todo está bien

Киноварь вот-вот уснет. Она жмется поближе к вспотевшей Борт, надеясь, что Борт не скинет ее с себя и не даст по роже, как это обычно бывает. Она и не делает, что, в целом, уже натуральный пиздец. Борт, конечно, забросила тхэквондо, повесила черный пояс где-то в прихожей и совсем на него забила, но менее стремно от этой информации не становится. Кино плохо помнит, что там Борт ей рассказывала. Говорила, мол, красный с черной нашивкой — последний ученический, потом идут черные, и они уже меряются хуями по количеству желтых нашивок. Кино у Борт видела только две и даже не удосужилась спросить, насколько это круто. Но Борт в этом говне варилась с пеленок. Так что, наверное, это круто. Кино учится на флориста, а Борт сама не ебет, на кого. Борт работает на пляже поблизости — ловит прибившихся к берегу медуз сачком, чтобы никого ненароком не ебнуло. Это вряд ли входит в ее обязанности — Киноварь уверена, что Борт просто нравятся медузы. Только все еще не въехала, нахуя их закидывать обратно в море, причем с такой силой, что они, по ощущениям, летят километрами и подыхают по пути, так и не достигнув воды. Кино не спрашивает у нее ничего, Борт сама рассказывать не хочет. Она вообще говорит мало — а если и открывает рот, то только по делу. Или в те редкие моменты, когда после оргазма они обе сопливые и нежные до того, что аж блевать хочется. Обеим. Вот они и болтают о том, о сем, даже сами не понимают, зачем, если через час позабудут, о чем вообще был диалог. Еще иногда разговаривают, когда пьяные обе — смешливо ссорятся по-киношному, Кино хлещет с горла и лезет надирать ей ебало, Борт лениво скручивает ее в морской узел и держит, пока желание не пропадет. И вот в этот коротенький промежуток, когда у Кино деформируются кости и ломаются хрящи, когда Борт уже до пизды, развяжется она или нет, когда морской бриз дует с пляжа им прям в окно на четвертый этаж, и звезды мелькают на ночном небе — из Кино вырывается что-то сопливое, до того невнятное, что Борт распутывает ее сама, чтоб проверить, не плачет ли; Борт убирает взмокшие пряди с ее лица и завязывает ей кривой пучок, держит своими потными руками ее щеки и напрочь забывает, что она Борт. Кино приподнимается, чтобы ее поцеловать, и Борт уже не отнекивается. Все равно Кино начинает рыдать. У нее слезы горячие, жгутся, словно яд, словно из глаз хлещет не соленая вода, которой она, наверное, с утра в море наглоталась, а настоящая, чистая ртуть. Борт не брезгует уже, вытирает ей щеки, грубо смазывает слезы с километровых мешков под глазами, затирает сопли из носа и целует вновь. Кино плавится от таких редких нежностей, вцепляется в нее с пущей силой, да так, чтоб присосаться, как клещ, намертво. Чтобы Борт если и стряхнула ее с себя, то только под утро, когда Киноварь уже даже после секса умудрится ее заебать. Она это делает ежедневно и знает наизусть, как и на что надавить, чтобы Борт была грубее или мягче, как сказать: какие подобрать слова, какую интонацию. Ее самый лучший козырь — Аля, был сформирован в черепушке ровно в тот момент, когда пьяная Борт после не менее пьяного нытья Кино про Фос, решилась рассказать, что когда-то встречалась с этой недо-айдолкой. Киноварь все помнит, как вчера — не зная, к кому прижаться сильнее: к пятой бутылке пива или к Борт, еще грубой и злой тогда, недостаточно родной и недостаточно пьяной, чтоб природниться, рассказывала, затирая слезы трясущимися от злости руками, что Фос опять ее бросила и съебала из универа насовсем. И делала-то она это не в первый и даже не во второй разы. Сначала божилась, что горы ради Кино свернет, дарила ей браслетики дружбы, заставляла смотреть мелодрамы, прятала сигареты и давала вместо них сраный никоретте, который, на деле, нихуя не помогал; Фос светила своей ментоловой рожей и улыбалась во все тридцать два так, будто она — натуральное солнце, и Кино ей верила, верила, как себе, верила, как Богу, избавителю. Она стушевывалась, пряталась из недоверия, из своей комнаты