Прочь с дороги

Ясеневу в последнее время как будто неожиданно повезло. Еще несколько дней жизни в тихом провинциальном городишке, еще несколько дней службы в армейском складе — и он, возможно, навсегда покончит с этой скучной, опошляющей его службою, а главное, устроится в одном из столичных высших учебных заведений. Дело в том, что ему удалось получить на днях командировку в вуз от одной из N-ских организаций, а также согласие на откомандирование от начальника склада и прочего высшего начальства. Об остальном он уже не беспокоился. Ежедневные шесть часов, которые приходилось проводить в канцелярии склада, тянулись эти последние дни невыносимо долго, тем более, что работы было мало, да и как-то не хотелось заниматься ею. Все мысли невольно витали вокруг недалекого будущего — семейной обстановки и новой студенческой жизни. Ясенев еще до службы в армии был с год студентом, изведал студенческую жизнь и теперь, несмотря на изменившиеся условия, она вновь неотразимо манила его. Правда, за два с половиной года службы в армии и в частности, за полтора последних года в городке N… было немало пережито новых впечатлений. Была, конечно, и любовь — не мимолетная, а довольно серьезное увлечение, по крайней мере таким казалось двадцатичетырехлетнему Ясеневу его увлечение молоденькою полькою — Вацлавою Камскою. Ее высокий стройный, гибко- извивающийся стан невольно всегда притягивал к себе обычно холодные глаза Ясенева, застилая их страстною дымкою. Целовать мягкие щеки и влажные тонкие губы польки было наслаждением Ясенева. И этого наслаждения ему предстояло лишиться через два-три дня. Но Ясенев был молод, ему рисовался в будущем, несмотря уже на ряд постигших его неудач, целый ряд заманчивых перстектив, и он готов был легко примириться с мыслью о разлуке с Вацлавою. Настал последний вечер, который они провели вместе. Глаза Вацлавы были влажны. Но голосом она старалась овладеть. — Но повтори мне еще раз, ведь ты знаешь, что я тебе поверю, как и всегда, повтори, что мы не совсем расстаемся, что ты приедешь ко мне. Она уныло смотрела в глаза Ясеневу. — Конечно, милая, я сам не могу поверить тому, что мы расстаемся навек: мы еще увидимся, — говорил Ясенев, целуя ее влажные, соленые под глазами щеки. И ему казалось, что он верил своим словам. Он целовал, но почему-то не испытывал прежнего удовольствия; он целовал, а в уме бродило: «Но почему все это так скучно и неинтересно? Ведь вчера она говорила мне тоже, третьего дня тоже и раньше, и раньше; раз она верит мне, так зачем каждый раз спрашивать, каждый раз требовать клятв… ведь этак можно разрушить всякое обаяние». И Ясенева брала досада. Хотелось сказать что-нибудь неприятное, получить. — Володя, нет, ты скажи мне ясно, ведь ты приедешь ко мне через месяц, через два, ну, наконец, на Рождество! — продолжала между тем Вацлава, стараясь поймать взгляд Ясенева, увертывавшийся от ее взгляда. Ясенев сжал нервно губы. — Интересно знать, который раз ты меня спрашиваешь об этом, Вацлава? — По твоему тону я вижу, что ты не хочешь ответить на мой вопрос. И… ты меня не любишь, это ясно… — добавила она, уже не сдерживая подступивших к горлу слез. — Ну, началась женская логика, — не выдержал Ясенев, но видя, что Вацлава готова разразиться рыданиями, переменил тон: — Ну, милая, успокойся, ради Бога успокойся. Ну ведь я же столько раз говорил тебе, что при первой же возможности, какая только представится, я приеду к тебе. И он стал как-то машинально целовать ее руки. Да, машинально, бесчувственно, как целуют иногда чужих детей, лишь бы успокоить их, а с ними и себя. Он удивлялся и спрашивал себя, куда девалась его любовь, куда девался тот трепет и наслаждение, какие он испытывал бывало при всяком прикосновении к Вацлаве. И не мог себе ответить. — Я тебе верю, но меня пугает, что вдруг эта возможность тебе долго не представится, даже совсем… — начала было она, но увидав страдальческую мину Ясенева, добавила: — Ну, прости, милый Володичка, я вижу, это тебе неприятно; конечно, я смешна со своими мыслями… И она несколько раз поцеловала Ясенева в висок и лоб. Надолго воцарилось молчание. Они сидели на скамейке в саду Камских, под яблонями и липами. Порывы ветра по временам обдавали их холодными брызгами с листьев от недавно прошедшего дождя, от которых Вацлава ежилась, прижимаясь к Ясеневу. Луна то показывалась из-за клочьев разорванных, быстро скользивших облаков, глупо-насмешливо глядя на землю, то снова пряталась за них. «И почему это все так восторгаются лунными ночами, — вертелось в голове у Ясенева, — постоянно суют эту дуру-луну в поэзию; всякий раз носятся с ней, как с каким-то необходимым атрибутом для любовных свиданий… То-ли дело — темная звездная ночь, когда в сознании непременно рождается мысль о беспредельности вселенной, о вечности, когда кажется, что видишь всю эту вселенную, ощущаешь ее, как…» Ясенев вдруг вздрогнул: это Вацлава посмотрела ему в глаза. Он хотел было улыбнуться, но ничего не вышло. Раздался сверху голос матери Вацлавы на польском языке: по-видимому, звала дочь домой. — Если ты не одна, а с Владимиром Николаевичем, то веди и его конечно, — закончила она по-русски. — Сейчас, придем. Ясенев твердо отказался идти с нею, уверив, что ему пора идти к себе, что еще надо долго укладываться на завтра, хотя на самом деле укладывать, кроме нескольких пустяков, помещавшихся в вещевом мешке, было нечего. Вацлава повисла у него на шее. Ясенев целовал ее щеки и шею, силился вызвать недавнее, быть может, еще вчерашнее чувство. Но — оно не являлось. Поцелуи эти не заставили, как бывало, трепетать все его существо. — Завтра я провожу тебя после занятия на службе, — сказал польке Ясенев, чтобы вообще сказать что-нибудь. Они расстались. Ясенев быстро направился к дому. Наползали большие облака, из-за которых луна показывалась теперь редко-редко; а без нее было темно в эту августовскую ночь. Ясенев шел не глядя под ноги, постоянно попадая в лужи, оставшиеся от недавнего дождя и каждый раз ругаясь при этом про себя. В двух-трех домах по центральной улице, по-видимому, еще не спали, так как сквозь мокрые оконные стекла виден был тусклый свет. Здесь Ясенев останавливался и взглядывал с неприятным чувством на свои сапоги: они были высоко забрызганы грязью. Попытался вызвать в воображении образ Вацлавы: представил себе, что она сидит, вероятно, раздеваясь, а может быть и легла уже на свою высокую узкую кровать, которая всегда в его уме ассоциировалась с высоким ростом и худобою ее хозяйки. Он подумал, что хорошо, вероятно, сейчас быть рядом с нею, целовать её обнаженное тело; но опять эта мысль не вызвала в нем былого трепета, словно он думал не о Вацлаве, которую любил, а о какой-то незнакомой или отвлеченной женщине. «Чорт возьми, ну неужели я ее разлюбил? Неужели на меня так могло подействовать лишь одно ожидание Москвы?.. А может быть, я ее вовсе и не любил? Нет, конечно, любил и, конечно, люблю, но просто на меня должно быть так сильно и нервно действует эта грядущая перемена в моей жизни, точно с неба свалившаяся.» Ясеневу вдруг вспомнилось последнее пребывание его в Москве в течение нескольких дней, его две прогулки с Еленой Андреевной, молодой девушкой, показавшейся ему какою-то кавказскою красавицею, с которой он прежде был почти незнаком. Теперь все ему почему-то казалось, что между ними, рано или поздно, что-то должно быть. Он нередко интуитивно угадывал еще при первой встрече с женщиной, суждено ему близко сойтись с нею или нет. Показался дом, где было общежитие служащих склада и где он, Ясенев, жил вот уже полтора года, среди грязи, пошлости и «прозы», как любил говаривать он сам. Каким счастьем показалось ему то, что он сегодня проведет здесь последнюю ночь. Придя и раздевшись, Ясенев вспомнил, что не ужинал сегодня (как впрочем и весьма не редко), но отыскивать в потемках ничего не хотелось и он повалился на постель. Против обыкновения он заснул тотчас же. II. Проснулся около 6-ти часов утра, когда уж совсем рассвело, он проспал бы и дольше, но массы мух, оживших с рассветом, отняли у него сон. Закрываться уже чем-нибудь было не в моготу, благодаря страшной духоте. И он больше не засыпал. Вскоре надоело лежать; встал и вскипятил на тагане чайник. Когда товарищи по общежитию поднялись и уже по обыкновению начали рассуждать, стоит-ли кипятить чай, Ясенев крикнул: — Ну, ребята, перестаньте спорить: чай готов! — Да врешь ты… Где он? И когда грамадный чайник появился на столе, усаженном мухами, усеянном вчерашними корками хлеба и селедочными костями, ребята выразили удивление: — Ну и Володька! Что это с ним сегодня? Вот молодец, догадался! — Чорт с вами, пользуйтесь, что я у Вас сегодня последний день. — А и в самом деле! И ребята вместе с Ясеневым весело загоготали и принялись говорить о его отъезде. Ясенев отправился в канцелярию склада. Делать было, в сущности, нечего. Заместителя по должности, которому можно бы было сдать дела, ему найдено не было, и он принялся в шутку сдавать дела своему делопроизводителю — молоденькой барышне с утиной походкою и широкими передними зубами, бывшей к нему не совсем равнодушной. Потом пошел бродить по прочим канцеляриям склада, болтая на прощанье со всеми сослуживцами и просто знакомыми, ко многим из которых он успел уже достаточно привыкнуть за полтора года. Несколько раз сходил в общежитие, которое находилось в какой-нибудь сотне шагов от склада. Наконец настали долгожданные 4 часа. Из склада поплелись рабочие, а затем канцелярские служащие. Вскоре показалась и Вацлава с одним из ухаживавших за нею ее сослуживцев; увидав дожидавшегося ее Ясенева, она бесцеремонно оставила того и подошла к последнему. Ее, всего за минуту перед тем сиявшее, хоть и гордое лицо, сделалось почти жалким, а сама она вся, как показалось Ясеневу, сделалась как-то меньше, сжалась. — Милый мой, уезжаешь, — прошептала она нежно удерживая его руку в своей. — Куда пойдем, Ватя?.. вероятно ты хочешь на кладбище, душа моя? — с иронией, которую тщетно старался скрыть, спросил Ясенев. — Ну да, туда, только ты не смейся пожалуйста. Я так люблю это место: ведь там ты в первый раз поцеловал меня, Володя! Ясенев снисходительно улыбнулся. На маленьком кладбище города N… если и бывают посетители и гуляющие, то или в праздники во время и после обедни, или же — по вечерам. Сейчас же — в 5-м часу — было совершенно пусто. Они уселись на отдаленной скамейке, точно вросшей в высокую, здесь ни разу некошенную, траву. Был тихий серенький денек, которые так нередки в середине и конце августа. Издали с Волги, извивавшейся стальной лентой, слышались голоса возившихся на плотах и лодках ребятишек. Такую же тихую нежную грусть ощущал сегодня Ясенев, когда он, сидя рядом с Вацлавою, держал одною рукою ее руку повыше локтя, а другою проводил по ней; та не спускала глаз с его лица, точно хотела запечатлеть его образ, чтобы и после разлуки со своим Володей, у нее оставалось что-то от него, ну — его двойник, что-ли. Слова были редки, но передумали они за это время бездну. Ясеневу вдруг пришло в голову, что несмотря на три месяца своего счастья с Вацлавою, он не обладал ею, хотя при ее любви к нему, это было бы ему сделать, наверное, нетрудно. И точно отвечая своим мыслям, он крепко обнял ее ноги. Вацлава испуганно посмотрела на него. Ему почему-то стало неловко, почти стыдно, и он начал молча целовать ее шею, волосы. Слово любовь и его производные не были произнесены ни разу. — Ну, Ватя!.. Он произнес это повышенным голосом, и она сразу поняла, в чем дело: ему было пора. — Ну еще минутку другую, — начала было умоляюще полька, но сейчас уже прибавила, с трудом проглотив слезы: — Впрочем… тебе нужно… что же делать. Пойдем! Они тихо вышли и остановились у входа в кладбище; вокруг никого не было. Они прильнули друг к другу всем телом, крепко-крепко. Долго были неподвижны, замерли. Наконец, Вацлава первая высвободилась из объятий. Она тяжело дышала. От этого объятья Ясенев вновь почувствовал прилив страсти, которая, как ему казалось вчера и сегодня, уже заглохла в нем. Целуя то тело, то платье Вацлавы, он шептал, как в бреду: — Прощай, прощай, нет — до свидания, моя Ватя! А она мелкою дрожью трепетала под его поцелуями. — До свидания! — Явственно прошептала и она наконец. Но Ясеневу сейчас казалось, что это свидание последнее. Ему живо припомнилась вся история его любви: знакомство в театре с гордою и стройною полькою через своего сослуживца Бычина, который усиленно ухаживал за нею; безнадёжная вначале любовь к ней его, Ясенева; короткие встречи и короткие разговоры, казавшиеся однако такими обнадеживающими, полными глубокого смысла. Затем откомандирование