Революционер и консерватор

Павел Пестель пребывал в Петербурге осенью 1823 года, преследуя две цели: переговоры с Северным обществом и свидания с любимым Ники, великим князем Николаем Павловичем. Противоречивость этих двух целей нисколько не смущала его: Паша не искал легких путей, был уверен в своей правоте и в том, что однажды ему покорится весь мир. Однако встреча с северянами разочаровала лидера южного общества. С Кондратием Рылеевым, литератором и шустрым отставным военным, Пестель пересекался несколько раз, но в его квартире — напротив своей съемной на Мойке — Павел был впервые. Жены и дочери Рылеева не было дома, поэтому двери открыли настежь и все курили прямо в гостиной. Зеленое сукно, взятое напрокат из Русско-Американской компании, украшало стол, на столе — пироги и шампанское. Никита Муравьев, Бестужевы, Кюхельбекер, Батенков, Якубович, князь Трубецкой — все окружили Павла Ивановича и устроили ему допрос с пристрастием о политических планах. — Что ж, — смело начал Павел, покуривая трубку и сурово окидывая взглядом присутствующих, — я предлагаю объединить наши общества. Признать одного верховного правителя обеих управ. — Подождите, полковник, — одёрнул Рылеев, — я правильно понимаю, что вы предлагаете республику? — Совершенно верно. — А кто же правитель? — робко уточнил князь Сергей Петрович Трубецкой, чья стать и военная форма диссонировала с интеллигентно-мягкой манерой себя держать. «Подпевала Рылееву, — сразу подумал Павел. — Может, и влюблён в литератора» — Сие определят господа члены общества. — Павел Иванович, — с дежурной вкрадчивой улыбкой сказал Рылеев, — нам бы хотелось точно знать ваши намерения. — Военная революция, — решительно произнес Пестель. — Заставить Синод и Сенат присягнуть временному правлению… — Повеяло Бонапартом в моей стране, — хмыкнул Рылеев — А вы, стало быть, во главе правительства? — подпел осмелевший Трубецкой. «Накинулись, как коршуны», — подумал Павел. И началось… Пестель решительно — ни шагу назад! — аргументировал пользу республики, опасности промедления, как ему казалось, логически выверенно, слово за слово, но потом с пылом воскликнул: — Признайте же, что мы живём в век революций! На весах счастье Отечества! Дальше начал критиковать Конституцию Муравьева — «феодальная книжонка». — Путь России — от совершенного рабства к совершенной свободе, а не топтание на месте! — воскликнул Павел, отчего Трубецкой поперхнулся от неожиданности. — Равенство всех и каждого, господа, а не торжество аристократии, которая только по фамилиям своим отчего-то получила преференции и тяготеет к вырождению. Трубецкой как-то недовольно рыкнул, очевидно, вспомнив свой древний род, ведущий происхождение от грузинских царей, и посмотрел на Рылеева, а потом — с библейским ужасом — на полковника Пестеля. — Вы нас пугаете, господин Пестель, — сказал Рылеев. — Что же, для установления всеобщего счастья вы никак планируете диктатуру? — А вы никак планируете добрым словом лечить Россию? — в раздражении спросил Пестель. — А вы, стало быть, гильотиной лечить будете? — Пестелиной, — хмыкнул обиженный Муравьев, на что Пестель так грозно стукнул по столу, что все замолчали. — Ну будет, господа, — смягчил Сергей Трубецкой. Муравьев попросил слово и принялся разносить планы Пестеля, предлагая медленные действия, и северяне кричали ему браво, а Павел смурно курил, сдерживаясь из последнего, чтобы не запустить в оппонента тарелкой. — Да здравствует конституционная монархия! — взвизгнул князь Трубецкой и зааплодировал сам себе, впрочем, добрая половина северян поддержала князя аплодисментами. — Так будет же республика, господа! — наконец, воскликнул Павел впротивовес.