Горькое послевкусие сладких грез

      В идее заглянуть в новый пузырь грез от Доктора Эдварда Блейд не видел ничего привлекательного; его в целом не то чтобы сильно интересовали развлечения, которые могла предложить даже самому искушенному потребителю Пенакония. Ему не нравились ни громкие звуки, ни яркие вспышки, ни нарочито вызывающее поведение пенаконцев — зато ему очень нравилось сидеть часами в своем номере и думать о смерти. Это было его любимое хобби. Ничто его так не радовало, как облизывание собственных гниющих костей в фантазиях, которым не суждено было сбыться. Он не был большим ценителем всех этих радостных гормончиков, вроде серотонина и дофамина, и в своей непроглядной черной тоске был более чем счастлив; но Кафка решила, что им всем, включая Светлячка, стоило немного отдохнуть посреди миссии, а значит, это был приказ.       Любое решение Кафки было приказом. Не таким, с которыми Блейд сталкивался в свою бытность Инсином, когда любое отклонение от плана в лучшем случае могло повлечь за собой избиение ивовым прутом, а в худшем — сотни павших и тысячи раненых; нет, приказы Кафки были ласковыми и нежными, с пытливостью живучего паразита проникающими в серое вещество и, аппетитно чавкая, пожирающими мозг. Нельзя было идти против Кафки — не потому, что она наказывала, но потому, что она не наказывала. Она даже не рассматривала наказания как форму дисциплины — потому что не осознавала, что кто-то на самом деле мог ей отказать.       И ей действительно никто не отказывал.       — Блейди, позволь себе расслабиться немного, — мурлыкнула она, обернувшись через плечо, прежде чем хлопнуть дверью чужого номера. — Это ведь сладкие грезы. Может быть, они заставят тебя немного отвлечься от страданий. Если отдохнешь, мару будет проще контролировать. Не заставляй меня тратить слишком много сил на тебя, хорошо?       — Как скажешь.       В этом она была права. Мара действительно обострялась на негативных эмоциях, и, хоть Блейд и не хотел это признавать, единственной причиной, по которой он еще не сошел с ума окончательно, была Кафка. Он все еще был полезен Охотникам и меньше всего хотел быть обузой, но регулярно ей становился, поэтому возможность отключиться на время и посмотреть интересный мультик, вычлененный из его подсознания, наверняка позволил бы остальным спокойно выдохнуть и расслабиться без его болезненных воплей и старческих причитаний хотя бы на пару часов. Блейд был циником, Блейд был эгоистом — но он не был ублюдком. Он понимал, что Кафка не может работать аппаратом жизнеобеспечения сутками напролет. Ей, в отличие от него и Волк, тоже хотелось погулять по залитым неоновым светом улочкам, попробовать мороженое в рожке, пропустить пару бокалов «Услады» и насладиться иллюзорным чувством свободы.       Она этого заслуживала. Кем бы ее ни считали на просторах галактики, она никогда не была плохим человеком. Хорошим, впрочем, тоже. Но она была человеком. И она заслуживала покой.       Пузырь грез не должен был ничего весить, но, взяв его в руки, Блейд вдруг почувствовал неимоверную тяжесть, как будто вес всех его кошмаров внутри этой тонкой сферической материи в мясорубке перемалывался во что-то удобоваримое. Он тяжело вздохнул, смахнул волосы с лица и, погрузившись в купель, положил на грудь раздутый сновидениями шар. Затем он погрузил в него руку и закрыл глаза, и реальность медленно начала распадаться на лоскуты. Сквозь уплотняющуюся черноту проскальзывали обрывки старых кошмарных снов: тысячи смертей, мучительная, разрывающая тело боль, безысходность, побои и унижения, предательства и, что было самым страшным, осознание невозможности прекратить свои мучения.       Ничего нового. Такими грезами Блейд наслаждался каждый день.       