Отголоски прошлого
21 сентября 2025 г., 12:34
Нил ушел далеко за полночь. Процесс выключения старого DVD-плеера превратился для него в миниатюрную пантомиму — он тыкал в кнопки на панели с сосредоточенным видом сапера, обезвреживающего мину, пока Камико, притворяясь спящей, не издала сдавленный звук, похожий на смешок, и не прошептала в подушку: «Справа, красная». Он справился, выключил телевизор, и комната погрузилась в благословенную, сгустившуюся темноту. Парень замер у кровати на мгновение, будто хотел что-то сказать, но передумал. Дверь тихо закрылась за ним, оставив девушку одну с гулом в ушах и непривычным чувством… чего? Точно не пустоты. Не на этот раз.
Утро пришло резко и безжалостно. Солнечный луч, пробившийся сквозь щель в шторах, упал прямиком на лицо Камико. Она не спала. Так и пролежала всю ночь, уставившись в потолок, пока ее глаза не подернулись дымкой, переставая различать окружающую обстановку.
Блондинка села на кровати, скрестив руки на коленях, в ее голове царил не привычный благословенный вакуум, а оглушительный, сюрреалистичный гомон. Голоса кричали на перебой, рвя сознание на части, как стая голодных псов.
Один, резкий и насмешливый, твердил: «Ну вот, отличная работа. Впустила волка в овчарню. Думаешь, он принес тебе рамен из доброты душевной? Он вычисляет. Собирает данные. Готовит почву, чтобы ударить в спину. Все они так делают и этот бегунок не исключение».
Другой, тихий и усталый, парировал: «Он просидел как на иголках. Опасался тебя. Боялся твоего молчания. Он не знал, что делать. Это было… искренне».
Третий, ледяной и аналитический, констатировал: «Ты показала слабость. Он видел тебя раздетой догола, не в физическом, а в ментальном смысле. Это ошибка. А за ошибки принято расплачиваться кровью, ты же знаешь, как это бывает».
А четвертый, тот, что дремал где-то глубоко в сознании, забытый и подавляемый, шептал: «Было тепло. Чай был горячим, горьким, как ты любишь. И он не пытался тебя трогать. Просто сидел. Был рядом. Смотрел твой любимый ужастик и хмурился как ребенок».
Эти эмоциональные качели выводили ее из себя с непривычной силой. Она была незнакома с такой яростной внутренней бурей. Обычно ее решения были холодны, как сталь, и быстры, как удар кобры. Теперь же Камико металась между желанием запереть дверь навсегда и…и чем-то другим. Подойти и сказать «спасибо»? За что? За то, что он стал свидетелем ее унизительного краха? Или за то, что не стал задавать вопросов?
Что-то царапало изнутри острыми когтями, оставляя кровоточащие борозды на ее сердце. Это было непривычно, больно и до одури раздражало. Девушка чувствовала себя лабораторной мышью, тыкающейся носом в стеклянную стенку лабиринта, не в силах понять его устройство и найти выход.
И тогда она приняла решение. Избегание было ее старой, проверенной тактикой. Но от этого…от этого чувства, от этого человека, от этой занозы, воткнутой в ее привычную реальность, сбежать было невозможно. Новичок уже был здесь. В ее пространстве. В ее голове. Она больше не игнорировала Нила. Нет. Теперь Камико начала свою собственную, безмолвную охоту. Она стала его тенью.
Каори не нарушала его личное пространство. Не приближалась больше, чем на метр-два. Не пыталась заговорить. Она просто… находилась там. Всегда. В поле его зрения. Словно безмолвно пыталась решить неподвластную ей головоломку под названием «Нил Джостен».
Когда парень завтракал на кухне, она сидела на подоконнике с кружкой чая, смотря не в книгу, а на него — изучая, как он держит вилку, как отодвигает тарелку, как его глаза бегают по комнате, всегда оценивая и сканируя угрозы.