- Вот увидите, Россия будет республикой. — С Павлом Вторым во главе, — уточнил Муравьев под одобрительные усмешки северян. — Господа, я не буду отвечать на личности, — сказал Павел и в его лице, искаженном обидой, появилось что-то юношеское, что все же отметил князь Трубецкой и подумал:"Какой странный, интересный и опасный человек». Павел продолжал: — Но стыдно будет тому, кто подозревает личные выгоды. — Господин Пестель, ну что же вы, право, — спохватился Рылеев. — Ход мыслей ваших сколь интересен, столь и опасен. Горячие наши головы не со зла к вам, а лишь из опасения навредить Отечеству нашему сомневаются в ваших аргументах. — Мне уже пора, — Пестель аккуратно складывал в портфель бумаги, листки Русской правды и карты Российской республики, поняв, что здесь ему больше нечего делать, да и Николь может прийти с минуты на минуту. — Оставайтесь на ужин, нам есть еще что обсудить спокойнее. — Благодарю, — холодно ответил Пестель, — у меня есть планы на вечер. После встречи с северянами у Павла остался неприятный осадок: он осознал, что общество не объединилось, а разделилось еще больше, что не способствует главному делу. Нужны новые сторонники, новые силы. А возможно ли перетянуть великого князя Николая, любимого Ники на свою сторону? Идея была дерзка и маняща. Павел рассчитывал вторую часть вечера провести куда более приятно. На этот раз Николай не заставил себя ждать. Едва Павел успел разжечь камин, как раздался стук в дверь, и прекрасный принц осенил квартиру на Мойке своим появлением. Влюбленные кинулись в крепкие объятия друг друга, как только Пестель предусмотрительно закрыл дверь. — Паша, — прошептал Ники, прижимая полковника к себе, будто боясь потерять. И тут же отстранился. — От тебя пахнет табаком и шампанским. С кем пил? — подозрительно спросил великий князь. — Мон дье, Ники, я и не пил, считай, вовсе. Николай ревниво сопел и буравил ледяными глазами возлюбленного. — Я ходил к приятелям, чтоб не маяться ожиданием, что тебя не устраивает? — Я бы желал знать, где ты бываешь, — более спокойно, но в то же время властно сказал великий князь. — К соседу ходил, Никуш. Его имя тебе ничего не даст, — из конспирации Павел не мог разглашать фамилии членов тайного общества. — Кем он тебе приходится? Павел хмыкнул и пошёл готовить чай, уже никак не реагируя на коронный взгляд Василиска у своего возлюбленного. — Никем, Ники, честное слово. Николай насупился, сел на диван. Павел, напевая какую-то до боли знакомую мелодию, заботливо принес чашки и сахарницу. «Никак марсельезу напевает, — узнал, наконец, Ники знакомый мотив. — Довести меня решил сегодня!» — Никуш, да не злись ты, — задорно сказал Павел, когда чай вскипел. — Хочешь знать, о чем мы говорили? — тут же полковник посерьезнел. — О судьбах Отечества. Николай отпил чай и холодным ровным голосом, по которому было трудно понять, успокоилась ревность или нет, спросил: — Какую же пользу Отечеству принес твой сомнительный знакомый? В каком он чине? — Ники, он отставной военный, но должен тебе сказать, что офицеров и всех честных людей сейчас очень беспокоит положение дел в родном Отечестве нашем. — И к каким же выводам вы пришли? — Несправедливо, когда одни имеют все, а другие — ничего, — решительно выпалил Павел. — Живешь во дворце — и дети твои будут жить во дворце, кто царедворец или ремесленник — и дети его туда же будут пристроены, не взирая на способности, крестьяне навеки закреплены за землей и неволею… — Что же ты хочешь революции на пример французской? — наконец, спросил Николай. Павел осекся. — Хорошо, ежели реформы проведут сверху, — выдавил он из себя — Как у тебя все просто. Последнее время офицеры горазды болтать то о реформах, то о республиках, то об атеизме. От любовников своих набрался? Глаза Павла сверкнули, будто