Бычина и его отъезд, постоянные встречи с Вацлавою у нее на дому после уроков с ее братом. Эти темные июльские и августовские вечера, проведенные или в тенистом палисаднике или в уютной столовой за чаем со сладкими и вкусными оладьями; игра в дурачки, пока «маман» не уляжется спать, а затем наслаждение трепетом объятий и поцелуев. Все это в единое ока мгновенья промелькнуло в голове Ясенева, и он взглянул на Вацлаву блестящими от слез, полными благодарности глазами. Неподалеку показалась какая-то благонравная семейка, направлявшаяся прямо сюда. Ясенев поцеловал несколько раз руки Вацлавы и вырвался от нее. — Пиши непременно, как только приедешь в Москву, сейчас же, — бросила она ему вдогонку. Она провожала его взглядом тупым и безнадежным, пока он не скрылся за углом переулка. *** В общежитии Ясенева ждала маленькая неприятность: лошадь для вещей не подали ему в назначенное время. Пришлось звонить по телефону в конюшню, а так как там никого не оказалось, то еще и бежать туда самому. В конюшне узнал, что все лошади заняты, и что может быть одна освободится лишь через час. Этот час тянулся томительно долго. Лошадь, к счастью, освободилась. Прощание с товарищами по общежитию было делом одной-двух минут: слишком мало общих интересов было с ними у Ясенева, чтобы можно было крепко сжиться. Через два часа Ясенев сидел уже в вагоне третьего класса почтового поезда. Было часов одиннадцать вечера. Несмотря на треволнения сегодняшнего дня и невыспанность в прошлую ночь, спать не хотелось, и Ясенев вышел на площадку вагона, где так приятно продувало. И здесь перед ним ясно мелькали картины недалекого прошлого и смутно-смутно рисовалось временами возможное будущее. «Что день грядущий мне готовит» вспомнил он из своей любимой арии и, полон нахлынувшего вдохновения, пользуясь своим одиночеством, он с чувством запел эту арию: «Куда, куда, вы удалились весны моей златые дни». Да, дни его весны, думал Ясенев, уже удалились, да и не теперь, а кажется, уже давно-давно. Наступает, отчасти уже наступила, страдная пора житейского лета, когда нужно работать и работать — учиться работать и, работая, учиться. «Вацлава, я тебя любил!» экспромтом пропел Ясенев. «Любил! А разве теперь не люблю?» задал он себе вопрос. «И конечно люблю, очень люблю», отвечал он сейчас же. По временам ему казалось, что, конечно, он любит Вацлаву, но любовь эта такова, что достаточно может быть, извне небольшого толчка и, она рассохнется, она растает. Ясенев уже сейчас предвидел это. И ему горько и обидно стало за эти стороны своего характера — за эту слабость воли и непостоянство чувств, или вернее, за свою легкую способность увлекаться. И он вспомнил, что об этом последнем его свойстве ему говорили особенно часто. Поезд остановился. В вагон вбежало несколько мальчишек с яблоками и грушами. Через несколько минут они вышли и в вагоне, слабо освещенном коптящей свечкой, опять воцарилась тишина. Слышалось лишь пыхтение паровоза сквозь открытое окно. Ясенев растянулся на свободной скамье, подложил под голову вещевой мешок и скоро заснул. Против обыкновения, он спал на этот раз в вагоне прекрасно и проснулся, когда поезд около 7 часов утра подъезжал к самой Москве. III. Кончался август месяц. Между тем начало занятий в Институте предполагалось 1-го октября. Следовательно, по крайней мере, месяц, думал Ясенев, можно будет погулять, отдохнуть. Большинство прежних знакомых за те годы переселились из тех краев города, где жил Ясенев; некоторые уехали из Москвы; а некоторые и вовсе погибли. С товарищами по гимназии связь была утеряна, за исключением одного или двух человек. Невольно, требовались новые знакомства. На третий день по приезде Ясенев встретился со своим кузеном Перовым, который предложил между прочим познакомить его поближе с семейством Цветковых. Ясенев вспомнил восточную брюнетку Елену Андреевну и согласился. Пройдя от Ясенева всего два переулка, они входили уже в тенистый двор, по бокам которого, утопая в сиреневых кустах, уютно выглядывали два деревянных одноэтажных домика. «Точно не в столице, а где-нибудь в тихом провинциальном городке,» подумалось Ясеневу. Большая собака, лежавшая неподалеку от ворот, направилась было сразу к вошедшим, но затем, признав очевидно, одного из них за старого знакомого, спокойно пошла за ними. На скамейке, почти у самого крыльца дома, сидела рослая брюнетка лет двадцати двух на вид, склонив голову над книгою. На ней была черная юбка колоколом и белая кофточка, скупо открывавшая ее шею. Зато короткие рукава позволяли видеть красивые полные руки, на одной из которых блестел браслет. Ясенев сразу узнал в ней Елену Андреевну. Сердце его ёкнуло и он как-то невольно замедлил шаг. Перов в это время подскочил к ней и заговорил, указывая на Ясенева. — Ну вот видите, Лёля, я сдержал свое обещание: мой кузен, о котором я Вам немало говорил. Брюнетка перевела глаза на Ясенева и, протягивая ему руку, сказала: — Очень рада, но ведь мы уже с Вами знакомы, не правда-ли? Ясенев с удовольствием задержал в своей руке нежные пальчики Елены Андреевны. — Да, Перов (Ясенев звал кузена по фамилии), я уже имел удовольствие познакомиться с Еленой Андреевной в один из своих приездов из г. N. Только теперь Ясенев заметил, что высокий черный старичок, который ходил по двору взад и вперед, когда он вошел — теперь приблизился к нему. Он узнал в нем отца Цветковых и поклонился. — А, бон-жур, силь ву пле! — проговорил старик свое обычное приветствие и, осведомившись о том, где и как Ясенев устроился, продолжал свой моцион. Перов присоединился вскоре к игравшим в городки, среди коих был отец Цветковой. Ясенев попросил позволенья у Елены Андреевны сесть рядом ней. — Конечно, нельзя! — сказала она, смеясь. И Ясенев сел, хоть и не на скамью, а на другую, напротив нее. Наступило неловкое молчание, из которого Ясенева выручила появившаяся на крыльце полная шатенка с круглым румяным лицом, на вид несколько моложе Елены Андреевны. — Ты, Клава, вероятно помнишь Владимира Николаевича, что приходил к нам с Перовым на Пасхе, так вот — он! — обратилась к ней Елена Андреевна. — Ну как же, помню, — протянула сестра, и вставший с места Ясенев крепко пожал протянутую ему пухлую руку. — Я в свою очередь отлично помню, что сидел тогда рядом с Вами в Пресненской опере, — добавил он. — Смотрели «Демона»? — полувопросительно, полуутвердительно заметила Клавдия Андреевна. — У нас с Вами отличная память, — шутливо подхватил Ясенев. И все хором рассмеялись. Через минуту Клавдия Андреевна была позвана домой готовить ужин; играющие в городки кончили игру и разошлись; Ясенев с Еленой Андреевной остались одни. Быстро проходили августовские сумерки. Небо, которое еще совсем недавно во время солнечного заката, было чистым, теперь стало со всех сторон заволакиваться барашками и длинными слоистыми облаками; в свободных от них местах кое-где сверкали первые яркие звездочки. Воздух был замечательно чист, но заметно посвежел. Черные островки галок по временам пролетали высоко, высоко. От Ясенева не укрылось, как его соседка по временам начинала пожиматься от холода и он, шутя, предложил ей одеться: — Хотя Вам холодно может быть от моего присутствия, но одеться Вам всетаки не мешало бы, Елена Андреевна. — Я, правда, немного мерзну, зато на Вас холод, по-видимому, действует иначе: он заостряет Ваш язычок, — ответила в тон ему Цветкова, поднимаясь на крыльцо. Через минуту она показалась в жакетке, накинутой на плечи. — Пройдемтесь? — предложила она, — или Вы, кажется, не расположены. — По правде сказать в такую роскошную ночь я предпочитаю сидеть, тогда сильнее чувствуешь всю ее прелесть, — заметил Ясенев. Он продолжал сидеть. Елена Андреевна простояла несколько секунд, словно в раздумьи, уступать ему или нет, но наконец, села. Ясенев не мог не заметить этого и его самолюбие было немного польщено. — Скажите, Владимир Николаевич, Вам совсем не жаль было расстаться с N? — Как со службою, ничтожною и бессмысленною для меня службою, нет, но как с городом — пожалуй, да. У Елены Андреевны глазки загорелись любопытством, и она как-то ближе наклонилась к Ясеневу. Он любил говорить о себе (несмотря на скрытность характера) и, особенно о том, где он играл не последнюю роль. Но на этот раз обычная осторожность и скрытность взяли верх; однако, чтобы немного удовлетворить любопытство соседки, он рассказал вкратце, чем ему нравился N, чем этот город оставил по себе воспоминание. Елена Андреевна, ожидавшая большего, была не удовлетворена таким рассказом или, вернее, кратким анализом, но, повидимому, не желая показаться навязчивой, не стала расспрашивать. Однако, Ясенев, незаметно для себя, сам разговорился и вскоре вкратце рассказал историю своей непривлекательной жизни, и про службу в армии, и о своих увлечениях, но вскользь и с такой иронией, как будто смотрел на них, как на забавы, время которых для него уже прошло и не вернется. Елене Андреевне из этого рассказа и по тону Ясенева показалось, что он относится к женщине даже как-то пренебрежительно, а любовь считает чуть ли не слабостью, которую нужно избегать. И ей больно было составить это первое мнение о нем. Во всем остальном Ясенев ей понравился сразу. Понравилась его предупредительность и вежливость по отношению к ней, понравился ласковый ясный взгляд его серо-голубых открытых глаз, за исключением тех минут когда в них сквозила ирония; было приятно и то, что она ему, как ей казалось, нравилась. Она не ошибалась. Ясенев возвращаясь с Перовым домой, был уверен теперь еще более, чем раньше, что с этой женщиною он будет близок. IV. В течение нескольких следующих дней Ясенев устраивал свои дела. По вечерам бывал иногда у Цветковых; раза два небольшой компанией побывал в Летнем театре. Ясенева невольно влекло к Елене Андреевне, и он почти не отходил от нее. Он чувствовал, что с каждым днем она все более притягивала его к себе. И он, обычно скрытный и неискренний, делался в ее присутствии все более непринужденным и свободным. Однажды даже — это пришлось к слову — он рассказал ей о своем последнем N-ском увлечении Камскою. Рассказывал он, как и всегда, в шуточном, ироническом тоне; но Елена Андреевна весь вечер после этого рассказа была рассеяна и грустна. Она чутьем женским поняла, что это было сердечное увлечение Ясенева. Во время этого рассказа он как-то упомянул: «и мое прошлое увлечение». Елена Андреевна запомнила это и, когда он кончил рассказывать, спросила его: — Вы сказали «Ваше прошлое увлечение»; значит Вы теперь не увлечены этой девушкой, забыли ее? Ясенев густо покраснел и на мгновенье у него мелькнула мысль солгать, но в конце-концов всетаки сказал то, что ему казалось правдою: — Мне, кажется, Елена Андреевна, что я и по-сейчас увлечен ею, но, вероятно, как и всегда бывает в подобных случаях, разлука и всесильное время возьмут свое… — Мне бы очень хотелось увидать ее, — сорвалось у Елены Андреевны. Ясенев изумленно посмотрел на нее. — Увидать?! Но зачем? — Так, мне кажется… судя по Вашему рассказу, она должна быть интересна и увлекательна. Впрочем, Вам, кажется, неприятен этот разговор — тогда простите! И она улыбнулась, заглядывая темными, как ночь, глазами в его ясные холодные глаза. — Нет, нисколько, пожалуйста! — поспешил ответить Ясенев. Но разговор на этом и кончился. Вскоре Ясенев стал частенько заходить к Цветковым и один без Перова. Он иногда оставался вдвоем с Еленой Андреевной и скрыть, как от нее, так и от прочих того, что она ему нравилась — было уже невозможно. Клавдия Андреевна теперь нередко подшучивала над сестрой и ее новым «ухажером» В разговорах с сестрой она называла Ясенева именно новым, подчеркивая это. «Значит, был и есть старый», думал Ясенев. И действительно, он с ним скоро познакомился. Подходя как-то, уже не рано вечером, к дому Цветковых, Ясенев услыхал благодаря открытой форточке довольно приятный баритон, певший: «Когда ямщиком я на почте служил». «Это кто-то новый для меня» подумал он, «однако подожду здесь, пока кончит, чтобы не прервать его». И Ясенев простоял минут пять около окна, пока баритон кончил. Раздались аплодисменты и визгливые женские голова. Повидимому, слушающая публика была, по преимуществу, дамская. Когда Ясенев незаметно вошел в полутемную комнату, где было душно и пряно пахло духами и пудрой, разговоры об исполнении песни еще продолжались. В полумраке он различил сестер Цветковых и еще двух молодых особ женского пола, с одной из которых сидел молодой человек лет 23-25 с открытым выбритым лицом и темнорусыми, зачесанными назад волосами. Ясенев сейчас же догадался, что это и есть певец. — Ну Гриша, познакомьтесь, наконец, с новым