Ты в ответе за тех, кого приручил

      Как определить, жив человек или нет? Во-первых, у живого человека бьётся сердце, а значит, есть пульс. Даже если слабый, он всё равно есть. Во-вторых, у живого человека есть дыхание. Чтобы узнать, дышит ли кто-то, кто находится без сознания, достаточно поднести маленькое зеркальце к его носу. Если жизнь есть, то стекло запотеет. Как жаль, что у Миквота отсутствуют оба эти признака жизни. Мертвец был холоден, и сердце его перестало биться ещё очень и очень давно.       Длинные ноги перебрасывали друг на друга баланс измождённого тела, словно горячую картошку, пока их владелец внимательно наблюдал за гражданскими. Миквот стоял за входом пещеры, застенчиво выглядывая из-за проёма. Он был одет по моде, как и всегда, — чёрная выглаженная рубашка, дорогой и качественный пиджак, офисные штаны, совсем каплю порванные по низам, ботинки с небольшим каблучком, меч в груди… Последняя часть, пожалуй, не подходила к этому образу. Точно так же не были модными и синие полоски в форме вен на шее, и желтушный цвет кожи, и исхудалое лицо, и полностью лысый череп кривой формы, и запавшие кошачьи глаза с жёлтой полосой на весь белок и мутной роговицей, и непонятного происхождения коричнево-бордовые стебли с шипами из его спины, которые он попытался оформить в терновый венец, а остатки спрятать под пиджак. На этом моменте, думаю, можно уже составить портрет Миквота и понять, что он не был таким уж привлекательным по сравнению с теми, кто сейчас беззаботно гулял по мосту. Гражданские переговаривались между собой, и они казались Миквоту такими живыми. Их движения не стопорили отмершие мышцы, а щёки всё ещё наливались краской от мороза. Он мог бы подойти к ним и завязать разговор, но его неестественно длинная тень уже отпугивала многих, да и разговаривать с тем, кто выглядел как самый настоящий зомби, никто не горел желанием. Наверное, сейчас это даже к лучшему, думалось ему. Так они не будут знать, насколько же Миквот им завидует.       Он не любил это место. Он не чувствовал холода, минусовая температура не заставляла неметь пальцы, а изо рта не шёл пар; внешне тело перенимало температуру окружающей среды, а внутри та сила, которая всё ещё держала его в живых, заставляла охладевшую кровь всё ещё равномерно течь по сосудам. Казалось бы, просто идеально, но в том-то была и проблема. Пронзённое мечом сердце, которое не билось уже много лет, чувствовало теплоту ничего не подозревающих граждан издалека. А у тех, которые подходили близко, мертвец мог услышать пульс. Как ни странно, он был очень чувствителен к живым организмам. Миквот прислонился к дверному проёму лбом, шипы на венке еле заметно поцарапали лёд. Он внимал стучанию сердца людей так, будто это были самые великие речи. Оно было громче всяких их слов. Единственное, что могло соперничать по громкости, так это скрип стали о плоть внутри самого Миквота. Надоедливая черта его тела, которую он замечал только когда сосредотачивался. Это заставило его вечно несчастные брови нахмуриться. Его лапы рефлекторно потянулись к рукояти, чтобы вытащить мешающий элемент напрочь; вот только он не хотел пуще марать кровью свою и так запятнанную рубашку. На клинке сверкали кристалликами замёрзшие соки жизни, тёмно-бордовые, почти чёрные в своей давности. Миквот не знал, почему орудие ещё не заржавело. Видимо, тот, кто его убил, очень хорошо разбирался в мечах и выбрал самый лучший. Может, он сам его сковал? Он не знал, и это заставляло разочарованно шикнуть.       