Лесное чудо

Темнело. Лес, еще недавно звонкий от птичьего щебета, погружался в тревожный, густой сумрак. Запах – едкий, чуждый, вонь немытого тела и дешевого табака – впивался в ноздри Вегаса, как раскаленные иглы. Он шел, низко прижавшись к земле, сливаясь с тенями. Боль в лапе была далеким эхом, заглушенным бешеным стуком сердца и ледяной яростью, сковывающей мышцы. Каждый след, каждый сломанный сучок, каждая капля того самого, дорогого, запаха Пита, смешанного теперь с терпкой нотой страха и крови, вели его вперед. К ним. Они нашли убежище в полуразрушенной лесной сторожке – двое. Грубые, обветренные лица, одежда в грязи. Один, коренастый, с лицом, изуродованным шрамом, сидел у потухшего костра, жуя вяленое мясо. Другой, тощий и вертлявый, похаживал вокруг связанной фигуры, лежащей у стены. Пит. Он лежал на боку, руки за спиной стянуты грубой веревкой. На виске – темный подтек, губа разбита. Глаза закрыты, дыхание поверхностное, прерывистое. Его рубаха была порвана на плече, и на светлой ткани расплывалось алое пятно. Рядом валялась его корзина, из нее торчали жалкие пучки вырванного золотарника. – ...а башка у него крепкая, – хрипло усмехнулся коренастый, кивая на Пита. – Думал, киркой приложил, ан очнулся бы. Пришлось вмазать еще разок. Зато молчит теперь, как рыба. – И что с ним делать будем? – заныл тощий, нервно оглядываясь в темнеющий лес. – Тут места глухие, но... чует мое сердце, неладно. И вой тот волчий слышал? Жуткий... – Завтра утром в овраг спустим, – равнодушно буркнул коренастый. – Пущай звери разберутся. А пока – сиди и не скули. Ищи, чего ценного при нем было. Тощий нагнулся к Питу, стал шарить в карманах его холщовой куртки. В этот момент тень у самого входа в сторожку сдвинулась. Выросла. Стала огромной, черной, заполняя проем. Два желтых глаза, как раскаленные уголья в пепле ночи, вспыхнули в полумраке. Тощий замер, подняв голову. Его глаза округлились от немого ужаса. Челюсть отвисла. – В-волк... – выдавил он хрипло. – Большой... как черт... Коренастый вскочил, хватая топор, валявшийся у ног. Но было поздно. Вегас не зарычал. Он просто ринулся вперед с тишиной смерча. Первый прыжок – на тощего. Мощные челюсти, способные перекусить молодое деревце, сомкнулись на горле с хрустом ломаемой хворостины. Крик оборвался, превратившись в булькающий хрип. Отбросив бездыханное тело в угол, Вегас развернулся к коренастому. Тот уже замахнулся топором, лицо искажено животным страхом и злобой. – У-у-у, тварь! Получай! Топор со свистом рассек воздух, но Вегас был быстрее. Он рванулся в сторону, больная лапа подломилась, но инерция и ярость понесли его дальше. Он врезался в человека грудью, сбивая с ног. Топор вылетел из рук, звякнув о камень. Они покатились по грязному полу. Человек орал, бил кулаками по бокам, по голове, царапался. Вегас не чувствовал ударов. Он чувствовал только запах страха этого человека, запах крови Пита. Его челюсти нашли плечо, клыки впились в грязную ткань и плоть, рвали, дробили кость. Крики стали нечеловеческими, мольбами, переходящими в предсмертный хрип. Вегас не останавливался. Он рвал, пока тело под ним не перестало дергаться, пока не осталась только кровавая масса и тишина, нарушаемая его собственным тяжелым, хриплым дыханием и жалобным стоном Пита. Ярость медленно отступала, сменяясь жгучей болью в лапе и оглушительной тишиной. Вегас поднял морду, облизывая окровавленную пасть. Его желтые глаза нашли Пита. Юноша был бледен как смерть, кровь сочилась из раны на плече и разбитой губы. Но его грудь слабо вздымалась. Вегас подполз, осторожно, как к раненому детенышу. Он ткнулся холодным носом в щеку Пита, издав тихий, жалобный звук – уже не ярости, а страха. "Живой? Отзовись!" Пит