членом нашего общества, — произнесла Клавдия Андреевна, обращаясь к певцу, когда к нему подошел Ясенев. «Вероятно этот-то и есть прежний», подумал Ясенев, несмотря на то, что «прежний» сидел не с Еленой Андреевной, а с одной из прочих особ. Они отрекомендовались. — Я, господа, не хочу прерывать Вашего вокального вечера; ведь только сейчас, если не ошибаюсь, Григорий Михайлович пел… пусть продолжает. — Ах да, да! Вы еще не знаете, Вы еще не слыхали, с каким чувством, с какой душой поет Гриша, ах Вы сейчас послушаете! — Защебетали барышни Ясеневу со всех сторон. Полумрак, царивший в девичьей, скрыл от них ироническую усмешку, искривившую слегка тонкие губы Ясенева. Он сел рядом с Еленой Андреевною. Реутов — это была фамилия певца — пожаловался сначала на свою усталость, на то, что уже давно не пел, потом откашлялся несколько раз, выставил правую ногу вперед, прижал сначала обе руки к груди, а затем, подавшись всем корпусом вперед и, сделав вдохновенное лицо, запел, простирая руки поочередно то вперед, то вверх, то в стороны: — Поё-о тебе, бог Гименея! То была ария из оперы «Нерон». Все четыре дамы впились в него глазами. Пел он, действительно, проникновенно и с пафосом; но Ясенев, сам певец, очень чуткий к музыке и в особенности к пению, сам страстно любивший петь и слушать пение, сразу увидал, что пафос этот и чувство были не природными, что придает всегда особую прелесть пению, а наигранными, школьными, заученными. Он был почти уверен, что Реутов где-нибудь учился. И впоследствии узнал, что его предположение было справедливо: Реутов одно время учился пению, и теперь — в драматической студии. Минут через 5 Реутов кончил. Женщины неистовствовали. Ясеневу пение не очень понравилось, но чтобы не показать своей изолированности, он заметил, обратившись к Реутову: — У Вас довольно большой голос и Вы владеете им; несомненно Вы учились петь. Реутов в кратких словах ответил ему на интересовавший вопрос, а затем подошел к Елене Андреевне. Ясенев видел, как он оживленно и смеясь говорил ей что-то; ему казалось, что и она оживилась в его присутствии и даже несколько кокетничала с ним. «Он и есть, конечно», уверился теперь окончательно Ясенев, и какое-то неприятное сосущее чувство, похожее на ревность, мало-по-малу стало расти в душе его. Он, обычно старавшийся быть приличным кавалером и дамским угодником, теперь рассеянно отвечал на вопросы, старавшейся занять его младшей хозяйки — Клавдии Андреевны. Просидев всего какие-нибудь полчаса, он ушел, сославшись на то, что у него дома будут гости и ему необходимо быть там. Это был только предлог. Но Ясенев никак не ожидал, что он нечаянно, а сказал правду: его, действительно, ждала гостья. V. Едва он захлопнул за собою дверь, как услыхал до чрезвычайности знакомый голос, заставивший сразу сжаться его сердце: — Это, вероятно, он пришел? И слышал как сестра его ответила на это: — Да, это Владимир! Но кому принадлежал этот страшно знакомый голос — Ясенев никак не мог припомнить, точно с памятью его произошло затмение. И лишь когда он показался в столовой, невольно издал удивленное и неожиданное, протяжное: — А-а-а! Перед ним на стуле в знакомой белой шляпке с большими полями и страусовым пером сидела Вацлава Гавриловна. — Вацлава Гавриловна… Ватя! — Ну то-то, поправился. Володя! Ясенев посмотрел на сестру, а затем на руку Камской. Он ожидал, что полька непременно потянется целоваться, чего ему очень не хотелось сейчас, при сестре. Но та, повидимому, угадала его затаенную мысль и, насмешливо улыбнувшись, подала руку. Ясенев все продолжая глядеть на сестру, покраснел, чего давно уже с ним не бывало. — Ну ты, конечно, не ожидал, что я нагряну к тебе так скоро? Не прогонишь? — развязно продолжала она. Но Ясенев отлично видел, что эта развязность была искусственной, что она стоила Вацлаве больших усилий. И он кротко улыбнулся, собираясь возразить. Но Вацлава не дождалась его и продолжала: — А я здесь у тебя уже с добрых полчаса; успела познакомиться с Верой Николаевной, твоей сестрицею. Поговорили немножко о тебе, да-с! — прибавила она, лукаво улыбаясь. Вера Николаевна пошла похлопотать о чае. Лишь только она скрылась за дверью, Вацлава не выдержала и бросилась к Ясеневу на шею. — Милый Володичка. Я не могла дальше ждать… Как я исстрадалась, не видя тебя чуть-ли не полтора месяца. Я насилу-насилу вырвалась в командировку в Москву! Ты ведь любишь, все также любишь меня, свою Ватю? Целуя шею Вацлавы, Ясенев оцарапал свою щеку булавкою, которой что-то было приколото, но мужественно выдержал. Вацлава раскраснелась, и теперь ее худощавая высокая фигура с блестящими глазами казалась очаровательною. И вдруг в глазах залюбовавшегося ею Ясенева с поразительной ясностью встал образ Елены Андреевны с ее темными, как ночь, глазами и сейчас же вспомнились ее слова: «Мне бы очень хотелось увидать ее… она должна быть, по Вашему рассказу, интересна и увлекательна.» — Да, ты увлекательна, ты сейчас прекрасна, — шептал он, точно продолжая свои мысли. Вацлава удивленно посмотрела на него, он же, не давая ей говорить, крепко стиснул ее руки в своих, а губы зажег поцелуем. Послышались шаги Веры Николаевны, и Ясенев отошел от Вацлавы. После чая он проводил ее до дома, где она остановилась, и они условились завтра там встретиться. На следующий день, уже после полудня, он провожал Вацлаву до того учреждения, где ей нужно было сдать почту — выполнить цель командировки. Обратно они возвращались по садовому кольцу города. Был один из тех золотых осенних дней, которые и в большом городе бывают хороши. Тротуары и мостовые были устланы опавшими листьями тополей, лип и ясеня. Небо совсем ясным голубым куполом отрокидывалось над городом, и только золотистый солнечный шар, уже не слепивший глаза, нарушал его голубое однообразие. На сквере Кудринской площади был фонтан. Ясенев и Вацлава Гавриловна сели против него. Ясенев страстно любил природу. Он любил ее с тою безмолвною, грустною нежностью, с какой когда-то на самой заре юности любил, начинал любить, женщин. Он так отчётливо помнил, что часто-часто влюблялся тогда в женщин, гораздо старших, чем сам, влюблялся безнадежно, безнадежно боготворил; в течение целых часов мучил себя больными неосуществимыми любовными фантазиями, пил свои мечты и фантазии, как нектар, как опий. И хотя был натуралистом по складу ума и души, хоть постоянно изучал, разлагал природу, но любил ее от этого не меньше. По-прежнему он был готов забываться, уходить от действительной жизни на целые часы, лишь бы находиться с нею и в ней; только она и казалась ему единственным и настоящим живым существом. Вацлава долго смотрела в голубые глаза Ясенева, а поэт думал об осеннем небе и чувствовал, что осень, не грязная и ненасытная, а тихая и грустная, как сейчас, эта осень хочет проникнуть всюду и в его душу и… «Неужели и в мою любовь» подумал он, нервно вздрогнув. И почувствовал, что – да, что и в его любовь к Вацлаве; больше того, почувствовал, что этой любви, кажется, и нет уже, что вместо нее — усталость, желание отдохнуть от всего, и от любви. Его мысли смутно, но передались Вацлаве; словно ток прошел через их руки, которыми они прикасались друг к другу. — Володя, — испуганно сказала она, — ты сейчас какой-то… осенний, понимаешь, осенний… мне чего-то страшно, у меня предчувствия, что… Он улыбнулся, скользнув на мгновенье по ней взглядом, а потом устремив его неопределенно вдаль. — Пустяки, — сказал он одними губами. И неожиданно встал. Встала и Вацлава. Ясеневу стало страшно тяжело с ней. И он мечтал об одиночестве сейчас, как о недосягаемом блаженстве. Через десять минут они шли уже недалеко от того дома, где у своих знакомых остановилась Камская. Вдруг шагах в десяти Ясенев увидел Елену Андреевну с сумкою в руках шедшую им навстречу. Невольно вздрогнул. Вспомнив, что правая рука у него занята Вацлавою, он поклонился неловко головою, не снимая фуражки и хрипло произнес: — Здравствуйте, Елена Андреевна! Та напряженно вглядывалась в лицо его соседки, должно быть, уже издали заметив их обоих? — Здравствуйте, Владимир Николаич! — медленно отвечала она. Вацлава не могла удержаться, чтобы не посмотреть ей вслед, потом вскользь на Ясенева. О минуту оба молчали. — Это… она? — неожиданно вырвалось у Вацлавы. Ясенев великолепно слышал вопрос, но притворился, что не понял и спросил небрежно: — Что такое? Но потом выдал себя от нетерпения. — Что значит «она»? — Ты только ради бога не сердись, Володя, но скажи мне, успокой меня: ты меня не разлюбил?.. ты кого-нибудь еще не любишь? Ясенев рассмеялся мелким нервным смешком, который самому ему показался гадким и противным. — Куда уж мне, разве я могу любить кого-нибудь кроме тебя, — продолжал он, будучи не в силах остановиться, подавить в себе беса, который хотел одного: насмехаться, помучить. Между тем они поднялись на четвертый этаж и остановились на площадке перед дверью. Ясенев прикоснулся к ее щеке губами и почувствовал, что щека влажна. Тут он не выдержал. Его сразу прорвало: — Ватя, милая Ватя, ну прости, прости. Я негодяй, я недостоин тебя, но… Я люблю тебя, люблю же, только тебя... Я… Но она уже простила. Ясенев почувствовал, как ее тело становилось с каждой минутою все податливее, и наконец, крепко прижалась к нему с головы до ног. Прилив страсти, охватив его, передался и ей. — Ватичка, милая пойдем к тебе, пойдем… Я хочу тебя, — шептал он, как безумный. — Милый мой — нельзя, ведь я там не одна. Но ты приедешь ко мне в N и там… Там. Ведь ты мне обещаешь, приедешь? — Да, да, приеду непременно. И Ясенев до боли сжал ее руки. Сейчас ему казалось, что это так и будет, что он говорил правду. — Так помни обещание. Завтра зайди ко мне часа в четыре, чтобы проводить меня на вокзал. Ясенев, как в угаре сбежал с четырех-этажной лестницы. Его слабое сердце так учащенно билось, что внизу силы почти покинули его, и он с изнеможением опустился, почти упал на последнюю ступеньку. Несколько минут он не мог думать ни о чем и старался только отдышаться. Не заметил, как кто-то, вероятно, сторож, подошел к нему, оглядел его в темноте и бросил: — Гражданин, Вы чего здесь, что Вам нужно? Ясенев бессмысленно посмотрел на него, потом опустил глаза и промолчал. — Слышите что-ли, я Вас спрашиваю, будет притворяться, — уже грубо продолжал он, дотрогиваясь до его рукава. Ясенев, наконец, очнулся, с трудом поднялся и вышел из парадного крыльца, слыша громко где-то вдали: — Чорт вас возьми! Шляются… чужие, небось! Придя в свою комнату и не зажигая электричества, Ясенев бросился на постель и прежняя мысль по-прежнему неотвязно верталась в голове, и от нее в висках стояла какая-то тупая боль. «Люблю или не люблю?». Точь в точь, как Гамлетовское: «Быть или не быть». Звонок. Слышал, как отперли дверь; голос кузена и еще чей-то произнесли его имя. «Значит, ко мне… никого не пущу», подумал он, соскочил с кровати и запер дверь к себе. — К тебе Перов и еще кто-то, — услыхал он через минуту голос сестры. — Скажи, что не могу, болен что-ли, ну не могу! И он нарочно, со злостью произнес эти слова так громко, что пришедшие не могли не услыхать их. Те о чем-то пошептались, потом раздался смех, затем, видно, ушли. — Что ты делаешь, Владимир, ведь все было слышно, — с упреком заметила Вера Николаевна. — Ах, оставьте меня, отстаньте, убирайтесь, куда хотите… Нервы его достигли крайнего напряжения. Все не курил, но увидав на столе папиросы, оставленные братом, взял одну и с жадностью начал затягиваться. Затем другую, третью… Потом он уже не помнил, что было. Было светло, когда он проснулся, но сколько времени — отгадать не мог. Оказалось, что уже девять часов. В голове не было вчерашней боли, зато ощущалась ломота и усталость во всех членах. «Это должно быть от того, что я вчера посидел на холодной лестнице?» — подумал он. Вспомнил, что сегодня 1-е октября, надо бы непременно пойти в Институт на начало занятий, а тут подвернулись проводы Вацлавы. И он досадливо поморщился. — И как это все дурацки складывается у меня. Ну, а что если я провожу ее до вокзала и сейчас же, не дожидаясь посадки и прочего, кану в Институт? Ведь поспею… Да, так и сделаю. — Сделаешь-ли? — шептал голос внутри, — куда тебе. Около половины пятого Ясенев позвонил в квартиру, где остановилась Камская. Войдя он увидал, что Вацлава сидит в передней комнате совсем одетая и с вещами в руках. — Ну, наконец-то! Я уже подумала, что ты надуешь меня. — Нет, зачем же, ведь ты от этого можешь лопнуть, — сострил Ясенев, — спешить нам некуда: еще до поезда, как я узнал, очень долго ждать. Дорогой Ясенев искал в себе хоть следы той страсти, что вспыхнула в нем вчера, но тщетно, наоборот, он