объятые пламенем свечи. — Твои слова оскорбляют тебя самого. — Мысли о бунте оскорбляют офицеров, — выпалил Николай, его красивые, резко очерченные ноздри дернулись негодованием. — Ты всерьёз думаешь, что революция или реформы пойдут так, как ты того желаешь в мечтах? Без жертв, без крови, беспорядков? — Настоящий государь не боится крови! Боясь крови и не проводя реформ, можно получить и революцию, и кровь. — Это все слова. А на самом деле ты остаёшься один со своими реформами и планами и должен решать за всех, — Ники думал о себе в будущем, но не мог это сказать, — как мой брат. Всегда во всем виноват и проклят. Французская революция, которой вы грезите от безделья и моды на французское, принесла и дворянам, и народу кровь и хаос, лишь ослабила Францию на радость окрестным государствам, что кинулись на куски растерзанной страны. Павел стукнул кулаком по столу — второй раз за вечер — желая вывалить всю свою оппозиционную программу на великого князя, как вывалил недавно на тугодумных северян, но молчал, опасаясь себя раскрыть. Оба они встали, глядя гневно глаза в глаза, две силы, два офицера, похожие и непохожие друг на друга. — Наш с вами долг, полковник Пестель, — сохранить Россию, а не разрушить то, что есть, дабы погубить Отечество в ожиданиях нового честолюбивого Бонапарта. «Да что они, сговорились с Рылеевым, — пронеслось у Паши в голове. — Я не Бонапарт. Я буду лучше!» — Россия тяжело больна, дорогой Николай, — нарочито спокойно произнёс Пестель. — Сладкими пилюлями сии болезни не лечатся. А Франция после революции лишь расцвела! А при Бонапарте завоевала полмира! — А теперь вновь пали в грязь, нет ни проклятых якобинцев, ни Бонапарта, один лишь король, как и должно быть! — отчеканил Николай Павлович. «Как об стенку горох» — раздражённо подумал Павел. — Ты думаешь, что защищаешь Россию, но текущий порядок вещей губителен для страны! — гневно воскликнул Паша. — Не тебе решать, что губительно, а что нет! Ты не государь! И никогда не будешь у власти! Покуда я жив, революции в России не будет! «Это мы еще посмотрим» — выпалил про себя Павел. Пестель резко перехватил руки Ники, одним движением наклонил его и впечатал в губы жаркий поцелуй. — Что ты делаешь? — прорычал Николай, пытаясь отстраниться. — У меня уже есть власть, Николь, — Пестель опалил его горячим дыханием. — Над тобой, моё ретроградное чудовище. Павел отпустил руки Ники и жадно схватился за мундир, чуть ли не срывая пуговицы. Распаленный от ссоры Николай сжал его запястья, желая то ли отдернуть, то ли прижать к себе сильнее. Павел яростно и страстно терзал губы закостенелого принца. Хотелось повалить его прямо здесь на стол, стянуть штаны и выбить всю дурь. Что Пестель и собирался сделать. Павел подтолкнул в грудь Николая, и тому пришлось сесть на стол. Фарфоровые чашки и блюдца забренчали. — Павел! — воскликнул Ники, но Пестель уверено растегивал вереницу медных пуговиц. Наконец пред ним предстали подтянутые грудные мышцы великого князя, подчёркнутые белоснежной рубашкой. Член распаленного Павла налился жаром. — Повернись, — приказал Павел сурово, как командовал в полку. — А ты берега не попутал? — возмутился великий князь такому тону. — Хоть кто-то задаст жар дрянной монархии! — оскалился Пестель. — Что?! — ахнул Ники. Пестель зловеще рассмеялся. — Да шучу я, lieber. Очень хочу трахнуть твою прелестную жопку. — За такие слова тебя бы… — начал великий князь, но тут Павел сжал сквозь одежду его член. — Ты весь мой, Никуша — произнёс Паша, сверкнув взглядом. И Ники уже не мог ему сопротивляться. Павел быстро стянул с себя мундир и штаны и ловкими движениями помог Ники избавиться от рубашки и кальсон. Наконец, Пестель заставил великого князя склониться на стол и