в общаге не выходила, копила деньги на очередную пачку сигарет, зная, что Фос отберет, или и вовсе стреляла у некурящей Али, чтобы та потом стрельнула у курящей Борт. Тогда еще длинноволосой Борт. Тогда, когда Борт и Аля казались всем лучшими и диаметрально разными подружками, когда у Борт волосы были аж до пола, и одному богу и, наверное, Але, было известно, как их мыть. И вот тогда, немного потом, зимой, Фос исчезла. Пропала куда-то. Кино плакала, корила себя за глупость, мол, сама выебоны строила, сама сбегала от нее, все выжидала, раскрывалась нерешительно и сама свой шанс упустила — ведь только Фос, одна лишь до наивности честная и любвеобильная Фос не боялась, что Кино даст ей по ебалу. И ведь Кино давала ей по ебалу, а Фос все равно от нее ни на шаг. Стискивала в объятиях, целовала в щеку. И потом, в самом разгаре декабря, исчезла, даже не сказав, куда. Только потом до Киновари долетел слушок о том, что она теперь с Антарк, и у них все пиздец как серьезно. И Кино стало до того обидно, до того плохо, как ножом в спину, сквозь ребра аж до сердца. Предательство какое-то получилось. Вернулась Фос уже мятным томбоем, стала кентиться с Кварц, и Кино, в целом, против не была, а внутри все равно все сворачивалось от одной мысли, что Фос теперь ее не навещает. Кино ходила по пляжу босыми ногами и считала шаги, надеясь, что Фос снова прижмет ее к себе со спины. Кино даже не знала, расстались ли они с Антарк, встречаются ли с Кварц — было ощущение, будто Фос просто шлюха — сразу со всеми и одинаково ни с кем. Она приходила просить прощения у Кино, и Кино ее, сука, прощала, надеялась, что теперь все не будет, как в тот раз. И как в тот, который был еще до этого «того». Кино осторожно, робко, в первый раз за столько лет позволила себе погладить кого-то по голове, перебрать волосы, отдала ей свой первый поцелуй за все прожитые восемнадцать. И первый раз у Кино был тоже вместе с Фос. И все, окей, было хорошо, Кино даже радовалась быть с ней рядом, тихонько брала ее за ручку и ночевала у нее. А потом Фос вдруг перестала приходить к Кино. Перестала с ней зависать, звать куда-то, уже не контролировала потребление табака — да хуй забила. И Кино, казалось, поняла намек, пересилила себя, пошла искать ее сама. Ей думалось, что это такая проверка — что контакт с Ляпис привел к тому, что у Фос развились хотя бы какие-то нервные окончания по ту сторону мятного черепа. А вышло так, что Фос, окруженная тимой «Кварц-Ляпис-Каирнгорм» начала целоваться с вышеупомянутыми Каирнгормом в библиотеке, хотя весь универ уже знает, что он по уши влюблен в Ляпис, и что Ляпис он тоже пиздец как нравится. А теперь, к общему удивлению и Ляпис, и Кино, появилась какая-то непонятная новая пара. На доеб Кино по поводу нового цвета волос Фос, Ляпис поклялась, что даже и пальцем их не трогала — эта дура сама решила перекраситься в индиго с позолотой — один в один Ляпис, только волосы короткие, как у пацана. Они даже с Ляпис начали общаться тогда. Лучшими подружками, упаси боже, не стали, но и чмырить друг друга не начали — уже какой-никакой прогресс. Они поддерживали нейтралитет и все пытались понять, что нужно сделать, чтобы Каирнгорм и Фос друг от друга отлипли. Кварц комментариев особо не давала, Ляпис уже и сама заебалась поправлять от волнения волосы, а Киноварь — ждать. — Чем тебе, в итоге, Фос-то приглянулась? — осторожно спросила Ляпис в библиотеке, когда Киноварь сидела и думала думу, уложившись головой на стопку энциклопедий, собранных специально для таких недофлористов, как она. — Так она первая ко мне подошла. И первая начала со мной базарить. Вот я и повелась, — Киноварь винила себя за свою наивность, за поздно заигравшие отголоски подросткового долбоебизма. — А сама-то? Все ж знают, что тебе Каирнгорм нравится. В нем-то ты что нашла? — Он, в отличие от Фос, умен и харизматичен, — ненароком подъебала ее Ляпис, машинально поправив волосы. — А еще покрепче и поязвительней сестры. Мне казалось, мы с ним какие-то похожие, что