Если это сон, прошу, Боже, не буди меня

Жан смотрел на её лицо, на отросшие волосы, что словно шёлк ниспадали на плечи. Боже, как она прекрасна… Каждая черта лица, каждый изгиб, казались ему совершенством, воплощением его самых сокровенных желаний. — Микаса, — выдохнул он, полушепотом, неверяще, до смерти боясь отпугнуть этот образ, что материализовался рядом с ним. — Микаса, что ты… — Жан, — нежно, так, что сердце растаяло, словно снег под весенним солнцем. — Тебе снова приснился кошмар? Её голос — райский ветер, ласкающий самые нежные струны его души. Жан думал: Почему? Почему такой грешник, как он, слышит его? Микаса смотрит ему в глаза, нет… в самую душу. И на самом дне её невероятно красивых глаз он видит волнение, такое искреннее, что самому тревожно становится. Ему следовало что-то сказать, успокоить её, но горло сжалось, а в голове — пустота. Он ничего не понимал и не желал понимать, пока она рядом. Разве можно было думать о чём-то ещё? Его взгляд не мог оторваться от её глаз, от густых ресниц, обрамляющих целую Вселенную. Тёмную, серую, с крапинками боли, которые не смыть, как ни старайся. В этой Вселенной он увидел своё отражение, и понял: в его глазах тоже есть эти крапинки, похожие на мерцающие звёзды. — Жан, — повторила Микаса, уже с большей тревогой. Кирштайн зачарованно наблюдал, как она изящно привстала на их постели. — Тебе плохо? Её длинные пальцы коснулись его лба, поправляя выбившуюся русую прядь. Она задержала пальцы на мгновение, и в этом жесте сплелись миг и вечность. Жану захотелось прижать эти сладкие пальцы к своему лбу навсегда. Пусть она касается его, пусть мучает его тело своим теплом, пусть его кожа продолжает приятно покалывать от её прикосновений. Сам он не посмел бы её тронуть. Чёрные брови сдвинулись к переносице, появились милые складочки, которые так хотелось разгладить. Когда же пухлые губы приблизились к его лицу и нежно коснулись кожи, ему захотелось просто умереть. В голове загудело, и он начал вспоминать. Всё вспоминать. Микаса быстро встала с постели, взяла с тумбочки таблетки и стакан воды. — Пей, — заботливо приказала она. Жан не смел поднять на неё глаза, он не брал протянутое лекарство. Смотрел только на одеяло, сжимая голову в руках. Гул усиливался. — Жан! От её крика его прошибла дрожь. Он резко поднял глаза, и увидел её страх, настоящий, неподдельный страх. Она боится? Боится за… него? — Микаса… — прежде чем он успел что-то сказать, Аккерман быстро сунула таблетку ему в рот и напоила водой. Вода, стекающая по подбородку, немного отрезвила, но неясно — в какую сторону. — Это всё сон, это закончилось, Жан… Закончилось, понимаешь? — тяжёлый шёпот, как и её тело, обволок его. Она обняла его, спрятала голову на его плече. И, кажется, плакала. А Жану стало легче, до одури хорошо. Так тепло… словно он лёг спать после тяжёлой тренировки, словно вернулся в детство. Его руки дрожали, отчаянно желая обнять её в ответ, прикоснуться… Да что мелочиться! Он хотел её целовать. Тогда, сейчас, всегда. Но не имел на это права. Ни малейшего. Даже здесь, в этом… — Проснись… — умоляюще прошептала она, сильнее прижимая его к себе. Туго натянутая нить рвётся. Может, к черту всё? Она ведь рядом, это же всё, чего он желал? Почему бы просто не… Его руки нежно обняли её в ответ. Аккуратно, словно драгоценный и хрупкий камень. В комнате стало светлее. Жан коснулся её волос, они были такими, как он себе представлял — мягкими, как шёлк. Он поцеловал её в висок и почувствовал, как расслабились её плечи. — Микаса, — в который раз он произнёс её имя? Уже и не сосчитать. — Микаса… Ты же знаешь, я люблю тебя, — он поднял её лицо, желая прочесть в её глазах ответ. Держал за подбородок, не желая отпускать. — Люблю, очень и очень сильно, сам не знаю почему… Но ведь… ты… — говорить стало безумно тяжело, в горле образовался ком. — Ты ведь… Чёрт! — выругался он про себя. Почему же это так сложно? Соберись, — приказал он себе, но вместо желанного вопроса вырвалось другое: — Почему ты рядом со мной? Взгляд Микасы смягчился, хотя казалось, куда уж больше. В нём мелькнула боль, которая тут же превратилась в слова: — Потому что люблю. Его руки сами собой ослабли, глаза расширились. — Правда? — прошептал он, не веря услышанному. — Разве я способна врать? — тихо спросила Микаса, её голос был полон нежности и какой-то печальной уверенности. Нет, конечно нет. Микаса никогда не лгала. Никогда. Её лицо приблизилось к его, в этой опасной близости, она первая сделала шаг к его бездне. Заставляя упасть в неё с головой. Она поцеловала его. И чувства, которые захлестнули его, были слишком яркими, слишком реальными, чтобы быть вымыслом. Это было в тысячи раз приятней, чем он себе мог бы представить. Так хорошо, так невероятно хорошо… Её губы были мягкими, нежными, и он растворился в этом чувстве, не желая отлипать от него. Гул в голове полностью стих, когда он сам, лично, потянулся к ней. Микаса и вправду никогда не лгала. Она всегда была воплощением честности, верности и чистоты. Но Жан… Жан был другим.