Призрачная фигура продолжила наблюдать за гражданами. Одно из любимых занятий Миквота вне своих комнаты и работы. Люди смеялись, дурачились, вели серьёзные дискуссии. С какой-то стороны полетел снежок и попал гражданскому в розовой ковбойской шляпе прямо в лицо. Тот не растерялся, быстро сел на корточки, взял снег в руку — здесь он влажный, идеальный для лепки, — и ответный снаряд полетел в точку вне поля зрения Миквота. Несмотря на тяжёлый вес одежды, они все двигались легко и непринуждённо, и их пальцы дрожали разве что от холода, а не оттого, что их очень сложно просто-напросто согнуть. Мертвец не мог так беззаботно управляться со своим телом. Оно неловкое, слишком тонкое и высокое; кто-то может сказать, что оно диспропорциональное. Он вспомнил, как впервые попробовал взаимодействовать с кем-то живым, когда ещё только вылез из катакомб и не постирал одежду от крови. Он помнил тяжесть своих движений, подогнутые дрожащие ноги, неподвижные пальцы. Как сейчас перед ним стоял бедолага, которого настигла участь стать собеседником ходячего трупа даже на столь короткий срок. С широко раскрытыми от ужаса глазами он неподвижно наблюдал, как к нему шоркающими по траве шагами двигается очень длинная фигура с мечом в груди, которая опирается обеими руками о деревья и умоляет не убегать. Он всё ещё слышит его пульс — бешеный, боязливый, аритмичный, — и свои туманные мысли. «Откуда идёт этот грохот? Почему я чувствую отдалённое тепло? Почему он так дрожит?» Металл в его груди был чем-то похож на чувство вины, которое он испытывает, когда вспоминает эту ситуацию. Он хотел бы извиниться, но его внешность, наверное, этот человек никогда в своей жизни не хотел бы увидеть снова, даже когда он попытался выглядеть приличнее. Он цокнул фиолетово-чёрным языком о нёбо и снова постарался сосредоточиться, но его не отпускал скрип внутри своего только наполовину живого тела. Миквот посмотрел на свою руку, оставшуюся на рукояти клинка, с сожалением. Если бы не этот меч, он бы сейчас ходил вместе с другими гражданскими. Выдыхал бы изо рта пар, грел руки в карманах куртки и после прогулки смотрел бы в зеркало на свой смешной покрасневший нос. Он бы смеялся, кидался снежками и валялся в снегу в своём толстом пуховике. У него были бы друзья, такие же, как и он, и ему было бы с ними хорошо. У него было бы столько воспоминаний, и радостных, и грустных. Иногда Миквот ловит себя на мысли, что лучше бы он навсегда остался лежать в том месте, куда его приволокли окровавленные руки убийцы.       Вес завалился на левую ногу, после чего длинная туша рухнула на бревно, зачем-то лежащее в этой неполноценной пещере. Удобно, ведь через несколько мгновений из дверного проёма пронёсся снежок и разбился о ледяную стену тысячей мелких снежинок. Мог бы попасть призраку прямо в лицо. В любом случае, он бы улыбнулся. Бархатная перчатка зацепилась за кору дерева, и он без задней мысли снял её второй рукой. Свету представилась треть невероятно худой и длинной конечности желтоватого оттенка, на которую всё ещё не могли найти пиджак с достаточно длинными рукавами. На запястье красовались зелёно-красная сетка венозных пятен, простиравшихся до самой ладони, а на тыльной её стороне потемневшие сосуды нездорово выпирали. Кожа у самих пальцев, которая должна быть мягкой, которую можно примять при нормальных обстоятельствах, сильно огрубела и обрела коричневый цвет. В пальцах с каждой надутой костяшкой цвет темнел ещё больше, перейдя на сморщенных подушечках в угольно-чёрный. Ногти, сливавшиеся с фалангами, были очень толстыми, будто призрак недавно сходил в плохой маникюрный салон, но на самом деле это были аккуратно состриженные когти. У него с самого начала начали расти полноценные искривлённые когти на всех конечностях, будто у хищного животного, и он очень старался их держать в порядке. На этой руке у него не было никаких подкожных стеблей с шипами, поэтому эта ладонь с явными признаками прерванного разложения выглядела ещё прилично. Миквот сознательно моргнул мутными глазами и несколько раз повертел конечностью. Поочерёдно согнул и разогнул все пальцы, наблюдая, как холодный свет отражается от неестественно твёрдой кожи, которая, казалось, потрескается и отвалится при следующем движении. Команда от мозга доходила до отдалённых частей тела с малейшей задержкой, и это всё равно всегда нужно было брать в расчёт, когда возникала задача с использованием мелкой моторики.       