ли. А сейчас уже ничего не кажется. И вообще, я не говорила, что он мне нравится. — Ну ведь нравится же, — хмыкала Кино. — Так что харе пиздеть. Ляпис впервые ничего ей не ответила в тот момент. Все и так все поняли. Они сидели в таком молчании еще долго, перебрасывались дежурными фразами раз в десять минут. Кино ради интереса спросила, что ж они с Каирнгормом встречаться-то не начали, раз уж такие влюбленные оба — Ляпис пожала плечами. Сказала, мол, были намеки, мутки, а до признания дело не дошло. Вот и остались они теперь ни с чем — Ляпис с Кино раздельно сами по себе, Фос милуется с Каирнгормом. В конце концов Ляпис немного понажимала на рычаги давления, выждала месяцок, и все посыпалось — действительно, надо было просто подождать, пока Ляпис подберет стратегию, пока все уложит, и пока случайности сойдутся в ряд, чтобы Каирнгорм и Фос все-таки поняли, что друг друга не любят. Тут и Фосова амбициозность и гиперактивность поднажала — все-таки Каирнгорм не такой ебанутый, как она. И всего этого времени для Кино хватило, чтобы окончательно утвердить для себя: больше никогда. Достаточно уже наревелась из-за этой шлюхи, вот и не станет больше убиваться. Не позволит дать разбить себя вновь. Ляпис с Каирнгормом сошлись, вцепились друг в друга по-настоящему, и оказалось, что они действительно стоят друг друга — Кино рада была, конечно, за них, но свои проблемы были как-то приоритетнее. Фос она посылала нахуй до самого конца второго курса, пока и сама не расклеилась окончательно — эту напористость никому не под силу сдержать, что уж там говорить о Кино. Кино ее снова простила, даже если поклялась, даже если все для себя решила. Святые обещания посыпались прахом перед искренностью раскаяния Фос, и в итоге Киноварь, возненавидевшая себя за свою податливость, дала ей новый, по ощущениям сотый шанс. Дальше все было, как в кино — любовь, романтика, бабочки в животе, блесточки и стикеры на ебале, в этот раз уже нормальный секс и долгие ночи вместе. Но с Фос все как обычно — никакого постоянства, никакой стабильности, на которую уповала Кино. Все полетело в пизду, все пропало. Эхмея все мозги ей проел какой-то своей хуйней, а он темщик и ебанат, умеющий настолько грамотно пиздеть, что мог бы посоревноваться в этом с Ляпис и Хризо одновременно. И в итоге вновь слоняющуюся по пляжу Киноварь прибило к Борт, которую, в тот момент, она еле узнала — настолько растерянной и запутавшейся Борт была впервые. Отчаянно красивой, первородно раскрепощенной. Заплаканной, старательно пытавшейся скрыть синяки и красные круги под глазами обилием волос на голове. И эти ее волосы спутались по всей длине, выжженные солнцем, смешавшиеся с песком и вымоченные после этого в воде. На логичный вопрос Кино о том, будет ли она что-нибудь с этим делать, Борт ответила: — Нахуй все отрежу. Так, собственно, и произошло. Вымывать все говно из них и делать потом кератин — непосильно дорого, Борт бы не потянула. А на Алю можно было, в целом, не рассчитывать, раз уж после того, как Кино неосторожно спизданула что-то невнятное, смутное похожее на ее имя, Борт чуть не утопила ее со злости в море. Извинилась потом, чем Кино даже удивила, но легче от этого не стало — вдруг опять пизданет. Только в этот раз уж точно ногой. А там уж мало не покажется — всю дурь выбьет. — Коротко? — спросила Кино в тот момент, кажется, только чтобы хоть что-нибудь спросить. Ей было до ужаса обидно, жгучие слезы катились по щекам, потому что ей, сука, больно и мерзко было, а вымоченное ебало и морская вода, застрявшая в горле и легких, запомнились бы еще надолго. — Да. Заебало уже, — сухо кивнула Борт, и Кино все поняла без лишних слов. Ну реально, куда ей с этим дальше. Должно быть, тяжело всю свою жизнь носить на голове ни много, ни мало полтора метра волос. — Помочь? — выплюнула Кино из себя, перед этим два раза предупредительно шмыгнув носом. Сама не знала, зачем. Может, чтоб Борт вдруг стало ее жаль, и она согласилась тупо из чувства вины. Может, чтоб