На тренировке она спускалась с верхних трибун и садилась на нижний ряд, у самого паркета. Камико не следила за мячом, за игрой. Она наблюдала за ним. За тем, как он двигается — яростно, эффективно, с какой-то отчаянной, звериной грацией. Как он спорит с Кевином — не подобострастно, как другие, а на равных, с холодной яростью, хоть и пряча голову в плечах, как кролик. Все же уверенности парню не хватало. Иногда его взгляд на секунду задерживался на ней, и в нем мелькало то самое недоумение, что было у него в комнате с подносом.
В машине блондинка теперь садилась не сзади, а на пассажирское сиденье, пока Эндрю вел. Она смотрела прямо перед собой, но все ее существо было настроено на парня сзади. Она чувствовала его напряжение, его молчаливое присутствие, как магнитное поле.
Камико стала его призраком. Его безмолвным преследователем. Ее поведение было настолько непривычным, что даже Кевин, поглощенный своей одержимостью, начал бросать на девушку странные взгляды. Ники как-то попытался подойти и спросить, все ли в порядке, но наткнулся на такой ледяной, непроницаемый взгляд, что сдулся и ретировался. Только Миньярд, казалось, понимал. Ее тишину, ее непреодолимую тягу к отторжению людей и попытки разгадать то, что творится у них в головах. Его взгляд, когда он видел ее, следующую за Нилом по пятам, становился тяжелым, оценивающим, но в нем не было осуждения. Было…осознание. Как будто он видел в этом какую-то свою, извращенную логику.
Для Нила это превратилось в новую, изощренную пытку. Сначала — игнорирование. Теперь — тотальное, безмолвное наблюдение. Он ловил ее взгляд на себе в каждой комнате, в каждом зеркале, в каждом окне. Она была везде. Ее молчаливое присутствие стало давить на него сильнее любого крика. Он чувствовал себя образцом под стеклом, разложенным на атомы, проанализированным со всех сторон.
Джостен пытался делать вид, что не замечает. Но это было невозможно. Ее тихое, сосредоточенное внимание было физически ощутимо. Оно заставляло его нервничать, делать нелепые ошибки на тренировке, ронять вилку за завтраком. Нил ловил себя на том, что начинает проверять, на месте ли она, прежде чем войти в комнату. В последнее время он сам начал искать ее силуэт краем глаза.
Однажды он все же не выдержал. Резко обернулся к ней на кухне, где она сидела на столе, болтая ногами в пушистых носках, на этот раз голубых.
— “Что тебе надо?” — его голос прозвучал резко, почти грубо, срываясь на хрип. — “Чего ты от меня хочешь?”
Камико не вздрогнула. Не ответила. Просто подняла на него свои бездонные голубые глаза и чуть склонила голову набок, словно рассматривая редкий, незнакомый вид насекомого. Потом медленно, не торопясь, соскользнула со стола и вышла из кухни, оставив его одного с сбившимся сердцем и чувством полнейшего, унизительного идиотизма.
Девушка не хотела ничего. В этом и был весь ужас. Она просто… наблюдала. Собирала данные. И он, с его паранойей и годами, проведенными в бегах, понимал это с животным, первобытным ужасом. Его разобрали на винтики, и теперь он не понимал, смогут ли его собрать обратно. И главное — захочет ли она это сделать.