скорее находил в глубине души, хоть ему и ужасно было это находить, желание поскорее проводить, избавиться от Вацлавы, остаться одному. Оба они вышли, стал накрапывать мелкий осенний дождь, с каждой минутой, впрочем, все усиливавшийся. Пока ждали трамвая, оба успели изрядно вымокнуть. И все кругом стало пропитано осенью: и согбенные, пригнувшиеся под дождем фигуры идущих; и загрязненные грязью, высоко поднимающиеся перед каждой лужею подола женщин; и Вацлава, крепко прижимавшаяся к нему с левой стороны (в правой у нее были ее вещи); и сам он, весь измокший, измученный, изнервничавшийся. Потом медленно доехали они до вокзала. Дождь тяжело кончился; с крыш и деревьев падали последние капли; невысоко над горизонтом выглянуло солнце на несколько мгновений, но сейчас же опять скрылось за вытянутыми слоистыми облаками. Под ногами постоянно сновали носильщики; откуда-то издали, где-то из купе-отдела на вокзале, доносились звуки хриплого граммофона. У кассы беспорядочной кучей толпилась уже немаленькая очередь пассажиров за билетами. Ясенев остановился здесь, между тем как Вацлава Гавриловна нашла себе попутчика N-ца, с которым и уселась на скамье, непринужденно болтая. Новый прилив беспричинной злобы почувствовал теперь Ясенев, смотря на прилизанного, изящного соседа Вацлавы. Наконец, билет был взят, и Ясенев направился вместе с Вацлавой на перрон, где состав поезда был уже подан. Её попутчик на время исчез. — Это мой хороший знакомый, он служит в N-ском Тяжелом Дивизионе; вероятно, ты его встречал у нас, в N, — начала Камская, хотя Ясенев и не расспрашивал ее о спутнике. Приняв, как ему показалось, решительную линию, Ясенев сказал, наконец, не глядя на Вацлаву. — Ну, милая, при всем желании я больше не могу оставаться с тобой, мне нужно поехать теперь в институт, что весьма важно для меня. — И это-то в последние минуты, — произнесла с упреком полька. И она заморгала глазами. Ясенев нервно сжал губы, готовясь к новой атаке. — Нет, нет, хоть мне тяжело, но я тебя не держу. Прощай, то есть — до свидания! — быстро заговорила она, увидав эту готовность. Она протянула ему правую руку, а левой обхватила его шею, и Ясенев почувствовал, как ее влажные, горячие губы до боли крепко прижались к его губам. Она вошла в вагон, села у свободного окна, а он подал через него ее вещи. Он поцеловал еще раз протянутую из окна руку и остановился в нерешительности. — Ну, ну иди! Ведь тебе уже некогда, — снисходительно и нехотя разрешила ему Камская. — Прощай! — крикнул он и, взглянув в последний раз (это, действительно, был последний) на Вацлаву, быстро и уже не оглядываясь больше, пошел, как будто боясь, что еще что-нибудь может его удержать и чувствуя, что Вацлава смотрит ему вслед. И лишь выбравшись из вокзала, он вздохнул с облегчением. Но тотчас уже почувствовал стыд. «Люблю ли я ее? Ну разве можно так радоваться, если люблю? Ведь я обманываю ее, а впрочем… впрочем я знаю, время покажет», — попытался он успокоить совесть. *** Через ¾ часа он был уже в Институте. Главная аудитория, бывшая когда-то актовым залом гимназии, была уже заполнена студентами. Последние, кроме того, толпились повсюду на лестнице и в корридорах, где разрешалось курить и где поэтому табачный дымок плавал облаками. В здании повсюду царил запах этого дома, смешанный с запахом мокрой, но просыхающей одежды. Очень скоро Ясенев встретил двух студентов, с которыми недавно познакомился и от них узнал, что вот уже более полчаса ждут ректора, который должен открыть собрание. И почти тотчас после этих слов мимо них прошел высокий худощавый пожилой человек, бритый, с прилизанными жидкими черными волосами и с постоянно нервно-подергивающимися мускулами под глазами. Это был К..... — ректор института. Долго пришлось ждать ему, пока в зале, теперь уже битком набитом, так что часть публики стояла за открытыми настежь дверьми, хоть немного стихло. К… обратился с краткою приветственной речью к студентам. Говорил о многочисленных трудностях и препятствиях, при которых начинался учебный год и которые предстояло преодолеть студентам, профессорам и правлению института. Говорил тихо и вяло, так что Ясенев, ставший у задней стены, далеко не все мог расслышать. Затем говорили некоторые из профессоров, представители от студенческих организаций, говорили то и так, что и как полагается говорить в этих случаях. Ясенев, уставший и физически и нравственно за сегодняшний день, не был в состоянии дослушать всего и ушел, не дождавшись конца собрания. VI. На следующий день Ясенев с утра уже ходил по лекциям и ему было теперь так ясно, что он нашел, наконец, свое настоящее дело, что все прочее, и Вацлава и Елена Андреевна — все это неважное, такое, что будет им теперь забыто. «Все прошлое мне только снилось, Разгадка жизни впереди» –вспомнились ему стихи любимого поэта Валерия Брюсова. И действительно, это новое дело, к которому он почувствовал призвание еще пять лет назад, когда поступил было в Университет, влекло его к себе всецело, хотя ему и приходилось довольно порядочно на первых порах вследствие отвычки негибко и усиленно заниматься умственным трудом. И неделя этого труда пробежала почти незаметно. В воскресенье, понятно, ощущалась необходимость отдохнуть, поделиться впечатлениями и немного обновить и освежить эти последние. Утром, Ясенев, проходя с газетой мимо церкви, находившейся неподалеку от дома Цветковых, решил заглянуть в нее. Он уже давно благодаря своему натуралистическому складу ума, как и большинство его сверстников-современников, был безразличен к религии. В бытие Бога он верил, как ему казалось, но совсем не так, как верили деды и отцы и как предписывала религия. Он знал из научных космогонических теорий новейшего времени о том, что такое мир, как он возник и, что возник он как бы то ни было из хаоса. Но объяснения природы этого движущего импульса, того толчка, причины, или силы, которая обусловила переход хаоса в космос — Ясенев не находил. Это объяснение как-то избегалось, отводилось, может быть — считалось ненужным или неважным учеными. Ясенев же никак не мог примириться с этим. И вот эту-то неведомую силу или причину он и готов был называть именем Бога. «Вот и все достоверное, что нам известно о Боге, то есть, достоверно только то, что он существует.» И эту веру Ясенев считал равносильной знанию. Его положение само собою напрашивалось. «Ведь стоит только взглянуть на всю человеческую историю, как станет видно, что с незапамятных времен и до сегодня существовало и существует бесконечное множество самых разнообразных религий, верований, религиозных толков и сект. А что общего, неизменяемого в каждой или в каждом из них? Да только их первооснова, т.е. уверенность в существовании Высшего Существа, или многих таких существ, высших, чем люди, и которым доступно то, что недоступно последним. Только в этом и заключается сходство. Другой сходной черты, присущей всем без исключения религиям — нет и не было. Неясной после этого, что в этом общем, очевидно, врожденном человечеству и есть единственно непреложеное, единственная истина? Все остальное — превходяще, изменяемо, а потому не может быть предметом такой веры, которая могла бы граничить со знанием, могла бы заменять его.» Такова была его аргументация. Однако, совокупная воля и совокупное желание полка верующих всегда производили на Ясенева впечатление стихийного и необычайного. Это он и ощущал в храме, в любом храме. Но кроме того страстно и болезненно любя всякую музыку, он любил между прочим и церковное пение, особенно при хорошем исполнении, следовательно, мог получать в храме и эстетическое наслаждение. На этот раз, как должно быть и в каждое воскрсенье, народу было не очень много, и поэтому довольно скоро, слегка присмотревшись вокруг, Ясенев увидал шагах в пятнадцати от себя знакомую фигуру Елены Андреевня, стоявшую на коленях. Долго он не мог оторваться от умиленного созерцания ее полуобращенного к нему профиля. Несмотря на полумрак в церкви, бледное строгое лицо отчетливо оттенялось черными волосами, причесанными на прямой пробор. Не привыкнув стоять подолгу и неподвижно, Ясенев ушел раньше конца службы. И потом в течение целого дня его не покидал образ коленопреклоненной девушки. Он решил непременно увидать ее сегодня. Ему помог Перов, который придя к нему вечером, стал звать его в «тихое пристанище» — так в шутку называл он дом Цветковых. Разумеется, Ясенев не отказывался. У Цветковых они застали из молодежи только Клавдию Андреевну и Сергея Андреевича — брата Цветковых. Последний куда-то собирался уйти и просил его извинить. Ясенев, предчувствуя, что не увидит «ее» и стараясь придать себе самый невозмутимый вид, что однако плохо удавалось ему, спросил: — Клавдия Андреевна, где же Ваша сестрица, не гуляет-ли? Та сначала взглянула ему прямо в глаза своими серыми лучистыми глазами, улыбнулась и, как будто наслаждаясь тем нетерпением, с каким Ясенев ждал ответа, не спеша проговорила: — Да, она недавно ушла и… не одна, а с Гришей Реутовым. — Ах вот как, — равнодушно, поглядывая в сторону бросил Ясенев, в то время как пальцы его рук, однако, нервно постукивали по коленке. — А вам она очень нужна? — скороговоркою, немного спустя прощебетала Клавдия Андреевна, глядя поверх его головы. — Нет, что вы! Я просто так спросил. — Она, вероятно, скоро придет. Подождите. Разговор не вязался, как ни хотел его наладить Ясенев. Какое-то смутное, неподдающееся определению, неприятное чувство давлело им, и он рассеянно ответил на несколько вопросов соседки. Последняя поэтому обрадовалась, когда в комнату быстро и со смехом влетел Перов, ухаживавший понемногу за всеми девицами, бывавшими в дому Цветковых и более всего, кажется, — за свежей, румяной и пухленькою Клавдией Андреевною. Благодаря его приходу, обоим стало легче. Просидев минут двадцать, Ясенев под предлогом спешного домашнего дела, простился и ушел, не дождавшись таким образом Елены Андреевны. И вот на целую неделю он снова почти забыл о ней и только иногда перед сном, когда уже лежал в постели, перед ним, словно в тумане мелькали зовущие бездонные глаза, улыбавшиеся ему не совсем безразлично. Но Ясенев обыкновенно за день сильно уставал и физически, благодаря ходьбе, и умственно, и поэтому туманный образ исчезал, и он засыпал здоровым молодым сном. Но лишь приходило воскресенье или другой праздничный день, его сердце радостно ныло от тайного предчувствия; подобные предчувствия и раньше бывали у него; он знал, что это — наступление скорой любви. Накануне еще и с утра самого праздника, прежде придуманный, образ Елены становился в его воображении все навязчивее и отчетливее, а время до вечера, когда он непременно увидит ее, тянулось нескончаемо долго. Зато так скоро проходили те два-три часа, когда он видел Елену Андреевну, говорил с нею, иногда оставался наедине. С каждым разом он чувствовал, как они становились все ближе друг другу. Иногда, рассказывая что-нибудь или, в свою очередь слушая ее, Ясенев словно нечаянно брал ее руку в свою и теплота ее быстро пробегала по всему его телу, заставляя его вздрагивать мелкою дрожью. Но и только. На большее он еще не решался, сам не зная почему. Ему порой казалось это даже странным: так быстро он прежде оставался со своим положением, когда осваивался с женщиной наедине… Между тем от Камской у него была целая кипа писем, в последних из них она ныла и жаловалась, что он совсем забыл ее, не хочет отвечать ей, что она ничего не получает и т.д. И действительно, он ответил на первое ее письмо после ее отъезда из Москвы, а в дальнейшем отвечать перестал. Он видел, что больше ее уже не любил, он теперь не сомневался в этом, как прежде. Он сознавал, что нужно как нибудь честно кончить, безболезненно разорвать с ней. Несколько раз начинал он писать ей свое последнее «прости» и несколько раз рвал письмо, казавшееся ему пошлым и оскорбительным для Вацалавы. Наконец, он пересилил себя и отправил следующее письмо, хотя оно может быть было еще пошлее, чем те, которые он рвал. «Милая Ватя! Ты прости меня, что я так долго не отвечал тебе. Может быть ты, бедняжка, даже догадываешься о причине этого. Я никак не мог решиться сделать тебе тяжело; о себе — я уж не говорю. Но что же делать, скажи? Я хочу, поверь, очень хочу по-прежнему находить тебя в своем сердце, но не нахожу. Словом, я полюбил другую. Ну не буду скрывать: ту, что ты видела в Москве, а не Marie, как ты, может быть, подумала. Прошу тебя, не думай обо мне плохо. Поверь мне, что воспоминание о тебе, Ватя, и о твоей светлой любви ко мне, совершенно не стоившему тебя, навсегда останется в душе моей. Прости, если можешь и… прощай!

В. Ясенев.»