Кино не было настолько одиноко справляться с собой, себя же терпеть. — У меня, ну… Машинка эта есть. Борт приподняла брови и вдруг кивнула ей в ответ. Тем же вечером Борт, чем-то жутко недовольная, сидела по-турецки на своей же табуретке, у себя же дома, задетая и уязвленная тем, что ее гордость, ее достояние прямо сейчас полетит в мусорку. Наверное. Кино и самой тяжело было в руки брать ножницы, чтоб сначала срезать длину — рука не поднималась как-то. Так уж и трогать волосы Борт могла в жизни только Борт… Ну и Аля, наверное. Зря Кино думала тогда об этом, ой зря. Надо было резать. Она и резала. Стояла, как дура, выстригала пряди длинных, тяжелых волос, запутавшихся в песке и соленой воде, высохших криво, нестройно. Неправильно. Борт она от зеркала отвернула, а то мало ли. С тяжелым сердцем Кино наблюдала за тем, как волос на голове у Борт становилось все меньше, как полутораметровые пряди падали ничком на пол, а Борт из Борт становилась похожей больше на ежика. Кино дала ей взглянуть в зеркало только тогда, когда сама отложила ножницы. На Борт оказалось значительно больше синяков, чем Кино казалось. Тогда даже и представить не могла, кто бы мог ее… Вот так. — Я-Я потом сбрею то, что неровно… — мямлила Кино, вдруг осознавшая, насколько страшно разговаривать с Борт. — Сначала нужно песок весь вымыть… Ну, чтобы машинку не засорять… — Норм, — спокойно сказала Борт своему отражению. Она повернулась к Кино и смотрела на нее настолько честными глазами, что страх понемногу начал отступать даже. — Стало легче. Что неудивительно, в тот день Борт налила себе чересчур много шампуня и долго потом материлась. Кино принялась сбривать ей волосы там, где криво состригла, и стояла потом с феном, чтобы все остатки сами слетели с ее головы. Борт и сама удивилась, поняв, что теперь намеренно сушить феном волосы не нужно — они высыхают и сами через две минуты нервного потирания полотенцем. — Круто, — Борт даже улыбнулась тогда, разглядывая в зеркале себя новую. — Удобно. Кино осторожно предложила ей продать свои прекрасные нетронутые краской метры волос на парики — мол, за это дорого заплатят, а Борт почему-то было до пизды. Волосы они, в итоге, пошли выкидывать вместе, и Кино даже нести их было тяжело. И как Борт с ними все это время ходила? Так они, собственно, и начали общаться. Просто базарили о чем-то на парах, курили вместе за универом, ходили на пару в магазин за пивом, выпивали дома у Борт, потому что к Кино… Нельзя туда, короче. Узнали бы ведь все. У нее и до сих пор за стенкой Морга и Гоше постоянно ебутся, у нее сверху Цоизит топает ногами со злости, когда с кем-то ссорится или когда трахаться не с кем, ведь всех уже переебал. Все ведь все узнали бы.. И потом бы все распиздели. Кино этого не хотела — после того пиздеца с Фос ей уже лишнее внимание не требовалось — какого-никакого общения с Борт ей было более чем достаточно. Борт тоже не хотела, хоть и не говорила вслух — одно упоминание об Але ее встряхивало, и она вдруг выходила из себя, так что не стоило бы Але об этом узнавать. И все вроде стало норм. Ни Кино, ни Борт не задавали неудобных вопросов, сосуществовали спокойно, разговаривая подолгу лишь тогда, когда обе пьяные. До секса тогда еще не дошло. Для Кино белым пятном в истории оставалось лишь то, что произошло между нерушимым дуо «Аля-Борт», ведь они были родными друг другу, словно сестры, а тут вдруг бам — и Борт ее возненавидела аж до того, что у нее желваки виднелись на висках и скулах, что зубы трещали, а руки ломали любой предмет, который бы в них ни находился, каждый раз, когда она слышала то самое имя. Для Кино упоминание об Але стало чем-то вроде табу — бояться Борт даже после начала общения она не перестала — и если бы Борт решилась ей зарядить хорошенько, то вмяла бы в ребра все, что у Кино есть от сисек, или нос в рожу, или печень прибила бы к спине. Так что Кино просто не нарывалась. Но в тот вечер, когда Кино ныла ей, какая Фос мразь и сука, как бросила ее, как предала и все по