Мертвец, на самом деле, не был сам по себе зол эту руку, чтобы её всегда прятать под дорогими и не очень перчатками. Может, заторможенность мышц и была иногда не к месту, но он с ней часто мирился, точно так же, как и с тихим скрипом в сердце. Он прятал её под бархатом в надежде прослыть более человечным. У него было вполне неплохое чувство стиля, и он старался выжать из него все возможные прикрытия и адаптации для своих недостатков, для высушенной кожи и оставшихся гнилостных пятен, для стеблей и клинка в теле, для вечного кровотечения и расплывшейся, неровной роговицы глаз. Даже когда его в очередной раз не могли принять, он всё равно надевал свои самые лучшие наряды в тщетной надежде, что когда-нибудь его перестанут бояться. В его небольшом шкафу есть множество вещей, которые он просто не смог надеть — живые составляющие тернового венца даже в свободном положении мешали шляпам, да и по размерам многие головные уборы просто не подходили призраку, некоторые пиджаки меч не смог точечно прорезать там, где надо. В самом углу лежал набор для макияжа, который не поднимался с тех пор, как Миквот попытался замаскировать желтизну своей кожи и превратился в манекен родом из какой-то долины, которая, по всей видимости, была зловещей. Поэтому он остановился на своём текущем образе. В компании людей он никогда не снимет своих перчаток и пиджака, его шея всегда будет скрыта под приглаженным белым воротничком, кровь не будет так сильно видна на чёрной рубашке, а терновый венец будет «необычным аксессуаром», который, конечно, нельзя снять, чтобы не сломать образ. Может, стоит купить парочку серебряных колец в тематике растений и надеть их поверх перчаток ради небольшого акцента в образе? Миквот ни в коем случае не был глупым, просто в такие моменты сентиментальности хотелось потешить своё эго и поверить, что такие маленькие изменения могут что-либо поправить. Из горла вырвался тихий невольный хрип, и мертвец расслабился, согнувшись вперёд и положив освобождённую руку на бревно. Снятие перчатки мало чем помогло, ведь теперь о кору цеплялась сухая кожа примерно такой же текстуры, но уже было поздно. Он чувствовал отдалённое тепло за стеной из груды камней, как гражданские хаотично двигались по местности, то уходя за мост, то приходя с него обратно.       Мысли поплыли в сторону. Люди. Да, он любил гражданских, очень. У него были даже те, кого он смело мог назвать друзьями, и он был верен им, будто пёс. Большинство из них уже давно покинуло мир (Девесто не гражданский: он хоть и хороший друг, но не в счёт). Кто-то от инфекций и болезней, кто-то пропал без вести, а кто-то пал от рук убийц. Те, кого он видел, чем-то становились похожи на него, вот только они не могли просто встать и пойти дальше. Миквот не знал, завидовать ли их забвению или сожалеть о резко оборвавшейся жизни. Когда он впервые наткнулся на неподвижное тело знакомого, с ужасом смотрящее вдаль, он смог только тихонечко охнуть. Он не был эмоциональным, и даже в тот момент ничего не говорило о том, что он чувствует. Но сейчас он прижал грубую руку ко лбу и постарался не вспоминать об этой сцене. Он не хотел видеть то, в чём нет жизни. Потому он почти никогда не смотрел в зеркала. Что же такое живое у него было в жизни? Чего же он так хотел? Кто мог подпустить его так близко, чтобы мертвец чётко увидел своими мутными глазами живое, подвижное лицо; кто мог позволить прикоснуться к жару тела, в котором ещё бьётся сердце?.. Да, был один такой сумасшедший у мертвеца.       