***
Солнце на парковке было слепящим и беспощадным, выбеливающим асфальт до цвета мёртвой кости. Воздух дрожал от марева, поднимающегося от раскалённого капота тонированного «Мерседеса» Миньярда. Из-за стен стадиона доносились приглушённые, ритмичные звуки — стук мяча, резкие выкрики Кевина, изредка — более низкий, сдавленный голос Нила. Шла очередная ежедневная каторга, именуемая Кевином «подготовкой новичка к сезону». Эндрю стоял, прислонившись лбом к прохладному стеклу своей машины. В висках гудела знакомая, тупая боль — отзвук таблеток, скучных, как промокашка, подавляющих всё: и ярость, и страх, и саму жизнь, оставляя после себя лишь плоский, выцветший мир. Его ломало, но до очередного приема «веселой витаминки» было еще несколько часов, да и пузырек был у Дэя. Миньярд зажмурился, пытаясь выдавить из себя остатки чувств, но вместо этого перед глазами поплыли тревожные образы. Он видел её. Камико. Его тихую, ядовитую, единственную «подругу». Ту, что всегда была скалой, молчаливым утесом, о который разбивались все их бури. А теперь… Теперь она вела себя как призрак с обострённым чувством собственничества. Она стала тенью этого новичка, Джостена. Эндрю видел, как девушка преследует его взглядом — не любопытным, не оценивающим, а… одержимым. Как будто парень был сложнейшим пазлом, а она — безумцем, пытающимся силой воли сложить его без картинки-образца. Это было неправильно. Это выбивалось из хрупкого, уродливого, но привычного порядка их мира. И это будило в нём что-то тёмное и барахтающееся, что не могли усыпить даже лошадиные дозы седативных препаратов. Он оттолкнулся от машины, и его тело двинулось почти само, повинуясь глухому, животному импульсу. Парень обогнал угол здания и увидел её. Каори сидела на низком парапете, в тени, отбрасываемой стеной. Колени подтянуты к подбородку, руки обхватили голени. В своей чёрной одежде, с бледным, неподвижным лицом, она была похожа на мима, случайно забравшегося в спортивный кампус. Но её глаза…они были живыми. Словно прицел, направленный на зарешеченное окно спортзала, за которым мелькали две фигуры. Эндрю подошёл так, что его тень упала на неё. Она не шелохнулась, не подняла взгляд. Просто продолжала смотреть сквозь него, как сквозь струи дождя. — “Камико”, — его голос прозвучал хрипло, непривычно громко в звенящей тишине парковки. Никакой реакции. Она игнорировала его так же совершенно, как делала это со всеми остальными.Глубокая, тёмная трещина гнева кольнула его под рёбра. Он ненавидел, когда его игнорируют. Ненавидел, когда что-то отвлекало её внимание от него, от их «семьи». Миньярд был готов рвать глотки за своих, а она…она смотрела на какого-то щенка, приблудившегося с улицы. — “Эй. Смотри на меня”, — он бросил слова, надеясь уже хоть как-то привлечь ее внимание. Она медленно перевела на него взгляд. В её глазах не было ни страха, ни раздражения. Лишь пустота, налитая до краев странным, нечитаемым сосредоточением. — “Что?” — её голос был плоским, без интонаций. — “Ты что творишь?” — выдохнул он, сжимая кулаки. Химия в крови пыталась сдержать вспышку, но она была слабее его врождённой ярости. — “Ты таскаешься за ним как собака за костью. Это уже не смешно”. Она помолчала, изучая его лицо, напряжённую позу, сжатые кулаки. — “Это не твоё дело, Эндрю”, — наконец произнесла она, и в её голосе прозвучала усталая отстранённость, будто она говорила с ним из-за толстого стекла. — “Не моё?” — он фыркнул, и это прозвучало почти как рык. — “Он здесь, под моим носом. Он в моей команде. Ты — моя…” — Эндрю запнулся, не в силах подобрать слово, которое бы не звучало глупо и пафосно. — “Ты здесь. Всё, что происходит