списку, Борт и сама была сопливее некуда. Настолько, что не пихала в бок с призывом закрыть еблет, не затыкала сама, не треснула в итоге бутылкой по башке — вообще ничего. Только слушала. Молча. Даже по спине гладить начала — правда, когда Киноварь совсем разрыдалась. Кино не просила ее начать говорить — Борт решила открыться сама. И Кино ценит это, ценит до сих пор, как сакральную тайну, как свой мир, словно эта история — самое дорогое, что у нее есть. Борт знает об этом. Возможно, Борт этому рада. Она рассказывала, мол, с Алей было все ок, только она в какой-то момент стала прям маниакально соперничать, хотя Борт даже не понимала, зачем это надо. Они ссорились все чаще, Борт пыталась ее защищать, Аля не хотела защищаться. Свалила от Борт куда подальше, решив «взять паузу» и не спросив при этом Борт. Борт сначала металась — пыталась ее отыскать, звонила, хотя ее забанили во всех мессенджерах, спрашивала у всех подряд, даже у Желли (даже если Желли была в депрессии), даже у Рутил с Падпараджей, хотя они тут вообще никаким боком, и у них своя отдельная история и романтика в медкабинете. Вконец, набегавшись так с месяц, Борт успокоилась. Решила-таки отпустить, забила, устала. И все вроде пошло как было, только тяжелее раза в два — без Али Борт стало сложнее жить — Борт не умела тогда ни готовить, ни убираться, волосы свои мыла еле как, вечно просыпала пары, потому что ее никто не будил. Обыденность настигла ее кошмаром, Борт вечно была никакая, забила хуй на тхэквондо, сливалась каждый раз, когда где-то на радаре мелькала чужая RGB-макушка и мягкий голос. Борт знала, что Аля ее, наверное, полила говном уже при всех, всем поплакалась, все ее теперь защищают, но было уже до пизды — даже если для всех она теперь стала абьюзершей, тираном и насильницей. Еще через месяц Аля сама к ней пришла «перетереть», но треснула по роже с порога — вот в итоге и подрались. И в тот день не только Аля ушла с синяками — Борт, самой Борт, лучшему бойцу, каких Кино знает, наваляли по самое не балуйся. Борт заставила себя злиться на нее, чтобы не было так больно, чтобы не было разочарования. И вся эта ярость — хуйня галимая, Борт Алю вовсе не ненавидела, просто с собой решила договориться. И именно такую, зареванную и побитую, Кино нашла ее на пляже. В самый неудобный, казалось бы, для обеих момент. Но теперь они вместе. И обеих все устраивает. Теперь они курят с одной зажигалки на двоих и только исключительно вместе, теперь они лежат на диване, когда жарко, и ссорятся, потому что на кого-то из них якобы сильнее дует вентилятор, теперь они готовят вместе, стригут друг другу волосы, гуляют до грота и обратно босыми ногами по песку и разглядывают медуз, целуются укромно в гроте, сидят в обнимку и глядят подолгу на алеющее закатное небо. Теперь их попросту не ебет, как там дела у бывших — они есть друг у друга и им нормально. Они не встречаются, потому что никто не предлагал. Никто и словом об отношениях и высоких чувствах не обмолвился, потому что всех и так все устраивает. Они делают все то же, что делают пары. Романтические ужины в честь ничего никто не отменял, и длительный секс, после которого обе клюют носом на второй паре, не пришедши на первую. Кино переезжает из своей тесной общажной комнаты в не менее тесную однушку Борт, Кино носит ее футболки, расчесывает волосы ее старыми расческами, дует на Борт феном, когда сушится сама, потому что знает, что Борт это нравится. Кино ерошит ей волосы временами, кусает за уши и получает нервного пинка — Борт чувствительная до отказа, но любовь свою показывает плохо. Или она это так плохо скрывает. И пинки, и ругань у нее беззлобные, даже нежные какие-то получаются. Если дурачатся в постели до или после секса, то Борт обязательно поддается, потому что Кино уж такая хрупкая, что начинает реветь от первого же щелбана. Ну что поделать, какая есть. Причем настойчивая Кино с ней очень, подолгу сопливит ее майку, не отлипает, пока Борт сама ее с себя не стрясет. На день рождения