не шевелился. Вегас аккуратно взял зубами за веревки на его запястьях. Прочные волокна лопнули под давлением стальных челюстей. Пит безвольно рухнул на спину, его рука упала на кровавый пол. Нужно было уходить. Сейчас. Вегас оглядел Пита. Как нести? Больная лапа горела огнем, опираться на нее было мучительно. Но другого выхода не было. Он осторожно подсунул свою огромную голову под безвольное тело Пита, пытаясь приподнять его на загривок. Пит застонал от неосознанной боли. Вегас замер, потом попробовал снова, стараясь распределить вес. Он встал на три лапы, превозмогая головокружительную боль в четвертой. Тело Пита безвольно сползало. Вегас сжал челюсти на холщовой куртке юноши, удерживая его, как волчица удерживает щенка. Так, волоча Пита и почти не касаясь земли больной лапой, он выбрался из страшной сторожки и шагнул в черную пасть леса. Дорога домой была бесконечным кошмаром. Каждый шаг отдавался молотом в виске и жгучим ножом в лапе. Тело Пита казалось невыносимо тяжелым. Вегас спотыкался о корни, падал, задевая больную лапу, вскрикивал от боли, но снова вставал, подтягивал Пита и полз дальше. Он шел на запах – слабый, едва уловимый сквозь кровь и боль, запах дыма из трубы дома на опушке. Запах дома. Запах спасения. Ной не спала. Она сидела на крыльце, кутаясь в платок, лицо, исчерченное слезами, было обращено в сторону леса. В руках она бессознательно сжимала старый веник. В ушах все еще стоял тот жуткий вой. Она уже не надеялась. Или надеялась отчаянно, вопреки всему. И вдруг... шорох в кустах у калитки. Тяжелое, хриплое дыхание. Ной вскочила, сердце замерло. Из темноты выползла огромная, черная тень. Вегас. Его шерсть была слипшейся от крови – чужой и своей. Он волочил больную лапу, она была неестественно вывернута, видно – он сорвал повязку и, возможно, снова вывихнул сустав. Но самое страшное – то, что он нес. Безжизненное тело Пита, висевшее у него на загривке, бледное, окровавленное. – Питушка! – вскрикнула Ной, бросившись вперед. – Господи! Вегас! Что... что с ним?! Вегас, увидев ее, издал короткий, сдавленный стон. Его силы кончились. Он осторожно опустился на землю, стараясь не уронить Пита. Пит скатился с его спины на траву, безвольно раскинув руки. Вегас тяжело рухнул рядом, его могучая грудь ходуном ходила, язык свисал, с него капала слюна, смешанная с кровью. Он смотрел на Ной огромными, мутными от боли и усталости глазами, полными немой мольбы: "Помоги ему. Спаси его." Ной не помнила, как подбежала. Она упала на колени рядом с внуком, трясущимися руками ощупывая его шею – пульс был! Слабый, но был! Она разорвала порванную рубаху на плече, увидела глубокую, но не смертельную рану – похоже, ножом или топором лишь скользнул. Разбитая губа, шишка на виске... но живой. Живой! – Жив! – выдохнула она, и слезы хлынули градом. – Жив, темный! Жив! – Она обернулась к Вегасу, увидела его перекошенную от боли лапу, окровавленную шерсть на морде и боках. – И ты... о господи, и ты еле живой! – Она порывисто обняла огромную волчью голову, прижалась лбом к его горячему, потному виску. – Дурак! Герой! Дурак геройский! Идиот лохматый! Как ты дошел?! Вегас лишь слабо ткнулся носом в ее руку и закрыл глаза. Его дыхание было хриплым, но ровным. Он сделал свое дело. Он принес своего Пита домой. Остальное было в руках этой маленькой, сильной женщины с золотыми руками и веником. И пока она, сквозь слезы и ругательства, уже тащила Пита в дом, крича что-то про кипяток и чистые тряпки, Вегас Терапаньякун позволил себе погрузиться в черную, бездонную пучину исцеляющего забытья. Боль, ярость, страх – все отступило. Остался только слабый запах дома и тихий шепот Нои над Питом: "Живой, сынок, живой... Твой дурак волчий тебя спас."