в этом месте — моё дело”. — “Я ничего не «творю»”, — она отвела взгляд, снова уставившись в сторону стадиона. — “Я просто наблюдаю”. — “Наблюдаешь?” — Миньярд снова заслонил ей обзор, заставив сфокусироваться на себе. — “Он что, экспонат в твоём долбаном музее уродцев? Ты на него смотришь, как на бабочку, которую хочешь пришпилить булавкой к листу картона”. В её глазах что-то мелькнуло. Словно луч света упал на лезвие ножа. — “Может быть”, — тихо согласилась она. — “А может, я пытаюсь понять, насекомое ли это. Или что-то ещё”. — “Он опасен”, — прошипел Эндрю, наклоняясь к ней. Запах её шампуня, что-то цветочное и горькое, ударил ему в ноздри. — “Я чувствую это. Он пахнет бедой. Как я. Как… — он не закончил, но они оба знали, что он имел в виду то, от чего бежал Джостен. От того, о чем он молчал, но что висело в воздухе как лезвие палача во время смертной казни. — “Все мы здесь опасны”, — парировала она, не отводя взгляда. — “Это не повод перестать пытаться понять”. — “Понимание?” — Миньярд фыркнул, и в его голосе зазвучала грубая, почти животная насмешка. — “Ты не хочешь его понимать. Ты хочешь его разобрать. Чтобы посмотреть, что внутри. А потом, когда надоест, бросить. Как все эти твои книжки, камни и диски с триллерами”. Девушка вздрогнула, будто он дотронулся до открытого нерва. Её губы сжались в тонкую белую ниточку. — “А что ты предлагаешь?” — её шёпот стал ядовитым, острым. — “Загнать его в угол? Напугать? Показать, кто в норе главный? Твои методы не всегда работают, Эндрю. Иногда они просто ломают”. — “Ломать — лучше, чем позволять ядовитой змее греться у тебя на груди!” — он ударил кулаком по парапету рядом с ней. Бетон дрогнул. Она даже не моргнула. — “Он что-то скрывает. Я вижу это по его глазам. Он всё время сканирует, ищет слабые места. И ты, со своим долбаным любопытством, ты их ему показываешь! Мои! Его!” — он кивнул в сторону стадиона, имея в виду Кевина. — “Наши!” Миньярд тяжело дышал, его грудь вздымалась. Химия в крови бушевала, пытаясь усмирить адреналин, но его злость была сильнее. Это была ярость защиты. Примитивная, слепая, но чистая. Камико смотрела на него, и постепенно лёд в её глазах начал таять, сменяясь чем-то сложным — усталостью, досадой, и… пониманием. — “Он не змея”, — наконец сказала она тихо. — “Он… загнанный зверь. Как и мы все. Просто он лучше умеет прятать клыки”. — “И поэтому ты решила прикормить его?” — в голосе Эндрю звучало уже не столько обвинение, сколько горькое недоумение. — “Я решила его увидеть”, — поправила она. — “Прежде чем решить, что с ним делать. А для этого нужно наблюдать. Не нападать. Не отступать. Просто… быть приглядывать и держаться рядом”. — “Ты играешь с огнём”, — мрачно прошипел он. — “И сожжёшь не только себя. Устроишь взрыв сверхновой, как и тогда…”. Она медленно поднялась с парапета. Девушка была ненамного ниже его, но сейчас казалась ему равной. — “Я всегда играю с огнём, Эндрю”, — в её голосе впервые за весь разговор прозвучала лёгкая, усталая усмешка. — “Я живу этим. И ты тоже. Мы все тут горим. Может, он просто…привык к другому типу пламени”. Она положила руку ему на предплечье. