В купе.

За окном барабанил ледяной дождь, звуки в купе сливались в единое целое, походя на дотошный, как казалось Виногорскому, белый шум. Илья до сих пор не мог понять отвращения к тому, что многим казалось спасением. Парень боялся тишины. Убийственной, всепоглощающей. В её присутствии приходилось чувствовать, ощущать. Этого он делать не умел. И научить было некому. В купе поезда было слегка прохладно. Робкий свет лампы играл на кончиках рыжих кудрей, непроизвольно торчавших в разные стороны на самой макушке, нежели у висков, где прядки спутанно спадали по щекам, указывая на явную худобу. Острые черты лица, бледные скулы казались еще более болезненными и осунувшимися в томной атмосфере вагона. Юноша молился на одиночество. На возможный шанс вынести три адских дня с самим собой, без чьего-либо присутствия. Жаль. В который раз судьба была не на его стороне. Дверь купе распахнулась. В маленьком пространстве появилась фигура статного парня с пшеничными, чуть рыжими волосами, подобно волнам, свисающие до самых плеч, кое-где завивающимися в отчётливый завиток. Глубокие, темно - каштановые глаза, у верхнего века покрытые россыпью бледных веснушек, зафиксировались на поникшей фигуре Ильи, пусто сидящего на нижней полке. Шварц потупил взгляд на своем попутчике около минуты, с интересом разглядывая бледную кожу, огромный, мешковатый свитер, явно советской пошивки, хотя на деле просто связанный любимой бабушкой. Видимые тени, что залегли под глазами стали последним на что обратив внимание Евгений перед тем как пройти к своему месту. - Евгений. Евгений Шварц. - представился Женя, улыбнувшись уголком бледных губ. - Илья. - кротко, спустя довольно продолжительное время молвил Виногорский, обняв себя руками, слегка дрожащими толи от напряжения и страха, толи от холода. Поезд тронулся, мерно покачиваясь на рельсах в такт бушующей за окном стихии. Илья и не думал стелить или переодеваться, будто боясь, что если провалиться в сон весь пережитый ужас с новой волной отобразится во снах. Шварц к тому времени перевоплотился в тёплую водолазку, заваривая горячий чай. По помещению разнёсся запах мелиссы и чего-то ещё, чего-то родного, что заставило Виногорского невольно замотать головой в знак протеста собственным воспоминаниям. Евгений спокойно наливал напиток в увесистый стакан, погружённый в размышления о своём, слегка чудном соседе. Илья казался ему не больным и ненормальным, наоборот, в его измотанном виде было что-то душевно родное, знакомое, тёплое, словно этот потерянный рыжий мальчик есть ни что иное, как его собственная душа, вопиющая от желания вырваться из под маски успеха и косвенного счастья в мире, где каждый взгляд, вздох, слово пронизан цинизмом и оценочностью. Евгения до мозга костей умилял внешний вид своего нового, слегка убитого знакомого. - Чай будите? - вопрос прорезал тишину своей непосредственностью и пугающей для Ильи заботой. Тот замотал головой, но желудок предательски заурчал. Бледная рука непроизвольно скользнула под рёбра, на живот, слегка надавливая в попытке успокоить тупую боль от постоянной голодовки. Шварц усмехнулся, наполняя до краёв вторую чашку, в последствии добавив туда ложку мёда из маленькой баночки, повязанной бечёвкой. - Горячий, осторожно. - заботливо предупредил Женя, глядя как Илья жадно набрасывается на стакан. - смотрю ты не особо разговорчивый. - Молчание - золото. - с хрипотцой заявил парень, глядя на бледно - зелёную жидкость в стакане, будто там спрятано что-то большее, чем не до конца растворившийся сахар. - В таком случае вы самый богатый в этом поезде. - дополнил Евгений, чувствуя как слова Ильи оседают глубоко внутри чем-то тягучем, возникает дикое желание покопаться в себе, будто Шварц не до конца осмыслил слова собеседника, будто сказанное на самом деле что-то большее чем два глухих слова. - Тишина пугает. - вдруг произнёс Женя, делая последний глоток. - Верно... В этом её прелесть. Она заставляет нас бояться даже когда смерть выглядит как подарок. Все бояться тишины. Только поэтому каждый второй затыкает уши наушниками в надежде заглушить внутренний голос. А знаете что самое страшное? Этот голос когда-нибудь утонет в непроизвольном потоке музыки и ты станешь пустым. Как этот чай, как я. - он замолчал, словно недоговорив мысль, а после спрятал руки в длинных рукавах. Шварц запустил дрожащие пальцы в собственные волосы, словно только что ему озвучили то, от чего он так отчаянно пытался спрятаться в царстве бетона и раскалённого асфальта. Ночь медленно сползала на бренное бытия, покрывая луну пушистым ореолом сероватых облаков. Илья криво натянул благодарную улыбку, протягивая Жене пустой стакан. На мгновение их пальца соприкасаются, а после взвиваются в воздухе. - Ты такой... глубокий. - вдруг вырывается из груди Шварца, что на протяжении всего этого времени думал о том, что Илья поистине богат. Он умеет молчать. - Скорее пустой. Где же моя глубина? - усмехнулся он в ответ, поправив скомкавшиеся рукава. - В умении говорить, ничего не говоря. Ты заставил меня вырыть в себе яму, просто находясь рядом. - Это хорошо? - Да, это заставило меня понять, насколько я пустой. - Ты успешный. - противился Виногорский. - А ты живой. По-настоящему. И это заставляем меня чувствовать, что я просто горсть неисполненных целей и постоянной суеты. А ты в моменте. Ты живёшь. Ты умеешь чувствовать. - Странно. Тебе не кажется, что наоборот? - начав сомневаться в своих убеждениях, всё ещё парировал парень. - Нет. Всё, что есть у меня - маска из фальшивых улыбок и недоказанности. А ты принимаешь свою слабость и не опровергаешь её,что и есть поистине самой большой силой в этом мире. - Нет. Самая большая сила на земле - любовь. А её у меня нет. Евгений не ответил, лишь небрежно встрепал пшеничные локоны, ложась на полку. За окном зияет осенняя непогода. Илья забивается в угол, поджимая ноги к себе. - Ты так и будешь сидеть? - не выдерживает Женя, поворачиваясь к нему. - Добрые сны давно меня не посещают, а забытые грёзы вспоминать не хочу. - впервые за всё их общение Илья улыбнулся. Слабо, лишь уголком губы, но что-то в нём тронулось.