истекает в его ладонь, пока движения, которые Эд беззастенчиво принимает, ускоряются и становятся однообразными, а потом темп сбивается, и Освальд замирает внутри на секунду, делает пару финальных толчков не выходя даже на половину. Сбитым дыханием опаляет его спину и выбрасывает последние дрожащие вздохи. Эдвард опускает руку туда, где застыла кисть Освальда и сжимает её. Ему хватит пары движений крепко сжатым кулаком. - Хорошо, Эдди, а теперь, сделай это для меня. Хрипит Освальд, сдёргивая по длине, сильнее сжимая у головки. И Эдвард не сдерживается, он выгибается в пояснице до хруста, безмолвно кричит в судороге, пачкая их руки и уже итак измаранное постельное. Пару минут они лежат, не в силах пошевелиться, переживая произошедшее. Всё-таки, на чью бы долю не выпадал жребий, финал всегда получается один. Пролившееся из тел наслаждение заставляет веки слипаться, эйфория утекает, оставляя паточную томительность. Воздух медленно остужает капли на теле, они скапливаются в ручейки и стекают вниз, чувствительно щекоча кожу. Освальд первым приходит в себя и тяжело приподнимается, стараясь аккуратно выскользнуть из Эда. Тот в ответ на движение недовольно вздыхает. Освальд падает рядом, протягивая салфетки. Такая малость, как будто не нужно будет принимать душ и перестилать кровать, но для начала хотя бы убрать остатки спермы и смазки с тел. Они помогают друг другу, очищая салфетками и отбрасывая их, не глядя, куда-то на пол, чтобы затем просто лечь рядом лицом к лицу. Освальд ловит хитрую ухмылку напротив. Эд немного зевает, как сытый кот, прежде чем сказать. - Учитывая прошлую статистику и теорию вероятностей, ты следующий, - он смотрит Освальду в глаза, который ни капли не сердится на это, только блаженно прикрывает слипающиеся веки. - Хорошо, Эдди, посмотрим, - он берёт его за руку, чтобы притянуть её к своему лицу и поцеловать изящные пальцы. Готэм ждёт своего мэра. Империя ждёт своего Короля. Особняк ждёт своего Хозяина. Весь мир подождёт. Потому что сегодня всё время этого человека принадлежит только Эдварду Нигме.