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но он почувствовал его сквозь ткань рубашки, как удар тока. И все же руку не отдернул. Она была единственной, кому не нужно было спрашивать разрешение на физический контакт. — “Я не сломаюсь”, — пообещала она, и в её глазах он увидел ту самую сталь, которую знал и в которую верил. — “И не дам ему сломать вас. Доверься мне”. Миньярд смотрел на неё, на свою ядовитую, упрямую, единственную подругу, пости сестру. Ярость понемногу отступала, сменяясь глухой, привычной усталостью. Он ненавидел её методы. Ненавидел это выжидательное, холодное любопытство. Но он доверял ей. Потому что в этом безумном мире она была единственной, кто никогда не пыталась его починить. Камико просто принимала его сломанность, как данность. — “Ладно”, — он с силой выдохнул, отводя взгляд. — “Но если он тебя тронет… если он посмотрит на тебя неправильно…” — “Тогда ты сможешь его пырнуть”, — закончила она за него, и в её голосе снова послышались нотки привычной, язвительной нежности. — “Я даже придержу его для тебя”. Блондинка убрала руку, и её присутствие снова стало отдаляться, затягиваться невидимой бронёй. Она кивнула в сторону стадиона. — “Иди. А то твой протеже без присмотра останется. Кевин, наверное, уже взрывается от нетерпения”. Он ещё секунду постоял, глядя на неё, пытаясь прочитать ответ в её глазах, но она снова стала непроницаемой. Затем парень развернулся и зашагал прочь, к своей машине, к своим демонам, оставив её одну в тени стены — стражем у ворот, учёным в лаборатории, девушкой, пытающейся разгадать самую опасную загадку в своей жизни. А Камико снова уставилась на окно спортзала, но теперь её мысли были уже не такими ясными. Слова Эндрю висели в воздухе, как ядовитый туман. «Он пахнет бедой. Как я. Так кто же кого погубит в итоге?». Она закрыла глаза, чувствуя, как острое лезвие этой правды вонзается ей в самое сердце.***
Солнце садилось, заливая парковку алым и золотым, но внутри тонированного «Мерседеса» уже царила густая, липкая тьма. Эндрю сидел на водительском, пальцы мертвой хваткой впились в обшивку руля. Тихое шипение кондиционера было похоже на звук скафандра, отсекающего его от внешнего мира. От той реальности, где за стенами стадиона метались два одержимых, а в тени сидела девушка, разгадывающая головоломку из плоти и крови. Его собственный разум, обычно затянутый химическим туманом, сегодня был ясен до боли. Слишком прозрачным и чистым. Слова, брошенные Камико, как камешки в пруд, взбаламутили дно, подняв со дна памяти давно похороненные, гнилые образы. «Доверься мне». Доверие. Для него это слово было таким же абстрактным, как «рай» или «ад». Оно пахло болью, предательством и слабостью. Но она произнесла его. И он… почти что поверил. Парень закрыл глаза, откинув голову на подголовник, и позволил волне воспоминаний накрыть себя с головой. Потому что память, эта коварная сука, снова нанесла удар в самое незащищённое место.***
Ему было девять. Детский дом «Святой Агаты» пах всегда одинаково — хлоркой, дешевой капустой и отчаянием. Он был новеньким в этом блоке, переведенным за очередную драку. Его загнали в общую спальню, где двадцать железных кроватей стояли впритык друг к другу. И вот там то он и увидел её. Не в первый раз, конечно. Они иногда пересекались взглядами в столовой — он, жадный до еды, она — ковыряющаяся в тарелке с отстраненным видом, будто пища была ей неинтересна. Маленькая, семилетняя, с двумя аккуратными белоснежными косичками и огромными, светлыми глазами, которые видели слишком много для своего возраста. Она единственная из всех выглядела чисто и опрятно, хотя в приюте за детьми совершенно не следили. Её звали Камико. Говорили, её мать умерла от передоза, а отец сбежал. Стандартная для этих мест история. Они не общались. Зачем? У каждого была своя рана, которую они зализывали в одиночку. А потом пришла она. Кэсс Спир. Женщина с лучистыми глазами и руками, пахнущими медом и печеньем. Женщина приехала за ним. И заодно — за тихой девочкой с большими глазами. «Вам будет хорошо вместе», — сказала она, и её голос звучал как обетование. Первые месяцы в доме Кэсс были похожи на плохой, но навязчиво