И это письмо казалось ненавистным Ясеневу, и он только тогда с облегчением вздохнул, когда оно было уже опущено в ящик. Очень скоро, он никак не ожидал, что это будет так скоро, Ясенев получил ответ. Более лучшую месть и более сильную душевную боль трудно было придумать для самолюбия Ясенева. Письмо начиналось без всякого обращения. Часть его была написана чернилами, а остальная часть с середины какой-то фразы — карандашом; подписи в конце письма не было никакой. Одно это чего-нибудь да стоило. А вот его содержание: «Представь себе, что я даже и не заметила, что так долго от тебя не получаю письма. Быть может потому, что я счастлива, а пословица говорит: «счастливые время не наблюдают». Удивительно, как это ты раньше не влюбился. Наверное, Москва на тебя так повлияла и под влиянием ее ты влюбился, как гимназист; надолго-ли? Интересно знать, который раз по счету ты влюбляешься? Ты точно оправдаться хочешь и пишешь, что полюбил не Marie, а другую. Поверь, мне совершенно безразлично, кого. Если бы ты вернулся к Marie, тебя можно было бы считать за человека серьезного, неспособного размениваться своими чувствами; но, как видно, к числу таких людей ты не принадлежишь и заслуживаешь презрения. Насколько я знаю, ты в N… был влюблен по очереди почти в каждую из своих знакомых, к числу которых имела удовольствие принадлежать и я. Ты пишешь, что будешь вспоминать обо мне как о женщине, любившей тебя. Увы, я тебя никогда не любила, мне было принято, хорошо с тобой, потому что ты исполнял все мои капризы и желания, а мне это нравилось. Неужели ты думал, что я настолько глупа, что всем твоим клятвам верила? В душе я смеялась, так как знала, что другим ты тоже клялся, что видно из твоего дневника, который мне удалось прочесть и вывести заключение, что твое сердце представляет собою «мебелированные комнаты», в чем, как видно, не ошиблась. Ты пишешь «прощай», а я скажу, «до свидания», так как надеюсь с тобой встретиться для того, чтобы ты еще раз влюбился в меня; а это было бы забавно. Надеюсь, что ты, как благоразумный человек, карточку мою возвратишь, а письма, если таковые сохранились — уничтожишь. Интересно тебе было смотреть на мою карточку, как на предмет своей любви, теперь же она будет служить тебе для коллекции или для чего-нибудь еще. По получении своей — твою немедленно возвращу. А теперь пожелаю тебе успеха в твоей любви.» Ясенев читал раз, другой, третий, наслаждался своим позором и твердил про себя во втором лице: — Так тебе и надо, так тебе и надо. Ты еще не того заслужил! Однако через несколько минут упоенье собственным позором сменилось страстным желанием мести Вацлаве, последней мести, какой-нибудь, хотя бы бессмысленной, он уже несколько раз брал лист бумаги и собирался писать, но наконец бросил и, сжав злобно зубы, повалился на кровать. В дверь постучал кто-то. Затем послышался голос Цветкова-брата, Сергея Андреевича. — Войди! — коротко сказал Ясенев, бывший с ним теперь на «ты». Цветков вошел и передал ему записку, сказав: — От сестры. Да что с тобой, ты болен? — Да, что-то башка трещит, мой милый, — ответил Ясенев, морщась. Записка была краткая, в нескольких словах от Елены Андреевны с приглашением в театральную студию, где играл Реутов. — Скажи, что не могу, при всем желании не могу. Сам видишь, какое у меня сейчас самочувствие. — Да в чем дело-то? По институту какая неприятность что-ли? — Нет. Так. Ну да когда-нибудь скажу. Цветков не стал далее допытываться и вышел. Потом он сильно раскаивался, что дал отрицательный ответ Цветковой. Ему казалось, что присутствие Елены Андреевны непременно доставило бы ему, необходимое ему теперь успокоение и заставило бы его и вовсе забыть о прошлом. Он принялся было готовиться к зачёту геодезии, но вместо азимутов, румбов и теодолитов, в голове неотвязно стояла мысль о мести Вацлаве. VII. Через несколько дней наступили именины Ясенева. По своим собственным средствам и средствам родителей он не мог устроить пирушку во вкусе настоящего буржуазного студенчества. Но маленькое сборище человек в 12-15 с небольшой закускою и еще меньшею выпивкою (только для аппетита) и чаем он соорудил… Разумеется, все трое Цветковых были позваны и присутствовали. Кроме того были: неизменный Перов, еще кузен и кузина Ясенева и человек 5 прочих знакомых, в их числе — Реутов. После чая разошлись по комнатам — гостиной, спальной; кое-кто остался и в столовой. Играли во флирт цветов. Потом публика попросила спеть Ясенева и Перова. Они спели несколько вещей каждый, а затем вместе — два-три дуэта, хотя все почти перестали уже их слушать. Ясенев сегодня был особенно любезен с Еленою Андреевною. В белом пышном платье, на фоне которого так резко чернели ее гладко-причесанные волосы, такие душистые, довольно сильно декольтированная, с блестящим браслетом на руке — она была сегодня царицею вечера. Когда Ясенев стал собирать фанты, он с удовольствием ощутил вскоре запах ландышей от тонкого батистового платка Елены Андреевны. Улучив миг, он быстро прижал его к губам, чего никто не видал за исключением ее самой. Она мило и, как показалось Ясеневу — призывно, улыбнулась. Фанты надоели. Начались всевозможные импровизированные шалости. Например, гасили электричество, и в темноте каждый должен был безошибочно найти свою даму, нечего и говорить, что игра вскоре перешла в самые обыкновенные поцелуи. В самом разгаре этих «невинных» занятий вдруг зажигали электричество — получались самые неожиданные комбинации. Ясеневу осталось необычайно памятным, как он сидел тогда на сундуке рядом с Еленой; она словно нечаянно уронила свою руку на его колено, по которому тотчас же пробежала дрожь. Свет погас. Ясенев необычайно близко от себя слышал еле заметное, частое дрожание ее руки на своем колене и горячее прерывистое дыхание, направленное к его щеке. Он невольно потянулся своими губами и безошибочно нашел ими ее полураскрытый рот. Кровь бросилась ему в голову. В течение нескольких секунд он ничего более не слыхал, хотя смех, визг и, вообще, шум — стояли в комнате ужасные. Наконец, кто-то из них — он не помнил, кто — первый оторвал свои губы. Ясенев открыл глаза, и через мгновенье ослепительный свет зажженного электричества мучительно вошел в глаза всех, уже достаточно привыкших к темноте. Оба сидели, тяжело дыша. Ясенев даже приложил руку ко лбу: настолько он был опьянен за эту минуту полной тьмы и абсолютного блаженства. Елена Андреевна сидела с пылающим лицом; но довольно скоро оправившись, влилась резко в общую струю разговора. Однако, при внимательном наблюдении нетрудно было подметить, что оживление ее было напряженное, искусственное, нервное. Между тем Вера Николаевна заиграла вальс и Реутов, любивший танцовать и танцевавший в самом деле, довольно прилично, подлетел к Елене Андреевне и увлек ее за собою. Ясенев, не умевший танцовать и всегда очень завидовавший танцующим, уныло смотрел теперь вслед танцующим и Цветковой в том числе. К досаде на то, что он является чуждым для танцующих примешивалось еще чувство маленькой ревности: Ясенев не мог не знать из рассказов своих знакомых, а отчасти из собственных наблюдений, что Елена Андреевна не так давно, более чем симпатизировала Реутову; слыхал он, что у них даже был роман. «А может быть он продолжается и теперь», думал Ясенев, и так что я-то совершенно напрасно на что-то надеюсь и стараюсь; Реутов с ней гораздо более у места, чем я». А при воспоминании о слиянии губ в темноте, тоска по Елене, как по чем-то недостижимом, мелькнувшем и подразнившем его только на миг, эта тоска еще острее защемила его сердце. Попросили спеть Реутова. Тот поломался, как это подобало не совсем заурядному певцу, но согласился. Ясенев сам вызвался ему немножко «поаккомпанировать», так как это пение хоть на время отвлекало его, Реутова, от Елены и Ясеневу становилось легче. — Полюбил всей душой я девицу! — раздался проникновенный, хоть немного хриплый голос Реутова. Он пел с чувством, страстно, и Елена Андреевна, как казалось Ясеневу, не спускала с него глаз: он не оглядывался, но чувствовал, что было именно так. И ему попрежнему стало казаться, что он для нее ничто, что Реутов всецело владеет ее сердцем. Если бы Ясенев обладал способностью проникать в души, то он узнал бы совсем другое: он бы узнал, что внимая страстным звукам певца, она думает о другом, о том, кто сейчас сидел за пианино и кто несколько минут назад так всколыхнул ее душу и так крепко слил с нею свои губы. Но он не догадывался, не знал этого. Реутов кончил. Раздались дружные аплодисменты. Даже Ясенев забыл на миг свою невольную враждебность и похлопал певцу, похвалив его. Было уже около 11 часов. Веселость стала идти на убыль. И тут-то Ясенев весьма своевременно и уместно предложил своим гостям легкую закуску и пожалуй, еще более легкую выпивку. Для мужчин стояла английская горькая, для дам мадера и портвейн. Впрочем, в конечном итоге мужчинам пришлось допивать и дамские вина. Через какие-нибудь 15-20 минут все на столе было пусто, но почти тотчас же потенциальная энергия съестного и вина, как шутя заметил Ясенев, превратилась в кинетическую энергию движения и веселья его гостей. Дамы стали более кокетливы и смешливы, чем прежде. Мужчины со слегка посоловевшими глазками стали развязнее и остроумнее. Часть гостей разошлась по другим комнатам. Вскоре Ясенев, войдя в гостиную, увидал там Елену Андреевну с Реутовым, который сидел рядом с нею, слегка обняв ее за спину. Его это опять неприятно поразило, он хотел что-то пошутить по их адресу, но вышло так неудачно, что ни Реутов, ни Цветкова не нашли, чем ответить на его шутку. Зайдя туда же еще через несколько минут, Ясенев застал Елену одну; она поправляла прическу перед трюмо. Увидав его еще в зеркале, она, не оборачиваясь, бросила. — Ну, именинник, вы сегодня, наверное, страшно устали, да это и немудрено с такими бесцеремонными гостями, как мы? — Из этих «мы» прежде всего исключите себя, Лёля, — мягко произнес Ясенев, подойдя к ней вплотную. За это время он уже успел достаточно коротко познакомиться с домом Цветковых, и теперь все они звали друг друга уменьшительными именами, как это водилось повсюду среди молодежи их круга. — Ого! Ну, сядем же! — настойчиво-мягко ответила она, беря Ясенева за руку и увлекая за собою на диван. Он с удовольствием повиновался. Сели. Обратились лицами друг к другу. После выпитого вина глаза обоих весело и вызывающе смотрели на соседа. — Вы не забыли? — спросил Ясенев, думая угадает она вопрос или нет. — Не забыла, так же, как и вы! — твердо и глядя в упор на него, отвечала она. «И значит, поняла с полуслова», с удовольствием подумал Ясенев. И сначала едва заметно притронулся к ее руке, а потом крепко взял ее в свою горячую руку и поднес к губам. — Спасибо, Лёля! — Перестаньте, идут! И она вырвала свою руку, задев его по носу. Вошел Перов под руку с Реутовым, слегка покачиваясь. — Пою тебе, бог Гименея! — затянул спившимся баритоном Перов. — Лучше оставь, Перов: ведь врешь, — толкал его сосед, — а впрочем, чорт с тобой, пойду танцовать: мы здесь с тобой мешаем, — ехидно добавил он. И неверным шагом заковылял в столовую, где Вера Николаевна заиграла вальс. VIII. С того дня Ясеневу стало яснее ясного, что он уже не может больше существовать, что жизнь его не будет полна, если он не будет видеть Елену. Один этот день решил казалось, окончательно, что теперь уже потеряно для него прежнее душевное спокойствие, что он влюблен. Он не мог теперь попрежнему на целую неделю забывать обо всем, кроме своих учебных занятий, кроме своего института. Постоянно: и на лекциях, и на практических работах, и по дороге в Институт и обратно, и во время домашнего отдыха и перед сном — мысли о ней были неотступными. И не мог он, как бывало раньше, видеть ее какой-нибудь раз в неделю. Каждый день тянуло его туда, и если ходил он к Цветковым всетаки не ежедневно, то исключительно потому, что не хотел заставить считать себя бестактным и назойливым. Наступили рождественские каникулы. В первый же день праздника он отправился к Цветковым с поздравлением. За обедом сегодня он выпил несколько рюмок рейнвейна, и теперь настроение его не оставляло желать ничего лучшего. На звонок вошла отворить дверь вечно румяная Клавдия Андреевна и развеселившемуся Ясеневу стоило большого труда удержаться, чтобы не чмокнуть ее в пухленькую щечку. — Наконец-то! Елена Вас заждалась. Несколько раз говорила, что вы совсем забыли нас, — прощебетала она. — Ну полноте, Клавочка! Ему такое известие было очень приятно: его ждали. В комнате, служившей одновременно и спальней сестер и гостиной, в полумраке, так как светила только лампадка — Ясенев различил кроме Елены еще одну молоденькую даму, которую он перед тем встречал у Цветковых — Варвару Леонтьевну, затем Перова, Реутова и Сергея Цветкова. Варвара Леонтьевна наигрывала на гитаре студенческое «цим-ля-ля», ей вполголоса вторили мужчины. — А вот еще певец! — воскликнула восторженно Варвара Леонтьевна, радовавшаяся всякому разнообразию, всякой перемене. Ясенев за это время действительно успел зарекомендовать себя в компании Цветковых, как певца, так как частенько певал кое-какие романсы и песенки, бывшие в обиходе в этой компании. Немного болтовни, пения, перешедшего вскоре в дивертисмент криков, затем воспоминаний о слышанных операх, музыкантах, певцах, артистах и т.