Артфул. Жан. Мсье Фромаж. Фокусник, подлец и убийца. Только он позволил подойти Миквоту ближе. Даже когда он впервые почувствовал холодную конечность у себя на теле, он не убежал. Они оба шли вдоль узенькой лесной речки, говорили о том о сём. Призрак уже не помнил даже о чём. Зато помнил, как по какой-то дурацкой привычке, по всей видимости ещё оставшейся с прошлой жизни, своевольно положил руку на плечо товарищу. Он бы и не заметил свой жест, если б Артфул в ту секунду не замер. Мертвец убрал свою ледяную конечность и вежливо извинился, даже сделал шаг в сторону, но тут прозвучало: — Ничего страшного. Не надо так шугаться, — он небрежно махнул рукой с улыбкой на лице. Когда Миквот так попытался сделать с Девесто, сразу легонько получил по руке и почувствовал недовольный взгляд на себе. Приятным сюрпризом было видеть противоположную реакцию. Настолько приятным, что призрак осмелел и вновь поднёс ладонь к плечу артиста, не касаясь, а спрашивая разрешения. Артфул кивнул. И так они продолжали бесцельно идти по берегу; хватка Миквота не была крепкой, он боялся как-то причинить дискомфорт другу, но он ещё очень долго не отпускал его. Годы без человеческого контакта и правда на него сильно повлияли. Сердце сжалось вокруг меча, пуская больше холодной крови.       У них было ещё множество подобных инцидентов. Когда-то Миквот цеплялся к Артфулу аки репейник, когда-то Артфул в моменты легкомыслия клал голову на плечо мёртвому, а тот в такие секунды старался перестать шевелиться вообще, дабы не упустить такое ценное прикосновение. Кто бы мог подумать, они несколько раз обнимались и даже, — о боги! — держались за руки. Все они вихрем пронеслись в голове Миквота; обычно нерасторопные мысли его закружились в воспоминаниях. Больше его не особо волновали другие гражданские за стеной, он думал о своём товарище, о своём единственном. Его сердце физически ничем не отличалось от других — тот же ритм, тот же стук, тот же принцип работы и то же тепло. Но важно было то, чьё тело оно питало, и какая душа в нём была. С родной душой тепла как будто бы становилось больше ещё издалека, а рядом так вообще словно рядом с метафорической печью сидел. И этот жар проникал прямо в пробитую рудную клетку, норовя её воскресить, заставить снова жить. От таких мыслей Миквот нехарактерно быстро для самого себя встал с бревна. Мертвец точно знал, что же ему нужно. Он, конечно, часто хаживал в гости к бывшему фокуснику; никогда ещё причиной не было то, что он просто захотел внезапно обняться. Скоро этот нуль станет единицей. Может, Девесто и посмеялся бы над ним за это, но это прошло б мимо ушей призрака. Ведь такая сентиментальность расцветает только в том, кто может позволить себе жить. В том, кто всё ещё жив, если даже не телом, то душой, бессмертной и неутомимой.       Миквот не был хорош памятью, но дороги к постоянно меняющимся жилищам Артфула запоминал на ура; иногда сам таковые находил, чем не на шутку пугал волшебника. С позавчерашнего дня фокусник под чужим именем снимал небольшой деревянный домик у подножия горы в области, где никто в здравом уме бы не ходил. Хорошо человеку вновь обрести то, что он потерял: например, в нашем случае это уют, вода и отопление. Артфул признавался Миквоту в том, как он скучал по своей старой квартире. Без нужды в постоянных передвижениях, строительстве халуп и шалашей, мытье и стирке в реках, постоянном применении магии для банального обогрева, было гораздо приятней жить. Это было не самым главным его сожалением со времён инцидента, но давайте будем честными: жить в лесу долгое время не слишком приятно. Потому, когда подвернулся шанс снять небольшой дом в безлюдной пустоши без контакта с самим продавцом в любой степени, фокусник это сделал не раздумывая. И мертвец за него был очень рад! С мыслями об уюте он двигался мимо промёрзших деревень, где ему бросали косые взгляды вслед, а суеверные старики прятали юных девушек по домам. Он на это уже не обращал внимания — с мечом в груди и не такое отношение можно встретить. Всё вокруг белело, слепило так, что приходилось руками закрывать мутные глаза. Буря постепенно набирала силу по мере того, как склоны становились всё опаснее, а грубые деревянные будки всё реже. Снег бил ему в лицо, худые ноги подкашивались от ветра, но мертвец не сдавался и шёл дальше, спотыкаясь и поднимаясь. Со стороны его фигура была точно маленькая соломинка в водовороте — и как её не сломило и не снесло? Кровь замерзала, не успев даже капнуть по рубашке. Эту неприятную корку придётся потом растапливать, но ничего страшного! Ведь у Артфула дома тепло и уютно, и возле самого Артфула тоже тепло и уютно.       