Кино дарит Борт плюшевую медузу, а потом получает от Борт букет пионов. Немного неопрятный, немного расклеившийся, неаккуратный, но Кино так приятно, что даже не начинает душнить. Кино ни себе, ни ей не сознается, что любит. Кино нравится в ней все. Даже то, что бесит. Даже то, что Кино иногда больно. И она не говорит Борт, что ей нравится, когда Борт намеренно грубая, неконтролируемо свободная. Да, секс выходит каким-то рваным и резким, но Кино на это параллельно. Потому что Борт всегда такая вот чересчур напористая, когда дело доходит до секса, потому что Борт трахает ее так, как ей самой удобно, и секс если и зависит от чего-то, то только от положения звезд на небе, а вовсе не от настроения Борт или Кино. Кино не выебывается, не просит понежнее, помягче, потому что знает, что к концу Борт расклеится, расплачется сама, и будет настолько аккуратна, что Кино расплавится под ней и превратится в вязкую ртуть, растечется по кровати и будет целовать Борт в шею. Она опаляет Борт шею и уши своим дыханием, шепчет ее имя, поднимает бедра, чтобы было удобнее и протяжно ноет, потому что ее все устраивает, ей все нравится. И то, что Борт слишком грубая и торопливая, ее даже заводит. И Кино похуй, что Борт, наверное, этому всему выучилась с Алей, и Борт, в свою очередь, похуй, что Кино лижет ей так, как когда-то лизала Фос. Они об этом не говорят. Ну только если Кино захочет ее побесить, чтоб еще неугомоннее стала — говорит что-нибудь тупое и сюрреалистичное про Алю, и Борт сразу же сносит крышу. А вот если Борт оставит комментарий по поводу Фос, то Кино обязательно начнет кусаться. В миссионерской они друг от друга не отлипают, вот и лежат потом потные, мокрые все, Борт отодвигает Кино прилипшие пряди со лба, чтоб еще разок поцеловать. Кино тает и снова залезает на нее, чтобы повторить наездницу. Она кончает, неестественно согнувшись над Борт, потому что ей, сука, очень хорошо, когда Борт давит на нее изнутри пальцами и облизывает ее соски. Когда они, обе полумертвые, окончательно выдыхаются, Кино укладывается рядышком с Борт и берет ее за руку. От Борт пахнет ее цветочным шампунем, Борт сама по себе такая знакомая, родная, теплая. Добрая в такие моменты. Борт улыбается ей и накрывает их обеих одеялом. Вставать еще не скоро. Завтра к третьей паре. Им нет дела до того, что думают о них остальные. Фос в универе не появляется, Кино перетаскивает все вещи из комнаты в квартиру Борт, попутно выкидывая все подаренные Фос безделушки. На четвертом курсе на зимнюю сессию они приходят вместе, Борт завязывает ей по дороге свой шарф, Кино отдает ей свою шапку, чтобы волосы не повыпадали на морозе. У Кино половина автоматов, а Борт хуярит шпоры по ночам. Все равно в итоге ничего не повторяют — по пути им подворачивается уже выпустившаяся Желли, безмятежно ждущая Циркон, и не поболтать с ней о чем-нибудь неважном можно бы счесть преступлением. Она год назад вышла из своей и без того затянувшейся депрессии, хоть и стала забывчивой, рассеянной. Она теряет нить диалога три раза перед тем, как Падпараджа выскакивает из-за угла, жутко довольная тем, что ее вообще допустили к сессии после академа по здоровью и полугода прогулов. Что у нее там со здоровьем, знает только Рутил, но Пад, похоже, жизнь вообще ничему не учит — слово «одежда» придумали явно не для нее, раз она умудряется ходить чуть ли не нараспашку зимой и каким-то образом не мерзнуть. Она, вообще, умная и дохуя из себя загадочная, просто косит под дурочку временами, чтобы казаться еще круче, чем она уже есть. Малые о ней слагают легенды, считают по памяти все ее овальные шрамы на груди и думают, что их причина — строжайший секрет. Желли между делом бросает, что Пад, вообще-то, с ними родилась, за что получает подзатыльник. А о том, что она трахается со своим же лечащим врачом, знают только просветленные — то есть все. Правда, к Рутил никто с расспросами не лезет — себе дороже. Борт как-то умудряется сдать все с первого раза, Кино жутко тупит на матане, но в