д. Ясенев всегда принимал во всем этом деятельное участие. Увлекшись и на сей раз, он не заметил, как куда-то вышла Елена Андреевна. Обратив на это внимание гораздо позже, когда пение и разговоры несколько поулеглись, он, точно повинуясь какому-то внесознательному влечению, тихо вышел из комнаты. Вступил в темную столовую, через которую нужно было пробираться ощупью. Хотя разглядеть что-либо здесь было очень трудно, он знал, что Елены здесь нет. Он направился в комнату Сергея Андреевича. Там было также темно, но по контрасту с темнотой нетрудно было разглядеть фигуру в светлом платье, принадлежавшую, конечно, Елене. Ясенев остановился. Почувствовал стук в ушах. — Ты?! — услыхал он слово, сказанное одним дыханием. Это было первое «ты». Это было милое, любовное «ты», которое для его уха было приятнее и слаще чем любое многословное объяснение. Это было «ты», понятное без всяких дальнейших комментариев. Это «ты» было таким многозначущим и магическим, что Ясенев не мог ответить на него целую минуту. В течение минуты этот звук был так же ясен и неотступен для его слуха, как и в то мгновенье, когда он произносился. Наконец, он словно очнулся и тихо сел рядом с нею, осторожно обняв ее за талию. Она не оказывала сопротивления. Наоборот, она была совершенно неподвижна, и только глубокое грудное дыхание и легкий трепет всего тела, передававшийся также сильно дрожавшей руке Ясенева говорили о том, что она живет и живет больше и полнее, чем когда-либо. — Ты-ы, — повторил он протяжно, словно про себя и любуясь этим звуком. Он поцеловал несколько раз ее руку выше локтя и, помолчав, начал говорить сначала неуверенно и вяло, но потом все увереннее, плавнее и страстнее. — Лёля… знаешь? Нет, ты не знаешь, что и сколько ты сделала этим словом, этим звуком своим «ты». Ведь я могу подумать Бог знает, что! Ведь я могу вообразить, Бог знает, какое счастье… Ведь… Нет, не перебивай меня. Я не воображу. Я постараюсь не вообразить. Да и какое я имею право? Я имею только одно право, которое у меня никто не отнимет. Да! Даже ты, Лёля, не отнимешь. Право — любить тебя! И я люблю. Это чудное «ты», произнесенное тобою, в чем ты, может, теперь и раскаиваешься — это оно толкнуло меня сказать тебе: люблю. Но уж я-то в своем слове никогда не раскаюсь. Я повторю его, сколько хочешь. Слышишь, я повторяю: люблю, люблю, люблю… — С каких пор, спросишь ты. Почем я знаю. Может быть — давно уже, быть может — с сегодня. Может быть с того дня, когда я только познакомился с тобой и когда мне какой-то внутренний голос шепнул: «ты будешь ее любить, тебе суждено это рано или поздно.» Может быть позже. Может быть сейчас, когда я скорее догадался, чем услыхал это твое «ты». Но не все ли равно? Теперь-то ясно: Я люблю тебя. — Люблю, — страстно продолжал он, — это милое имя Лёля, сложенное из таких мягких и плавных звуков, имя, которое произносится словно само собою, без всяких усилий. Люблю твои черные глаза: когда глядишь в них, то кажется, что нет им дна, нет конца, что нет разгадки и тех тайн, которые, может быть, таятся в них; и не хочется, совсем не хочется оторваться от них. Люблю этот милый, тонкий, прямой пробор из этих темных ароматных волос. Люблю светлый, легкий пушок под твоими маленькими ушками, пушок, благодаря которому твои щечки в этом месте дают мне полную иллюзию персика. Люблю эти полураскрытые, сейчас такие жаркие и пылающие, обещающие мне столько блаженства, губы. Томлюсь ими, они притягивают меня. Видишь, как целую их… Он поцеловал. — Люблю душу твою, которую я еще далеко не знаю; она так таинственна, так сложна. Но ведь уже то, что я знаю о ней, очаровывает меня и заставляет меня так же любить ее, как и тело твое. Теперь можешь перебить меня, можешь сказать все, что хочешь. Но что бы ты ни сказала, я от своего не отступлюсь. По мере того, как Ясенев говорил, или, вернее, восторженно шептал страстные слова, его обычное будничное лицо становилось красивее, вдохновеннее, словно он нечаянно заставил слушать себя и приковал к себе взгляд Елены. Незаметно для самого себя, он под конец своего излияния так увлекся, что стал целовать молодую девушку, что она не оказывала ему сопротивления, не ощущал и ее трепета, ее сдерживаемого желания. Лишь кончив говорить и захотев встать, он заметил, что ее голова была доверчиво и обнадеживающе прислонена к его плечу. Однако, Ясенев осторожно освободился от нее и встал. Закрыв, сжав руками безумно шумевшие виски, он ждал ее ответа. От долгого пребывания в темной комнате, глаза привыкли к темноте, которая теперь далеко не казалась уже такою полною, как вначале. Он теперь ясно, до мельчайших подробностей мог различать своими расширившимися зрачками сидевшую в двух шагах от него Елену. Когда она наконец, заговорила, глядя не на него прямо, а куда-то в сторону, ему показалось что голос ее исходит не откуда-то извне, а из его собственного существа. «Не отвечаю-ли я сам мысленно на свой вопрос» подумал было он. Она же говорила: — Володя мне нечего тебе ответить словами. Ответ ясен. Ведь ты видишь, что все, что ты мне говорил и что ты делал — я приняла, не отвергла. — Так значит и ты, и ты!.. Он ринулся к ней, открыв объятия, но остановился на полуфразе и на полдороге, почувствовав, что в дверях кто-то стоит. Он ни на минуту не ошибался: привыкшие к мраку глаза его сразу узнали стоящую фигуру. То был Реутов! — Здесь есть кто-нибудь? — спокойно спросил тот, и Ясенев заметил по его лицу, что в ответе он не нуждался. — Здесь я и Володя, — ответила не сразу, глухим голосом Елена Андреевна. — Значит, и мне можно. В его словах слышалась Ясеневу явная самонадеянность и насмешка, обращенные именно к нему. «Уже не первый раз кажется, становится у меня на дороге этот человек», подумал с ненавистью Ясенев. Между тем, Реутов сел против них. — Да! Мне нужно повидать Сережу, — спохватился вдруг Ясенев притворно и быстро вышел из комнаты. Он солгал: ему вовсе не за чем было видеть Цветкова, но и сидеть здесь в присутствии своего, как он все еще думал, соперника — он уже не мог. Через час он, холодно попрощавшись с Еленой Андреевною, несмотря на ее умоляющий взгляд, вышел от Цветковых. Не успел он отойти от их дома нескольких шагов, как услыхал позади себя быстрые шаги и голос Реутова. — Владимир Николаевич! Да подождите же, Вас никак не догонишь! Ясенев недовольно поморщился, но остановился. — Мне очень хочется, даже нужно поговорить с вами. Не скрывайте: Вы на меня сердитесь, а ведь совсем зря, попусту. Правда, я отчасти виноват, особенно своим сегодняшним поведением. Но это у меня сорвалось как-то нежданно для самого себя. Я уже извинился перед Еленою Андреевною. — Может быть можно как-нибудь… гм… не упоминая ее имени, — страдальчески поморщившись и не глядя на Реутова, проговорил Ясенев. Реутов с некоторым удивлением посмотрел на него. — Хорошо… Я хочу только сказать, что нам с Вами нет положительно никаких оснований ссориться, понимаете, никаких, а тем более из-за… ну, одним словом, из-за неё. Поймите! С этими словами он заглянул спутнику в глаза. Взоры их встретились. Реутов говорил и смотрел так искренно и просительно, что Ясенев не мог ему не поверить. — Да, я оказался несправедлив к Вам, Григорий Михайлович, но и Вы меня простите. Ясенев виновато улыбнулся, и они крепко, по-мужски, сжали друг другу руки. Они расстались. Ясеневу осталось пройти до дому каких-нибудь 5-7 минут. Безлунная морозная ночь давным-давно нависла над городом. Здесь, на окраине Москвы, сейчас было как-то особенно тихо. Единственным звуком, нарушавшим равномерную тишину, был скрип о морозный снег ног Ясенева, легко обутых, без калош. Он, всегда болезненно-страстно любивший звездное небо и давно изучивший расположение видимых глазу звезд до мельчайших деталей — и сейчас не мог налюбоваться им. Он даже не сразу заметил, что остановился уже неподалеку от своего дома. Потом ноги его словно подкосились от приятного, сладкого утомления, и он сел на одну из тумб тротуара. «Как они милы все… и Лёля, и Реутов… да — и он. Даже я сам. Неужели все они меня так любят… За что… Я тоже люблю их всех. И Лёлю. Ее больше всех… Но зачем я здесь… Почему мне холодно?» Ясенев очнулся и тут только заметил, что он едва не заснул. Пальцы его на ногах начинали сильно мерзнуть. Он почти бегом добежал до дома и дальше — до постели. Заснул он тотчас же. IX. Шли дни. Каникулы пробежали. Почти каждый день Ясенев бывал у Цветковых, изредка они у него, но остаться наедине с Еленой ему долго не удавалось. Был уже февраль. Проснувшись как-то поздно по утру, Ясенев вспомнил, что сегодня у него зачет по теоретической механике, зачет очень серьезный. Еще лежа в постели, он взял из разных мест курса несколько теорем и попробовал вспомнить их доказательства. Оказалось, что большинство из них он уже забыл. Это открытие заставило его быстро встать и одеться. Он решил до 6 часов вечера хотя бы бегло пройти весь курс. Но события вчерашнего дня явились и властно встали в его воображении тотчас же, едва он взялся за книгу. И к пяти часам, когда он должен был отправиться в Институт, он успел кое-как пробежать едва треть того, что было нужно. Несмотря на начало февраля, на улицах Москвы была сильная оттепель. В пасмурном тяжелом воздухе электрические луны горели тускло, и нужно было всё время глядеть себе под ноги, чтобы не попадать поминутно в грязные лужи, иногда слишком удачно и незаметно замаскированные сверху тонкими пластинами льда. Ясенев вошел в аудиторию, где был назначен на сегодня прием зачетов. Преподавателей еще не было. Студенты оживлённо толпились и в аудитории и в коридоре, близ нее. В воздухе неприятно пахло испарявшейся с ног и верхней одежды уличной влагой и овчиной от полушубков, мелькавших кое-на-ком из студентов. В коридоре к этому примешивался еще запах табачного дыма. Через несколько минут Ясенев, говоривший с одним из товарищей, заметил, что публика из коридора всей массою повалила в аудиторию. Взглянув назад, он увидел — Лаврова, уже немолодого, хромавшего человека, давно небритого с измученным лицом, он шел со списками в руках. — Товарищи, предупреждаю, что экзаменовать буду должно быть я один, и что спросить, поэтому, мне удастся далеко не всех, — объявил он, войдя на возвышение (бывшее сценою) в конце аудитории, где стоял длинный стол. Среди студентов поднялся галдеж и шум недовольства. Попросили определить «minimum», который будет все-таки спрошен сегодня. Лавров исполнил просьбу. Ясеневу, как бывшего одним из последних по алфавиту в списке, оставалось только уйти. Лишь только, однако, он собрался с группой коллег по неудаче удалиться, как вошел неожиданно другой преподаватель — Грачев, высокий блондин, с маленьким равнодушно-усталым лицом и тоненьким голоском извинился за опоздание. Ясенев и все прочие, кто еще не ушел, остались. Сразу вызвали несколько человек, каждому из которых давалось задание. Их усаживали за передними пюпитрами, чтобы не смешать их с прочей массой и чтобы удобнее было следить за самостоятельностью их работы. Несмотря, однако, на такой порядок, всякого рода «сдирки» и шпаргалки благополучно летали по аудитории и многих выручали от гибели. Как ни противно было Ясеневу заниматься этим делом, однако он не в силах оказался отказать товарищам в такого рода помощи. Грачев начал спрашивать с конца алфавита, так что Ясеневу долго ждать и томиться не пришлось. Минут через пятнадцать он был вызван и получил пустяковую задачу по статике. Привыкнув работать дома при абсолютном спокойствии в хорошей обстановке, здесь, при жужжании и духоте, царивших в аудитории, почти совершенно потерял способность мыслить. Просидев минут 20, если не полчаса над задачей, он всетаки неверно выполнил ее и Грачеву нужно было еще приложить немало усилий, чтобы навести Ясенева на правильное решение. Устрые ответы были гораздо более успешными. Разбирая потом наедине свою задачу, Ясенев давался диву, как это он не смог сразу набрести на верное решение: до того она теперь, казалась простой ему. Теперь же, выйдя из аудитории на улицу, он с наслаждением вдыхал влажный, но чистый воздух и отдыхал от умственного напряжения. Возвращаясь и проходя мимо дома Цветковых он не утерпел, чтобы не зайти к ним. На звонок его послышался почти сейчас же голос Елены Андреевны, немного испуганный, как показалось ему. — Кто здесь? — Это я! — басом постарался ответить он. Эффект получился. Она сразу не узнала. — Кто, я? — Я — сенев! — Ах это ты. Напугал меня. Ведь я дома совсем одна. — А где твои? — снимая калоши и пальто, не скрывая радости расспрашивал он. — Ушли. Все равно, куда. Пойдем ко мне! И она с радостным смехом, задыхаясь, потащила Ясенева за собою. — Ну, как твой зачет? Конечно, сдал? И не дождавшись ответа, повинуясь какому-то более сильному влечению, она уселась к нему на колени в то время, как он, обняв ее за талию левой рукой, впился в ее лицо своими губами. Она отвечала ему тем же. — У нас с тобою каждая встреча, словно прямое продолжение предыдущей, не так-ли? — спросила вдруг она, счастливо улыбаясь. Ясенев вспомнил свои последние слова прошлый раз, когда он впервые объяснился ей: — Так значит и ты, и ты! Громко и счастливо он рассмеялся. Она еще сильней прижалась к нему. Обоим стало необычайно весело. На этот раз в комнате ярко горела лампа. Ясенев сильно уменьшил ее пламя. И сел опять рядом с Еленою. Присутствие любимой да еще любящей женщины и только ее одной совсем опьянило его. Он всецело поддался обаянию Елены, тело которой в его руках трепетало и пылало; жар его чувствовался повсюду, даже через юбку, через кофточку. Моментально бросило в жар и Ясенева, и он почувствовал, как мокрые волосы уже липнут к его лбу и глазам. Пальцы лихорадочно-нетерпеливо бродили по ее кофточке, отыскивая пуговицы. Губы их, влажные и горячие, не переставали ежеминутно прикасаться друг к другу. Но Ясенев шел все дальше: он отыскал маленькие, но упругие и гладкие груди. В безумном порыве он сжал их, так что Елена вскрикнула от боли и оттолкнула его; а он, словно прося прощения, глубоко утонул в этих грудях губами и целовал, целовал… Между тем лампа, которую слишком сильно привернул давеча Ясенев, уже погасла. Слышно было, как в соседней комнате трещал камин. Отблеск огня сквозь дверную щель проникал в комнату, где почти лежали в объятиях друг друга Ясенев и Елена Андреевна, издавал на противоположной стене увеличенное и колеблющееся изображение щели. К этому огненно-красному изображению на мгновенье приковался взор Ясенева, и ему даже почудилось что-то зловещее в нем, но только на мгновенье. Его дрожащие, ищущие руки бессознательно бродили по телу Елены и уже дерзко нащупывали ее ноги, словно выточенные из мрамора, из желтого мягкого мрамора, прикасаться и гладить которые, казалось, никогда не смогло надоесть. И он прикасался, гладил, впивался пальцами и губами… целовал… Еще несколько мгновений, и он окончательно обезумел. Безумью поддалась и она… *** Когда раздался сильный стук в дверь, Ясенев сидел обессиленный у ее ног с мутными глазами, уставленными на огненный отблеск, и с