прекрасный сон. Чистые простыни. Еда, которую можно было брать без боя. Тепло. Мисс Спир читала им на ночь, водила в парк, лечила ссадины, покупала конфеты, учила печь кексы. Она была… матерью. Настоящей. Эндрю, ошеломленный такой роскошью, начал потихоньку расправлять плечи. Даже Камико казалась менее замкнутой. Она была милой, спокойной девочкой. Просто излишне тихой. Миньярд был счастлив. У него появился человек, который о нем заботился и сестра. Пусть и не по крови. А потом все снова полетело под откос. У беды было имя — Дрейк Спир. Сын Кэсс, морпех, герой в отпуске. Высокий, загорелый, с обаятельной улыбкой. Женщина сияла от гордости. Эндрю, очарованный этим воплощением силы и мужественности, вился вокруг него как щенок. У него появился старший брат. Мечта. А потом он увидел Камико. Она стояла в дверях, белая как полотно, с огромными глазами, полными чистого, животного ужаса. Девочка уже видела Дрейка раньше, когда ездила с Кэсс в церковь, помогать на воскресных богослужениях. Блондинка отвела Эндрю в сторону, в сад, и, затравленно озираясь, прошептала: — “Запирай на ночь дверь. На ключ. Всегда”. Он тогда не понял. Решил, что она чудит. Может, боится монстров под кроватью или темноты. Мальчик посмеялся про себя над глупой девчонкой, потрепав ее по светлым волосам. О, Боже, если бы он только послушался. Через неделю его мир рухнул. Дрейк вошёл к нему в комнату ночью. Пахло пивом и чем-то чужим, металлическим. «Молчи, Дрю, — прошептал тот ледяной, спокойный голос. — А то мамочка расстроится. И вас обоих отправят обратно». Боль была ужасной, унизительной, разрывающей. Он пытался кричать, но крупная, потная ладонь закрыла ему рот. Он чувствовал лишь тяжёлое дыхание на своей шее и боль, боль, боль. Так начались два года ада. Два года лжи Кэсс, два года отвращения к самому себе, два года страха, что его снова отправят в приют, если он проговорится. Он ненавидел Дрейка. Ненавидел себя. Ненавидел весь мир. И только Камико оставалась островком безопасности. Она ничего не спрашивала, просто иногда молча садилась рядом с ним на кровать и брала за руку, укладывалась головой на его колени и открывала книжку с японскими сказками, которую стащила из школьной библиотеки еще в первую неделю пребывания в новом доме. Мальчик не понимал не слова из того, что она читала, но со временем начинал узнавать значение некоторых вещей по тону ее голоса. Именно в этот период жизни он узнал, что у него есть брат-близнец. Аарон. Тот разыскал его, написал трогательное, неумелое письмо с кучей грамматических ошибок. В Эндрю что-то дрогнуло. Возможно, надежда. Но о письме узнал «старший брат». Дрейк тогда рассмеялся. Громко, похабно. — “Близнецы? Ну что ж”, — он мерзко подмигнул. — “Я бы не прочь оказаться в койке с двумя братьями. Вдвое веселее”. В ту же ночь Эндрю написал Аарону ответ. Короткий, ёмкий, полный яда и ненависти. «Отвали. Сдохни. Пошёл нахуй». Он рвал с прошлым. Со всем, что могло быть хорошим. Он оставался один. В аду, который создал для него Дрейк, чтобы защитить того, кого даже не знал. Он был уверен, что унёс свой позор в могилу. Но Камико каким-то образом узнала. Ему было одиннадцать, ей — девять. Он не сразу осознал, что произошло, но однажды Дрейк просто не вернулся домой. Его нашли в подворотне в нескольких милях от бара. Тяжелейшее отравление. Какая-то дикая смесь наркотиков и алкоголя. Кома. Врачи разводили руками — шансов на восстановление почти нет. Эндрю сидел на своей кровати и трясся. От страха? От облегчения? От непонятной, дикой надежды? Он не знал. Мальчик ничего не чувствовал, кроме леденящей пустоты. На следующее утро он вышел в гостиную. Камико