зачетку ей ставят тройбан. Безумно гордые собой, они строят грандиозные планы на вечер: купить Егермейстер, завалиться домой и роскошно отпраздновать. А потом уже начать возиться с елкой и прочей новогодней залупой. Напиваются они вусмерть, даже не начинают драться от скуки — целуются сразу, без пробных, без поглаживаний, намеков и прелюдий. Целуются жадно — Кино приникает к Борт, ее ладони снова потеют, царапающие недавно побритый затылок Борт; Борт обвивает ее руками за талию, лезет под футболку и гладит по горячей спине. Они ничего друг другу не говорят — и Кино раздевается сама, море шумит, кажется, не снаружи, за окном, а прям у нее в голове, вытесняя все звуки, все мысли. Очередная футболка Борт летит с нее на пол, Кино долго возится с лифчиком, Борт опять нетерпеливо лезет ей рукой в джинсы. Блять. Кино пополам сгибается ломано, дергает бедрами, руки начинают трястись, Борт сильнее краснеет. Она всегда такая — она тоже горячая вся, тоже потеет то ли от волнения, то ли от сложившейся ситуации. Киноварь лезет раздеть ее сама. Борт вытянутая, вроде и худая, как палка, а мышцы напрягаются на руках, когда вновь и вновь двигает пальцы внутри Кино. Кино старается не отставать — целует ее соски, пытается хоть как-нибудь стащить с нее штаны пониже, но немного тормозит. Тупит, как всегда, ей-богу. Борт злобно беснуется, толкает пальцы в Кино, толкает Кино в бок, чтоб разгонялась хотя бы. Кино старается, конечно, но руки ходуном ходят, волнение нарастает, стоит выгнуться, прижаться с раскаленной коже Борт. Жарко и душно, Кино забывает, где ее руки и не с первого раза вставляет ей. И получается у нее криво, Борт ворочается, и все это пиздец как хлопотно, пиздец как тяжело. Совсем ничего не понятно. Кино снова начинает реветь над ней, когда кончает. Сама толком не врубает, почему, просто начинает реветь. Борт держит ее, чтоб не упала, приостанавливается, но как-то непривычно нежно, молебно что ли, ее зовет. По имени. Кино смутно различает звуки, только движения, только то, как Борт к ней жмется, как Борт тоже, сука, хочет кончить, но не может, потому что Кино тормозит. Киноварь профессионально умеет только лизать, тренировалась на Фос, поэтому нехуй Борт выебываться. В итоге Борт все ж кончает — и берет с Кино честное-пречестное, что не будет во сне пинаться, если ей отлижут. Кино соглашается, ее все устраивает, ей нормально. У Кино вертолетики перед глазами, в зрачках звездочки, Кино нюхает с затылка Борт свой цветочный шампунь и улыбается ему, как дура. Они с Борт пахнут одинаково — потому что у них даже сигареты одинаковые, алло, не говоря уже о мыле, шампуне и дезике. Они спят в одной кровати и не закрывают окна, потому что бриз их обеих успокаивает — море холодное до ужаса, умереть можно, если решишься поплавать (ну или обойтись циститом, например), но звуки у него все те же, оно такое же ласковое в воображениях, и воздух с улицы не такой и леденящий, когда они обе раздетые и горячие. С утра Кино волочится покурить в одной футболке Борт и тапках-медузах, подаренных ею же Борт просто по случаю скидки. Кино перед собой не видит ничего толком, наощупь поджигает сигарету, и ей до того лень протирать глаза, что выкинет только тогда, когда пальцы обожжет. Через две минуты Борт вжимается в нее со спины, такая же сонная, ослепленная и ослепительная одинаково, тянется затянуться у Кино. Они качаются из стороны в сторону, лыбятся малахольненько, смеются сами себе. Руки Борт узлом на ее талии, сигарету они скуривают в итоге по очереди, а тушит и выкидывает ее все равно Кино. Это последняя из праздничной пачки яблочных Чапманов, значит, днем придется выйти за новой. Ну и ладно, думает Кино, как раз прогуляются. Борт целует ее в губы аккурат в тот момент, когда Кино успевает заметить обескураженного томбоя цвета индиго с бликами, и различает в нем Фос, застывшую под их окном и наблюдающую вот такую картину. Да, теперь у Кино есть Борт, у Борт есть Кино, и они вместе. И, как минимум, Кино это устраивает.