Он опять рухнул в снег, издав сдавленный хрип, когда меч ударился о землю. Но тут он вскочил и буквально понёсся вперёд. Наконец-то впереди было тепло. Маленький-маленький, движущийся навстречу комок тепла. Через несколько широких прыжком Миквот опомнился и продолжил спокойно идти вперёд. Он же не был слишком эмоциональным, он забыл. Тепло становилось всё ближе и ближе. Спустя пару минут, которые для мертвеца, будь он честным, ощущались как секунда, показалась фигура среднего роста, которая активно шла ближе. Артфул! Артфул! Хотелось подпрыгнуть от счастья, и Миквот не понимал, что ж ему до такой степени радостно. — Миквот..! Mon ami! — Артфул был совсем близко. Он часто дышал, видимо, тоже навстречу бежал как умалишённый или влюблённый. При такой яркой погоде зрение Миквота подводило сильней обычного, потому он даже не мог разглядеть выражение лица товарища. А на нём был макияж или нет? Этого он тоже не видел. Фокусник хотел что-то ещё сказать, но, по всей видимости, призрак выглядел настолько жалким после всех своих падений, что артист без лишних слов схватил того за рукав и потащил за собой в избу. Это было тоже обычным для него делом, можно сказать любимым: схватить Миквота за что попало — хоть за воротник, хоть за рукав, хоть за шкирку, — и повести куда-то. Призрак ведь вообще не возражал и шёл, куда ведут.       Они скоро взошли по лесенке к текущему дому Артфула. На славу сколоченная хижина (неудивительно, ведь любая другая обычной погоды этого места бы не выдержала) с одним маленьким стеклянным окошком и низкой дверью, чтобы войти в которую Миквоту пришлось согнуться чуть ли не пополам. Оказавшись внутри, мертвец отряхнулся от снега и опрометчиво снял ботинки только для того, чтобы в следующий миг наступить в лужу рядом с ковриком. Только после того как он закончил возиться и со своим пиджаком, Артфул начал: — Что вас принесло в такую ненастную погоду? — Сейчас мертвец мог увидеть, что на Артфуле не было макияжа, хоть он и был в своём парадном костюме со шляпой. Как-то так сложилось, что они часто друг на друга натыкались в ненужные моменты, и им приходилось делать вид, будто они друг другу незнакомцы. После примерно пяти таких ситуаций артист взял в привычку обращаться к Миквоту только на «Вы», когда на нём не было макияжа. Миквот в какой-то степени находил это забавным.       На сам вопрос сейчас он не мог ничего ответить. Он сделал несколько осторожных шагов вперёд. Артфул не попятился, а наоборот расслабился. Миквот всегда аккуратно подходил к этой теме даже после их многочисленных контактов. Когда они уже стояли почти вплотную, мертвец медленно протянул руки к плечам фокусника. Как обычно, он спрашивает разрешения. Вдруг в этот раз Артфул всё же поймёт, что прикосновения живого трупа — не самое приятное ощущение? А нет, его лицо расплылось в улыбке и он раскрыл объятия. Миквот бросился ему на шею, чуть не повалив их обоих на пол. Рукоять меча упиралась в бок артиста, а подбородок призрака улёгся на плече товарища. Артфул опешил от такой внезапной эмоциональности со стороны друга, но быстро опомнился и обнял в ответ. Стук чужого сердца громко отдавал в ушах Миквота, а жар от контакта чуть не заставил дрожать. Он так крепко прижимал фокусника к себе, что, казалось, он его задушить готов. Не слыша свой голос сквозь гул перекачивающейся крови и звон в ушах, мёртвый сказал: — Спасибо. Я ради этого и пришёл.