губами, также бессильно прильнувшими к щеке молодой женщины: он только что узнал страшную, ошеломившую его тайну. Ясенев вышел отпереть. Вошел отец Елены Андреевны, повидимому очень усталый, так как сейчас же после своего обычного приветствия… «Бон жур, силь ву пле», он прошел в свою комнату. Через несколько минут, когда пришли еще Клавдия Андреевна с Перовым и Реутовым, Ясенев вышел к ним. Лицо его сильно горело. Клавдия Андреевна спросила о причине. Он что-то пробормотал, сославшись на сильную головную боль. Реутов усиленно приглашал на партию в шахматы. Играть страшно не хотелось! До игры-ли было? Однако он сел. Проиграв в течение каких-нибудь полчаса две партии, Ясенев отправился домой. С Еленой он прощался в дверях, когда она вышла запереть за ним. Она плакала. Он посмотрел на нее, словно ничего не понимая, поцеловал несколько раз ее заплаканные глаза, пробормотав что-то бессвязное и пошел. Она еще несколько минут стояла на холодном воздухе и слезы застывали у нее на глазах. «Куда идти, думал он, а куда-то надобно; только не домой.» Он отлично знал, что любит ее и будет любить глубоко, сильно, несмотря ни на что. Но на душе было гадно, скользко, как сейчас на улице. И он знал, что это пройдет и будет опять хорошо. «Только бы поскорей прошло, поскорей». И увидав ярко освещенную пивную, откуда раздавалось пение охрипших, надсаживающих грудь голосов, он решил, что это и есть то, что ему нужно. Он вошел. Точно нарочно для него в дальнем углу один маленький столик был пустой; все остальные кишели самой разнообразной публикою. Больше всего было фабричных рабочих, артельщиков. Были по всей вероятности, мелкие торговцы, за одним столом сидели два студента-путейца и с ними барышня, очевидно, современная курсистка, с подрубленными сзади, как у извозчика, волосами; наконец, где-то в противоположном углу два довольно молодых человека фатовского вида, но уже с маленькими плешинами на затылках. — Славное море, священный Байкал, — хрипло во всю глотку кричал бас-запевало, стараясь, хотя довольно безуспешно, покрыть шум пивной своим голосом. Остальные из так называемого «хора народных певцов» стояли на маленькой эстраде, бесцеремонно разглядывая публику и тихо переговариваясь между собою. Потом один из них взмахивал руками, и весь хор, человек в шесть продолжал также неистово: — Эй, баргузин, пошевеливай ва-ал, Плыть молодцу недалечко! — Эй, товарищ, повторить! — крикнул какой-то, повидимому, порядочно подвыпивший мужичок, обращаясь к органисту. Две бутылки моссельпромовского пива сошли почти незаметно в желудок Ясенева. Но он не останавливался. Он пил третью, четвертую. С непривычки часто пить голова Ясенева давно уже кружилась. Хотелось говорить, кричать, смеяться, но с кем? Хор кончил исковерканную сибирскую песню и направился к буфету. Раздались два-три хлопка восторженных и полупьяных посетителей. Пивная стала понемногу пустеть; хористы ушли. Ясенев взглянул на часы: было без пяти минут одиннадцать — время закрытия торговли в пивной. Он спросил себе еще бутылку. Официант недовольно поглядел на него, пробормотал что-то, но подал. А затем стал бесцеремонно и демонстративно убирать с соседнего стола, под самым носом Ясенева. Ясенев раскаялся, что взял эту бутылку. Пиво уже не шло; к горлу подступала тошнота. Он выпил лишь стакан, расплатился и тяжело вышел. Тяжесть ощущалась и в желудке, и в голове, и в ногах. Не помня как, он доплелся до дому. Заглянув в кухню, он увидал миску с кислой капустой, приготовленной должно быть на завтрашние щи заботливой рукой Веры Николаевны. Он с наслаждением набросился на нее. Через полчаса он чувствовал себя значительно легче и почти трезво. Разложил на столе лист «Ватмана» и решил сегодня же ночью непременно докончить свой подшипник. *** Несмотря на то, что редкий день Ясенев не посещал Елену Андреевну, к которой привязывался теперь все сильнее и сильнее, — после того рокового вечера — в особенности; несмотря на постыдные мысли о ней и о своей любви — он всетаки не потерял головы, и занятия его в институте и дома почти не терпели ущерба. Чувство, даже такое, как любовь, не могло всецело захватить его души; его, жившего по преимуществу головою, и каждое чувство свое перерабатывавшего этой самой головою. Часто ему казалось, что не в этом подчиненном положении чувства его беда; что беда эта в отсутствии или недостатке у него воли. Он давно, еще лет с 18, увлекался сильными волею людьми, встречавшимися ему и в жизни и в литературе. Его ярко выраженный индивидуализм не смирился напр., с теорией Л. Толстого, проповедывавшего детерминизм, отрицавшего свободу воли в человеке. Наоборот, специальной литературою о развитии воли он увлекался, хотя и не так рьяно, и до сего времени. Еще не так давно он на досуге приковывал по целым часам свой взгляд к черной точке на бумаге. Ему казалось, что будь у него достаточно волевого элемента, то он и со своим умом сумеет построить жизнь так, как захочет и счастливо построить. Чувство ему казалось лишь приправой к жизни, как какие-нибудь пряности — к кушанью. И лишь эстетическое чувство, которым он сам обладал в значительной дозе, он считал необходимым, чтобы быть «настоящим человеком». Те поправки, которые ему нередко приходилось вносить в свою систему миросозерцания, колебания в выборе основного и любимого занятия и в установлении своего настоящего призвания — все это Ясенев также относил на счет своего безволия или маловерия, которое, по его мнению, не позволяло ему доводить что-либо с твердостью и упорством до конца. Нередко перебирая в памяти прошлое, он видел, что его первою склонностью и влечением была филология и педагогическая деятельность, потом, казалось, она окончательно и навсегда сменилась призванием к естествознанию, к изучению непосредственной природы. И вот теперь ему казалось также прочно и окончательно установленным его новое призвание — к инженерной деятельности, к применению человеческих знаний в технике и промышленности. Как бы то ни было, ему казалось, что он занимался в этом году в своем институте усиленно и с настоящей любовью. В особенности успевал он в области химии, что было очень важно, так как намечал своею более узкою специальностью — лесную химическую промышленность. В практических лабораторных занятиях по химии, он готов был просиживать целые дни, совершенно забывая о времени. Из всех его работ по химическому анализу Ясеневу одна из последних припоминалась в следствии часто и живо. Он работал над данным ему раствором чуть-ли не три дня и сообщал потом результат работы своему руководителю Персюкову под большим сомнением, тем более что последний давал всегда своим студентам самые каверзные задачи. — Ну, а что у Вас оказалось из третьей группы кислот? — В ней я ничего не нашел, — уверенным тоном проговорил на сей раз Ясенев. — Напрасно. В общем верно, но одной кислоты не найдено. И Персюков, вскинув кверху брови, посмотрел на Ясенева. Ясенев начал делать догадки, но все неудачно. — Ну я Вам сам скажу: Вы не нашли синильной кислоты. Ясенев заглянул в книжечку ассистента, где между прочим увидал: «Ясеневу из 3-й группы кислот — KCN» — Да-с, видите, какого вкусного яда Вы не нашли, — пошутил Персюков, переходя к соседнему столу. «Цианистый калий, ка-цэ-эн», твердил дома про себя Ясенев, удивляясь, как это он забыл испытать свой раствор на синильную кислоту. *** Еще в середине апреля до студентов высших учебных заведений стали доходить слухи о предстоящей вскоре академической проверке, связанной с сокращением, как штата учащихся в вузах, так и с сокращением числа самых вузов. Вначале этим слухам не придавали особенного значения, считая их преувеличенными, чтобы не сказать — совсем ложными. Однако через каких-нибудь две недели эти слухи перестали бывать таковыми, перейдя в совершавшийся факт. Был опубликован декрет, узаконивший уже начавшуюся проверку студентов и ставивший ее в определенные рамки. Главными критериями для суждения о пригодности или непригодности студента для вуза являлись: академическая успеваемость, общественно-политическое развитие, способность студента к работе по окончании вуза и социальное происхождение и положение. Ясеневу, хоть и лишившемуся отца несколько лет назад, нельзя было скрыть свое происхождение — от офицера старой армии. И это-то обстоятельство являлось, пожалуй, единственным, которое его серьезно пугало. Во всем остальном он надеялся на успех при проверке. Уже за целую неделю до начала проверки в институте, занятия в институте прекратились, и студенты занялись лихорадочной подготовкою по общественно-политическим вопросам, боясь более всего именно этого пункта. Ясенев с группою товарищей в 4-5 человек, с которыми был особенно близок, нередко основывался в укромном уголке сквера. И начинались коллективные репетиции и испытания друг друга. В течение этого времени и с каждым днем все сильнее томило Ясенева ожидание неприятного. Настроение каждый вечер было противное настолько, что он избегал показываться на глаза Елене Андреевне, а если и бывал у Цветковых, то редко и ненадолго. Наоборот, почти всегда принимал предложения от Перова, Сергея Цветкова или других знакомых заглянуть в пивную или ресторан. Там он хоть на некоторое время находил забвение от мучивших его вопросов о ближайшем будущем. Стоило же только — это бывало обычно ежедневно утром — показаться в Институте, как снова тревожно томящее настроение овладевало им. Да и понятно, ибо такова была теперь вся институтская атмосфера: все суетились, нервничали, волновались, зубрили, ожидали… Ожидали в своем роде «страшного суда». И вот он настал. Уже многие его прошли. Появились первые сведения об исключенных. По мере того, как все большее количество студентов проходило через «судилище», атмосфера становилась разряженнее. Должно быть, через неделю после начала проверки очередь дошла и до того списка, куда был включен Ясенев. Шел он теперь совершенно спокойно. Не было той неизвестности, которая царила вначале. Было известно, как работает комиссия, что она спрашивает. Ясенев взвесил свои шансы. По его расчету за исключение было 25 шансов из ста. Он впоследствии сам удивлялся своим ответам: они были словно подготовленными и заученными даже в тех, правда редких случаях, когда он решил в целях удачного исхода своего дела немножко прилгнуть. Он вышел из «судилища» довольный и спокойный, так как остался доволен своими ответами. Не могла остаться недовольной ими, по его мнению, и комиссия, которая, казалось, спокойно и терпимо отнеслась к вопросу даже о его происхождении. Еще несколько томительных дней прошло, прежде чем вывесили списки, из коих Ясенев узнал свою судьбу. Настал и этот день, необычайно ярко всегда стоявший перед ним. Это был ясный, ароматный и уже с утра жаркий майский день. И по дороге в институт Ясенев, бывший в самом весеннем настроении, вспомнил одно из любимых им стихотворений И. Северянина: «Весенний день горяч и золот». И ему, идя по бульварам Москвы, так страстно хотелось декламировать, кричать. Благодаря дождю, прошедшему ночью, пыли в городе не было, и вдыхать даже городской воздух — было необычайно легко и приятно. Встретившаяся по дороге знакомая курсистка также всецело овесененная маленькая блондинка, схватила его под руку и, весело щебеча, помчалась рядом с ним. Через какие-нибудь полчаса Ясенев стоял перед доскою, на которой красовались свеже отпечатанные на «Ундервуде» списки проверенных комиссией студентов. Сердце колотилось быстро, быстро. А всетаки где-то внутри была уверенность, что пройдет мимо него «чаша сия». Несмотря на нетерпение, которое до сих пор все время давало знать о себе, почему-то не хотелось сразу отыскать свою фамилию в списках. И Ясенев начал читать их с самого начала. Вот уже шли, наконец: «Ягодин, … Якубович и Ясенев,» — увидал он, наконец, свою фамилию и сейчас же закрыл правою рукою то что стояло против нее. «Теперь я буду открывать не сразу, а постепенно, по одной букве», думал он. «Фу, чорт, что за глупости; смешно, наконец», — вдруг пришло ему в голову, и он отнял руку. Он прочел: Ясенев В.