Сколько нужно выпить, чтобы тебя забыть?

Иногда тишина звучит громче, чем любой крик. Она не разрывает барабанные перепонки — она рвёт изнутри. Минги давно перестал бояться тишины. Он научился жить в ней — не потому что хотел, а потому что не было другого выхода. Сначала кажется, что это просто пауза между событиями. Что вот-вот раздастся голос, шаги, звонок. Что кто-то вернётся. Кто-то постучит в дверь. Но дни проходят, а за дверью — только сквозняки. Сначала он ждал. Потом перестал. Теперь просто существует. Люди думают, что боль приходит как удар — внезапно, резко, с хрустом. Но настоящая боль — она капает. Медленно, равномерно. Сначала по капле в день, потом — по литру. В какой-то момент начинаешь тонуть. Но никто не замечает, потому что снаружи ты всё ещё держишься на плаву. Минги уже больше часа бездумно щёлкает ручкой в своём кабинете. Мысли никак не могут переключиться в другое русло, и работа категорически не идёт. Он работает в компании, доставшейся ему от отца. Если быть откровенным, он до сих пор толком не понимает, чем именно она занимается и в чём конкретно заключается его роль. Все обязанности он давно переложил на подчинённых, а сам лишь разгуливает с важным видом — исключительно ради того, чтобы поддерживать имидж уважаемой семьи.  Каждое утро для Минги начиналось одинаково. Как нечто обречённое, заранее расписанное в каком-то небесном канцелярском блокноте, где все его дни давно потеряли уникальность. Он просыпался не потому что хотел жить, а потому что не успел умереть во сне. И каждый раз с самого утра его сознание тихо нашёптывало: «Скорее бы закончить этот день, снова утонуть в вине, в огнях клубов, в забвении». Алкоголь стал не развлечением, а убежищем — тусклым, зыбким, но единственным. Сегодня ничем не отличался от вчера. Всё тот же офис, та же рутина, тот же фон уныния, сквозь который он едва дышал. Единственное, что придавало дню хоть какую-то перспективу — обещанная ночь. Новое место, новые огни, и всё те же спутники. Уён, неугомонный и яркий, как будто сопротивляющийся взрослой жизни, и Сан — немой свидетель их падений. Минги отсчитывал последние секунды до конца рабочего дня, как заключённый до окончания срока. Он хотел вырваться. Не на свободу, а в другое заключение — более терпимое. Где музыка заглушает мысли, а алкоголь вымывает воспоминания. Телефон завибрировал почти одновременно с прощальным гудком настенных часов. Это был Уён — точный, как метафора. — Алло! Всё в силе? Мы едем в клуб? — говорил он с такой жадностью к жизни, которая давно перестала быть настоящей.  — Да. Двадцать минут. Буду, — отозвался Минги. Его голос был пуст, как давно выгоревший дом, где ещё пахнет гарью, но нет уже ни огня, ни тепла. Он сорвался с места, как будто спасался от наводнения. Быстро убрал стол, захлопнул дверь кабинета, и почти бегом, перепрыгивая через ступени, мчался вниз. Его движения были резки, как будто он пытался догнать что-то потерянное. Он споткнулся, но удержался. Он привык не падать. Он только тонул. Медленно, с достоинством. Через пять минут он уже был у дома. Поднимался на свой этаж, будто карабкался на вершину собственного горя. Дрожа руками, пытался достать ключи, но пальцы слушались плохо. Глаза затуманились, в голове — наваждение: чьи-то тёплые ладони, как прежде, отбирающие ключи, открывающие дверь, пропускающие его внутрь, будто Минги принцесса. Ключи упали. Вместе с ними — сердце. Колени подогнулись, как у марионетки, у которой перерезали нитки. Он опустился на бетонный пол, будто пытаясь срастись с землёй, стать частью чего-то устойчивого, твёрдого. Пальцы скользнули по бетону — холод обжигал, но Минги был благодарен: хоть что-то он чувствовал. Наконец, собравшись, он поднял ключи и открыл дверь. Но только успев захлопнуть ее, тут же упал. Не от слабости, а от внутреннего надлома, который уже давно разрастался в нём. Это был не просто срыв. Это было признание: он больше не может. Он дошёл до предела — не физического, нет. Душевного. Тонкой грани между быть и существовать. Но Минги встал. Не потому что хотел. А потому что умел только одно — продолжать. Даже если каждый шаг — это предательство себя. — Алло… Уён… Забери меня, пожалуйста. Я сам не доеду, — прошептал он, и телефон выпал из рук. Уён и Сан знали всю правду. Они были рядом с первых мгновений его падения. Они видели, как из жизнерадостного Минги осталась только оболочка, окутанная дымом клубов, запахом алкоголя и пустыми шутками. В начале Уён пытался бороться. Предлагал помощь, специалистов, говорил по душам, умолял. Он бился, как человек, спасающий тонущего, даже если тот сам тянет вниз. Но потом понял — единственное, что сейчас может сделать для друга — просто быть. Не бросать. Не судить. Просто приехать, обнять, отвезти в клуб, налить первый бокал и молчать рядом, пока тот забывает.                                              *** — Минги, смотри, какая кошечка… Давай заберём её, — голос прозвучал почти шёпотом, наполненный мягкой детской надеждой. Юноша с глазами, в которых отражалось всё небо, сжал руки чуть крепче, чтобы не потревожить пушистую гостью, уютно устроившуюся у него на коленях. Его взгляд был полон умоляющей искренности — такой чистой и прозрачной, что устоять перед ней было почти невозможно. — Милый, ты точно уверен, что мы сможем за ней уследить? — с нежной заботой в голосе спросил Минги, медленно опускаясь на колени рядом. Его движения были деликатны, почти священны — словно он не просто прикасался к кошке, а прикасался к самому моменту. Тонкие пальцы осторожно провели по мягкой шерстке, и кошечка, не просыпаясь, чуть прижалась ближе к теплу человеческих рук. — Да! Ги, ну пожалуйста... — прошептал парень, наклоняясь к любимому, не сводя глаз с мирно спящего комочка. — Ты только посмотри, какая она милая… — он говорил едва слышно, будто боялся разрушить это волшебное мгновение. Его голос дрожал от нежности и восторга. — А назовём мы её... Юнги. Как тебе? Это ведь сочетание наших имён. Мне кажется, ей подходит. Минги поднял взгляд. Он смотрел не на кошку — он смотрел на него. На того, кто был всем его смыслом. Перед ним сидел человек с озарённым лицом, с лучезарной, почти детской улыбкой и глазами, в которых можно было утонуть. Глаза, в которых Минги видел не просто отражение себя — он видел целый мир. Свой мир. И даже чуточку больше. В тот момент всё казалось завершённым. И кошка, тёплая и невинная, словно воплощение уюта. И любовь, наполняющая каждый вдох. И тот простой факт, что иногда настоящее счастье живёт в таких вот мелочах — в мягкой шерстке, в ласковом голосе, в предложенном имени, созданном из двух. — Очень подходит… — прошептал Минги, не отрывая взгляда. Не от кошки. От него.                                               *** — Минги… Минги, просыпайся, — надоедливый, раздражающе живой голос пробивался сквозь гул в ушах и вязкую пелену забвения. Он звучал будто слишком близко, почти у самого уха, но в то же время отдалённо, как эхо в чужом сне. Минги морщится, недовольно шевелит пальцами, и вяло машет рукой перед лицом — будто отгоняя назойливую муху. Это жужжание, это щебетание, этот голос... Уён. — Минги, да проснись уже, ты всё веселье пропустишь! — снова раздался тот же голос, весёлый, но слегка обеспокоенный. Уён всегда умел быть одновременно надоедливым и трогательным. Минги резко приподнимается, будто выныривает из тёмной глубины, и сразу же об этом жалеет — мир вспыхивает болью. Тошнота с яростью поднимается к горлу, будто напоминая, сколько яда он влил в себя за ночь. Он судорожно прижимает ладонь ко рту, пытаясь подавить рвотный позыв, замирает на месте. Несколько мучительных секунд — и волна отступает, оставляя после себя тишину внутри. Глаза начинают проясняться. Он всё ещё в клубе. Всё ещё в этой капсуле грохочущего безумия, где басы бьют в грудную клетку, как чужое сердце, а свет режет глаза, как лезвие. Мир вокруг обретает очертания. Он не помнит, в какой момент отключился. Может, полчаса назад. Может, час. Или три. Но, честно говоря, он и не жалеет. Сон, каким бы он ни был, — это всегда спасение. После него чуть легче дышать. Немного яснее думается. Алкоголь отступил, оставив за собой лишь тяжёлый привкус. Минги вспоминает… сон? Или это был не сон? Ускользающий, тёплый момент, обрывки слов, прикосновений, образов. Был ли он на самом деле? Или это были воспоминания, которые он так усердно пытался отгонять от себя алкоголем? Он не может быть уверен. Он медленно осматривает клуб. Людей стало заметно меньше, чем в начале ночи. Хотя он не может с уверенностью сказать, сколько их было тогда — память кроится на клочки. У бара шумит толпа, кто-то смеётся слишком громко, кто-то снова заказывает алкоголь, будто в нём есть спасение. На танцполе по-прежнему движутся тела — неуклюже, словно марионетки. Кто-то одиноко сидит у стены, кто-то плачет в туалете. Клуб живёт своей жизнью, как живой организм, в котором каждому найдётся своё место — даже потерянным. Минги тоже сидит. Он просто наблюдает. Всё кажется отдалённым, будто за стеклом. Но вдруг… что-то меняется. Он чувствует взгляд. Острый, прожигающий, такой тяжёлый, будто в его затылок вонзаются раскалённые иглы. Этот взгляд не просто смотрит — он узнаёт. Пронзает. Тянет. Заставляет повернуться, как по команде. И Минги поворачивает голову. Это была ошибка. Его дыхание сбивается, руки начинают подрагивать. А в легких словно стало меньше воздуха, чем было секундой ранее. Он разворачивается обратно, резко, инстинктивно, как животное, почуявшее опасность. Сан, сидевший слева, сразу замечает это. Его лицо напрягается, в голосе появляется тревога. Он что-то спрашивает — тихо, настойчиво, стараясь не спугнуть, не усугубить, дотянуться до друга. Но Минги не слышит слов. Они теряются в гуле крови и боли. И вдруг — движение. Минги резко хватает Сана за руку, пальцы сжимаются до боли, до синяков, до следов, что останутся на коже, как память. Но Сан не отдёргивается. Он смотрит прямо в него, в глаза, полные паники и боли. — Сан… Сан… там Юнхо… — выдыхает Минги. Его голос рвётся, словно порванный шов, полный сдержанного ужаса. Имя висит в воздухе, как приговор. Юнхо. Прошлое, от которого он столько раз пытался сбежать, и столько же раз жалел что потерял.