провел влажным от масла членом по входу. Николь судорожно сжал в ладонях скатерть. Был красным, как рак, и от гнева на Пашу, и от досады на себя, и от возбуждения. Немного растянув Николая пальцами, Павел достаточно порывисто вошёл. — Черт! — выругался Николай. — Убью тебя, Паша! — Тише ты, — хмыкнул Паша, но остановился. Дав Николаю время попривыкнуть, Пестель продолжил проталкиваться сначала медленно, потом всё сильнее и резче, вдалбливаясь в возлюбленного политического врага. Николь теперь тихо постанывал, и явно не от боли. «Ты мой! Мой! — воскликнул в мыслях Паша, свершая рьяные толчки.— И будешь со мной в грядущей республике!» Пестель упоенно вбивался в Николая, сбрасывая напряжение от минувшей ссоры. Млел от обладания царским сыном. Предвкушал освобождение России от дрянной монархии. Стол ходил ходуном, страдальчески поскрипывал, еле выдерживая страсть мужчин. Одна из фарфоровых чашек от неловкого движения Ники упала на пол и разбилась. Звон осколков подстегнул Павла и спустя два резких толчка Пестель излился внутрь Николая. — Да! — выдохнул Паша. Ники тяжело дышал, судорожно сжимал и разжимал скатерть. Павел вышел из Николая, и принц тут же перевернулся на столе и приподнялся. Пестель заметил, что идеальный член Ники еще был твёрд, гордо стоял на обозрении. — Отрабатывай теперь! — приказал Николай нарочито сурово. Пестель хмыкнул и, покорившись, наклонился к монаршьему достоинству. Стал упоенно лизать мягкую розоватую головку, посасывать, причмокивать. — Вольтерьянец мой, — пробормотал Ники, млея. Руку великий князь вплел в шоколадные волосы Паши, направлял и надавливал. Нет, всё-таки не может Николь злиться на Пашу, когда тот вытворяет языком сии невероятные вещи. — ***, — Его Высочество в порыве ругался, как солдат. Пара минут, и Николь достиг пика наслаждения. В экстазе он выгнул бёдра, и Павел благоразмумно успел отстраниться. Белесая жидкость брызнула в кулак полковника. Пестель с довольной ухмылкой поглядел на влажные пальцы, затем окинул взглядом расслабленного, растрепанного как воробей, возлюбленного. Гнев у обоих офицеров сошёл на нет, осталась лишь приятная нега. Ники смотрел на Пашу рассеяно, и как же его классическим чертам шла спокойная сытая расслабленность. — Не торопись одеваться, — сказал Павел, вытерев ладонь о край скатерти. — Хочу на тебя подольше посмотреть. — Паша! Ты видел больше, чем положено, — Николай уже натягивал на себя рубашку, и кудрявая высокая голова смешно путалась в ней. — И у тебя сквозняк. — А мне жарко, — заявил наглый обнажённый полковник. Все же мужчины оделись и затем принялись чинно пить чай за тот же стол, не досчитавшись одной из чашек. Чуть успокоившийся, удовлетворённый Павел не собирался, тем не менее, так скоро сдаваться: он покорил великого князя, доставил ему удовольствие в этот раз с особым мастерством, отчего же полковник не сможет убедить Николая в пользе своих политических идей? — Никуш, все же я надеюсь, ты не сердишься на меня за откровения, — Пестель на сей раз начал издалека. — Как на тебя сердиться, Паша? — ответил великий князь, церемонно отпив чай. — Подумай на досуге о том, что я говорил. России нужны перемены. Николай тотчас остудил Пашу своим ледяным взглядом. — Я люблю тебя, Паша. Но меня так воспитали, что долг превыше всего. И долг мне велит исполнять волю брата, а не давать силу опасным мечтаниям. Поэтому не стоит сейчас говорить о том, что не в нашей воле. Паша кивнул и хищно посмотрел из полумрака. «Что ж, — подумал Пестель, — я тоже тебя люблю, мой ангел, но мой долг мне велит выдрать тебя из дряной монархии всеми правдами и неправдами. И будет так, как я сказал, мон ами. Мы будем свободны» — Что ж, оставим пока это, Ники. Расскажи, как дела в полку…