Н. — исключить, как социально-чуждого». Сейчас же оглянулся. Поблизости никого не было; вдали же прохаживалось несколько человек незнакомых студентов. Но Ясеневу казалось, что все знают, все смотрят на него, все только и делают, что говорят о нем. Он продолжал стоять в каком-то оцепенении. Стоял до тех пор, пока сзади кто-то не притронулся к его плечу и не проговорил с участием: — Ну, товарищ по несчастью, пойдем. Все равно ничего не выстоишь! Ясенев оглянулся, и увидал одного из своих друзей по факультету, криво улыбнулся и безразлично пошел за ним. — Ты слышал, между прочим, — продолжал тот, —: в М…м институте, говорят, один застрелился после этого. — Если б он был химиком, то наверное бы отравился, — точно нечаянно пошутил Ясенев. Но сейчас же от этой собственной шутки у него дрожь пробежала по спине. И всю остальную дорогу он, идя вдвоем, сосредоточенно молчал. XI. Хлопоты по восстановлению в правах студента Ясенева не увенчались успехом, как, впрочем, и у большинства студентов. Но он уже во время этих хлопот потерял надежду и писал апелляции только потому, что так делали другие. Зайдя через день или два после того, как его судьба окончательно уже решилась, к Цветковым, Ясенев узнал, что у него есть товарищ по несчастию — Клавочка. Глаза ее были еще красны от недавних слез, которые она обильно лила, получив сегодня известие о своем исключении. Елена молча сидела подле Ясенева. Она не могла скрыть своей жалости к нему. — Бедный мой Володичка! Что ты будешь теперь… Ясеневу было мучительно, но захотелось, страх как захотелось и ее помучить. — Ну только пожалуйста не стони. Все что угодно только не это. Терпеть не могу, когда меня жалеют. Что делать? Да мало-ли что. Он с каждой секундой раздражался все сильнее: — Стреляться, давиться, травиться… — добавил он, вырывая свою руку из ее руки. — Не говори так, ради Бога, Володя, ведь ты мучаешь меня. Я верю, я знаю, что тебе трудно и больно после всего этого. — Ну да больно, а вот ты мучаешь меня своею жалостью, — яростно продолжал он. Страданием неподдельным, сильным исказилось лицо Елены, но она промолчала, боясь раздражить его еще более. Молчание было для обоих еще более тягостным. Через час она, провожая его до калитки, решилась всетаки напомнить ему о недавнем разговоре, решилась робко, со слезами в голосе. — Володичка, скажи милый, ведь ты конечно пошутил давеча о том, что ты сделаешь теперь, что… ну, ты понимаешь меня? — Что такое? А! Стреляться, травиться, — повторил Ясенев и грустно улыбнулся, — ну прости Лёличка, прости милая… При свете фонаря он увидел, что лицо ее было мокро от слез. И он стал целовать эти влажные щеки и глаза; целовал долго, долго так, что у него даже мелькнула мысль, не последний-ли раз он их целует. И сейчас же он решил про себя: «Ну, конечно, я глуп; да разве я смогу когда-нибудь уйти от этого милого существа, которое так меня любит! Милая Лёличка…» Елена видела, что его занимают думы и спросила, о чем. Ясенев повторил ей вслух свои мысли. Она печально улыбнулась и вдруг, крепко сжав его руку и смотря ему прямо в глаза своими бездонными манящими глазами, глазами, которым казалось, нельзя было солгать — твердо спросила: — Ну, Володичка, так дай же мне клятву; нет, не клятву, то дурно, а дай мне твое слово, что ничего подобного ты с собой не сделаешь. — Не сделаю, ну конечно, не сделаю, пока ты со мной, — прошептал он, избегая ее, просящих правды, глаз. Но она долго и грустно смотрела ему вслед, словно не веря его словам. Она ожидала, что он еще раз вот-вот вернется, ну оглянется. Но он быстро шел и ни разу не оглянулся. Качаясь добралась Елена Андреевна до постели и долго-долго, до утра не могла она заснуть. *** Было около 11 часов вечера. Ясенев брел, словно погруженный в эпилепсию. Он давно уже прошел мимо своего дома и подходил теперь к заставе. Однако мало-по-малу одна упрямая, неотвязная мысль, как капля камень, стала долбить его голову. «Это самый простой способ уйти от всяких испытаний, от всяких неприятностей. Почему мне не применить его? Ну да, я сознаюсь — у меня нет, не хватает воли, чтобы жить. А ведь хочу. Ух, как хочу! И хочу, да не смогу. Ну а для того, чтобы не жить, для смерти, хватит ли у меня этой боли? Может быть хватит. — Да, хватит, я это докажу! — закричал он размахивая руками, словно кто-то шедший рядом с ним сомневался в этом. «Но ведь это — малодушие, которое ты до сих пор так презирал и в себе и в других. И если действительно хочешь жить, то сумеешь», — шептал какой-то посторонний голос. «Э нет, меня не обманешь, меня не усыпишь этим», — обращался Ясенев со злобою к этому постороннему, «и ты хочешь отнять у меня этот единственный порыв воли, который у меня кажется назревает сейчас и который может быть, больше никогда не вернется. Э нет! Это тебе не удастся!» Он уже шел за заставою по пыльному шоссе. Городские огни остались где-то позади, а здесь светил, да и то не все время, обманный свет ущемленной луны, которая по временам выбегала из-за больших слоисто-кучевых облаков. В эти мгновенья огромные уродливые тени начинали бегать в глазах полубредившего Ясенева. Ему казалось, что они преследуют его, и он ускорял шаг. Но и тени, словно в насмешку, начинали двигаться быстрее. Ему становилось жутко. Щеки горели, слипшиеся волосы налипли на лоб, он уже тяжело дышал, а при глубоких вздохах грудью где-то под сердцем чувствовалось острое колотье. Когда Ясенев в изнеможении опустился на пыльную траву близ дороги, город виднелся вдали смутно-смутно. Он даже не представлял себе, где находится. Впрочем это вовсе и не занимало его. «Да, мне кажется, так легко это сделать, хоть и сейчас. Но чем и как? Если бы вдруг представился случай. Потом-то он, может быть и представится, да я буду не в состоянии. А она… А Лëля? Я, кажется, ей что-то обещал. Ха, ха, ха! Честное слово. Но ведь тогда, кто может потребовать от меня его исполнения. Честные слова — для нежных людей. А там — небытие, ничего, пустота… ведь совсем ничего нет… Ну а если там есть что-то или кто-то? Вдруг там есть кто-то, как верят многие, да и я тоже, кажется… Тогда — скверно, тогда я бесчестен, тогда я не смогу уже посмотреть на нее там, она и сама-то на меня не взглянет, а если взглянет, так с презрением. Ух!» В это время рука его что-то чертила на песке дороги, но чертила бессознательно, без ведома головы. Вдруг глаза его, бегло бродившие кругом, с ужасом приковались к начерченным знакам. Он долго не мог осознать того, что видел, что бормотали его губы: «Циан-калий, KCN, ка-це-эн…» «Вот это мне ответ на вопрос: чем? Кто-то, может быть, мое подсознание мне услужливо помогает», подумал с иронией Ясенев. В это время раздался хриплый свисток. И тут только заметил он, что лежал возле самого полотна железной дороги, и возможно, что машинист, заметив его, давал на паровозе свисток. Быстро вскочив, он действительно, увидал приближающийся паровоз, одноглазый с тремя-четырьмя вагонами. На мгновенье мелькнула мысль: «Не попробовать ли сейчас, по крайней мере, не нужно ждать случая». Но паровоз приближался очень медленно, так что даже за три-четыре шага от него легко смог быть остановлен. Ясенев побрел в сторону города. *** Когда он проснулся довольно поздно по утру, хорошо проспав после усталости вчерашнего вечера и ночи, то решение его было определенно и твердо, и сам был спокоен, что его очень удивило. Лицо выглядело свежим, в чем он убедился, подойдя к зеркалу. Через час придя в химическую лабораторию Института, он проведывал своих оставшихся в институте товарищей; среди многих из них он пользовался авторитетом и некоторым уважением, а некоторым из девиц даже нравился, они находили его интересным. В лаборатории Ясенев взял первую попавшуюся пробирку. — На минутку, сейчас принесу! — бросил он, отвлекшемуся владельцу ее. С совершенно спокойным видом, как бывало во время своих работ, он прошел в ассистентскую комнату. Ему отлично были известны все находившиеся там крепкие и химически чистые реактивы. В ассистентской был в этот момент сторож и заведывающий реактивами. Пришлось ждать. Ясенев то прохаживался около ассистентской, то заходил в лаборатории, спокойно и апатично беседуя со знакомыми студентами по поводу своего исключения. Ассистентская все не пустела. Выйдет один — придет другой. Это начинало раздражать его. Должно быть не раньше, как часа через два, когда он уже почти отчаялся в успехе своих предприятий, из ассистентской убежал сторож, позванный в лабораторию, и она осталась пуста. Ясенев бросился к полке с цианистым калием. «Чорт возьми, пустая», прошептал он с досадой, «а вот… наконец!» И он, увидев рядом с пустою банкой только что наполненную с кокетливою этикеткою «KCN крепкий», судорожно схватил ее. Воровски оглянулся кругом — никого! Даже шагов не слышно нигде поблизости. Трясущейся рукою он долго не мог вытащить притертой стеклянной пробки, а потом целую минуту, оглядываясь на дверь, проливая на пол пахнувшие горьким миндалем капли, наливал свою пробирку. Налил полную. Наскоро заткнул стклянку и поставил, кажется, не туда, куда было нужно, но исправлять ошибку не стал: каждая секунда казалась дорогою. И действительно, только успел поставить он стклянку, как в двух шагах от себя увидал неслышно ступавшего Персюкова. Ясенев поздоровался. — Что это Вас сюда занесло? — спросил Персюков глядя на наполненную пробирку и проходя к своему столу. — У нас в количественной нет крепкой серной, так вот я решил у Вас немножко стащить, — развязно ответил Ясенев, смотря Персюкову прямо в глаза. — Гм. А разве вы еще не кончили количественного? — Но не дожидаясь ответа занялся составлением задач. — Нет еще, кончаю, — бросил Ясенев на ходу. Через минуту в кладовке лаборатории, где никого не было, он уже более спокойно перелил содержимое пробирки в пузырек. Вымыв пробирку, возвратил ее владельцу. Громадных усилий стоило Ясеневу удержаться вечером, чтобы не увидеть Елену. Но всетаки знал, что если только увидет ее, то решение его разлетится, как дым. А между тем сердце его сейчас просило увидеть Елену, просило ее ласк, как никогда прежде. Ведь он любил эту женщину сильно, глубоко, как раньше никого еще не любил. И он не мог не пойти, не к ней — нет, а не мог не пойти посмотреть на ее домик, сад, на ее окно, на те места, где они бродили. «И зачем это мое решение и этот прекрасный майский вечер, как это могло случиться, что они соединились вместе? Решение — уйти от жизни и вечер, призывающий к жизни… А к чорту, к чорту! Все эти мысли только отвлекают меня от дела… От дела? Ха, ха, ха!» Между тем он вышел в узенький тихонький переулочек, где городского казалось, ничего не было, кроме двух больших каменных здании. На мостовой, умощенной крупным булыжником повсюду дерзко пробивалась пыльная зелень. Из-за заборов дворов выглядывали кусты акации с их желтыми цветами, цепкий дикий виноград и маленькие липки. Солнце зашло, но сумерки еще далеко не кончились, и на чуть потемневшем небе пока только один Юпитер мерцал низко над горизонтом. Воздух был необычайно ясен и прозрачен, так что Ясенев различал все предметы особенно отчетливо. Вот дом Цветковых вынырнул из-за зелени. Сердце Ясенева заныло, сжалось, упало куда-то вниз. Плакать хотелось. Плакать не одному, а вместе с ней. Ведь одному — это так тяжело!.. а вот бы с ней. — Бедная, бедная! Она ведь не знает, она мне верит. А если б вдруг узнала? Ведь узнает, но поздно. Елена. Лёля, Лёличка. Леночка, Алёнушка…» шептал он, выдумывая ласкательные имена, «ведь люблю, несмотря ни на что люблю, умираю, и люблю». «Умираю, а люблю, — поймал он себя, — но разве это возможно? Ведь любовь — это жизнь; только кто любит, тот и живет по настоящему-то, а жить можно только любя. Ведь здесь круг… ну да — circulus vitiosus… Да, что я бишь сказал? А! Жить можно только любя. А вот я не хочу жить; так это очевидно, оттого, что я не люблю. Да нет же, я люблю, люблю ее, это ясно мне, но жить всетаки не хочу, — продолжал он упрямо, — значит, просто моя прежняя теория не верна; значит можно и любить и не хотеть жить. Ведь если б я умел любить и жертвовать для любви, для того, кого я люблю, тогда бы и жить хотелось, тогда бы и не пришла мысль об… о смерти. А я вот люблю для себя, для собственного удовольствия, иначе любить не могу, не умею». «Ну да, да, да! Конечно! — обрадовался вдруг он, — удивительно, как это раньше не приходило в голову.» И ему показалось, что раньше он ошибался, а вот теперь набрел на истину. Уже почти совсем стемнело. Ясенев ходил по переулку взад и вперед. Ему даже почудилось, что он слышит голос Елены, но прислушавшись убедился, что ошибся. Незаметно для самого себя он очутился подле своего дома. Оказывается, что был уже двенадцатый час. Все ложились спать. Он вошел в свою комнату и неслышно запер ее. Лег на кровать на спину и глядя в потолок, попытался ни о чем не думать. Оказалось не под силу. Дума одна несвязнее, одна нестройнее другой так и лезла в голову. «А тебе не кончить сегодня, не кончить ни за что!» — дразнило что-то с одной стороны. «Да не только сегодня, а вообще — никогда. Куда уж тебе», твердило что-то с другой. — Нет кончу, кончу хотя бы только на зло вам, — твердил про себя Ясенев, обращаясь к ним. Кто эти «они» — он их не знал, не видел, но казалось, слышал и ощущал их невидимое присутствие. — Они бесы, демоны, — решил он вдруг и вспомнил Достоевского и В. Брюсова. Не хотелось встать с кровати. А чувствовалось, что клонит ко сну. «Если сейчас заснуть — то может быть все и пройдет, ничего и не будет… Нет, нужно. Сейчас, непременно сейчас же», решил он твёрдо. И порывистым движением соскочил на пол. Пузырёк остался на столе. Он вылил содержимое в стаканчик. Запах миндальный, опьяняющий, призывающий, волнами понёсся по комнате. И вдыхая его всею силою своих лёгких, Ясенев увидел в зеркале, как зрачки его необычайно расширились, а губы складывались в какую-то бессильную улыбку. На несколько минут он словно был прикован к своему зеркальному двойнику. Было и страшно и сладко: ужасно сладко и до сладости страшно. В этом безмолвии и тишине ухо ясно разбирало тиканье карманных часов за четыре шага от них. Ясенев отошёл от зеркала. Взял часы в руки. «Ну вот через 30 секунд», сказал он самому себе. И начал следить за секундной стрелкою. Сначала она шла как будто быстро, но чем дальше, тем всё медленней, медленнее… «28… 29… 30… ну ещё столько же», решил Ясенев. В соседней комнате послышался стук и говор. Через минуту снова воцарилась тишина. Довольно медлить. Он схватил стаканчик и, закрыв глаза, сделал огромный глоток, взглянул. Полстакана ещё осталось. В ногах словно что-то сразу сжалось, и Ясенев опустился на стул. Такое же ощущение было и в руках. Правая рука держала стакан, который ходил из стороны в сторону, вверх и вниз. Наконец, судорожно сжав стакан, Ясенев, уже сидя, влил в рот остаток содержимого. И он уже не помнил себя. XII. Недели через две Вера Николаевна зашла в Институт, чтобы взять оттуда все оставшиеся там бумаги и документы своего брата. Когда она проходила по корридору из канцелярии среди сплошной массы объявлений и афиш, ее внимание было привлечено громадным листом. Это была стенная студенческая газета — «Молодняк». Вера Николаевна остановилась. Среди заголовков ей бросилось: «Прочь с дороги». Она стала читать. «На днях покончил с собою, отравившись цианистым калием, бывший студент нашего института — Владимир Ясенев. Причина самоубийства окончательно не выяснена, так как никаких записок покойный после себя не оставил. Однако, более чем вероятно, что главнейшей причиною является увольнение из института после академической проверки. Ясенев происходил, насколько известно редакции «Молодняка», из интеллигентно-буржуазной семьи старого пошиба. Гибнет, почти сама собою, сметаемая революционным вихрем прежняя безвольная, никчемная интеллигенция, состоящая по преимуществу из «лишних» людей. Гибнет, расчищая свободное место новой, пролетарской — крепкой волею и движимой стремлениями к светлому будущему. «Прочь с дороги!» только и может сказать она этой отмирающей, старой, представителями которой являются Ясеневы. «Прочь с дороги!» скажем вместе с нею и мы.» Спазмы сжали горло Веры Николаевны. Горечью, беспросветною горечью веяло на нее от этих жестоких слов, в которых, увы, было и столько правды.

Конец

Москва, 1924 г.