сидела на большом диване, болтая ногами в голубых носочках. Она была в новом белом платьице, купленном Кэсс. В руках у девочки была большая миска с ванильным мороженным. Она уплетала его за обе щёки, с аппетитом облизывая ложку. На её лице не было ни тревоги, ни горя, ни злорадства, оно не было абсолютно спокойным, пустым и чистым, как у ангела с фрески. — “Мороженое?” — тихо спросила она, протягивая ему угощение. Он покачал головой, не в силах вымолвить ни слова. Миньярд смотрел на неё и видел не маленькую девочку, а нечто необъяснимое, но почему-то не боялся. Мальчик так и не спросил её. Ни тогда, ни после. Был ли это она? Случайность? Или спланированная акция? Он не хотел знать. Боялся услышать ответ. В том же году Кэсс, сломленная горем из-за сына, сдалась. Социальные службы признали, что она не справляется. Их вернули в приют, а через год Камико исчезла. Он встретил её снова только через семь лет. Ему было восемнадцать. Миньярд был уже тем, кем стал — сбитым с дороги, опасным парнем с репутацией психопата. С Аароном и Никки на хвосте. Жизнь повернулась крутым образом, подкинув ему то, от чего он так упорно открещивался в детстве. Конечно все шло далеко не гладко и им троим пришлось натерпеться сполна, но все же они выстояли. В год его выпуска из школы, к нему с стипендиальным контрактом пришел Дэвид Ваймак, увидевший один из матчей в колонии для несовершеннолетних с участием Эндрю, двухгодичной давности. Миньярд согласился, в основном из-за брата, горевшего желанием поступить в медицинский. И в первый же день, на стадионе Пальметто, Эндрю увидел её. Дверь в раздевалку была приоткрыта. Камико вышла из душа, вытирая мокрые волосы махровым полотенцем, и их взгляды столкнулись. Это была она. Но не та, что он помнил. Не девочка в белом платье. Перед ним стояла уже девушка с мёртвыми, пустыми глазами, в которых не осталось ничего — ни невинности, ни любопытства, ни даже той тихой ярости, что он когда-то угадывал. Только лёд. Глубокий, вечный и непоколебимый. Сейчас ей должно было быть 16 и Эндрю искренне не понимал, что она делает в университете на спортивной стипендии в таком возрасте. Она узнала его. Кивнула. И прошла мимо, как сквозь воздух. С тех пор они были вместе. Два сломанных винтика в одном безумном часовом механизме «Лисов». Они никогда не говорили о Дрейке. О доме Кэсс. О том утре с мороженым и звонками из реанимационного центра. Это было табу. Молчаливое соглашение двух людей, которые знали друг о друге самое страшное.***
И теперь она смотрела на другого. На Джостена, этого щенка с глазами загнанного зверя. И Эндрю с ужасом ловил себя на мысли, что видит в этом отголоски их собственной истории. Она снова нашла кого-то сломанного. И тянется к Нилу, как когда-то потянулась к нему самому. Миньярд ударил кулаком по рулю. Резкий, оглушительный гудок разорвал тишину парковки. Его дыхание стало прерывистым. Химия в крови не справлялась. Парню хотелось крушить, ломать, рвать на части. Защитить её. Приковать к себе. Вырвать эту занозу из её сознания. Но он не мог. Потому что она была Камико. Потому что никогда никому не принадлежала. Даже ему. И её молчаливое «доверься мне» было единственной нитью, которая удерживала его от сползания в абсолютную тьму. Эндрю завёл машину. Рев мотора заглушил голоса в голове. Парень не знал, что она задумала. Не мог просчитать, чем это кончится. Но знал одно: если этот Джостен причинит его ангелу-хранителю боль, он убьёт его. Медленно и мучительно. А потом, возможно, убьёт и себя. Потому что в этом чертовом мире она была единственным человеком, ради которого он был готов быть не только монстром. Но и чем-то большим.