Затем тьма стала непроглядной, и лишь через несколько минут по ту сторону сновидения начали проявляться густые алые пятна. Сперва Блейд подумал, что это кровь, но пятна разрастались, принимали причудливые формы, обрастали зеленью свежей листвы и линиями тугих стеблей, и вдруг из темноты выплыл маленький островок спокойствия: низкое небо, расчерченное линиями уходящих грозовых туч, рыжее вечернее солнце, пробивающееся золотым кракелюром сквозь трещины в небе, и пышное поле, заросшее красными и белыми ликорисами, простирающееся вдаль, за линию горизонта. Блейд поморщился и открыл глаза, чтобы бегло себя осмотреть: на руках его не было бинтов, и по плечам стелились распущенные белые волосы, мокро поблескивающие капельками прошедшего дождя.       И зрелище это было отвратительнее любого кошмара.       — Красиво, — завороженно шепнул знакомый голос по правое плечо. — Нет ничего прекраснее неба после грозы. Не находишь?       Блейд обернулся, и лицо его скривилось. Из множества людей, которых он мог увидеть в этом пузыре грез, рядом с ним сидел действующий генерал, все такой же величественный в своей приземленности. Цзин Юань перевел на него взгляд и живо, ярко расхохотался.       — Да брось, не воспринимай ты так мою демагогию! — он игриво толкнул Блейда плечом. — У тебя даже рот уехал куда-то. Дай насладиться моментом!       Блейд растерянно осмотрел его лицо. Юное, беспечное, исполненное абсолютной любви к жизни, блестящее задором и удалью, которые еще в детстве выбили из Блейда. Все такой же громкий. Все такой же раздражающий. Все такой же живой. Единственный живой из всех.       — Не о чем больше поразмышлять, кроме как о природе? — недовольно шикнул Блейд генералу и отвел взгляд. — Нет ничего красивого в землях, где была пролита кровь.       — Вот как? — Цзин Юань приподнял бровь и, сложив руки на груди, лег на спину. — Как по мне, природа тем и красива, что ей не важно, сколько душ упокоились в ее лоне. Она опосредована от мирских страданий. Но приятно слышать, что ты не забываешь наших павших товарищей по оружию, Инсин. Хранить память — это большее, что мы можем сделать для них.       Тяжело вздохнув, Блейд покачал головой. Он терпеть не мог, когда его называли по имени. Отречься от него значило отречься от прошлого, и он слишком долго шел по пути отречения, чтобы в конце концов какой-то глупый мальчишка, думающий, что знает его, все испортил. Это была его родная анафема, он не хотел ей ни с кем делиться и уж тем более не хотел, чтобы кто-то взваливал на свои плечи его крест из жалости, скудоумия, заботы, или какими еще чувствами мотивировали свои безрассудные поступки люди.       И все же возражать он не стал — не был уверен, к чему в этом пузыре грез приведет спор с фантомом. Были же причины, почему этот пузырь показал ему не Цзин Лю, не Дань Фэна, а именно его. То, что причины не были понятны Блейду, не делало их беспочвенными — этой мудрости он уже давно научился у Раба Судьбы.       — Годы идут, а генерал все такой же пустослов, — рыкнул Блейд. Это было беззлобно, но он надеялся, что даже без экстенсивной вербальной агрессии его маленькая ремарка все равно прозвучит обидно.       — М? — Цзин Юань приподнялся на локтях и с удивлением заглянул в глаза Блейду; тот отвел взгляд. — А, я понял! Подкалываешь меня так, верно? Только вчера я тебе плакался, как хотел стать генералом, а сегодня ты уже издеваешься? Умно! И жестоко, Инсин.       Блейд фыркнул. Кто еще над кем издевался?       — И кто тогда генерал, если не ты?       Цзин Юань не изменился в лице.       — Опять заводишь старую песню о том, насколько ты не достоин этого звания? — протянув руку, Цзин Юань коснулся кончиками пальцев плеча Блейда, и тот дернулся, как от прикосновения к раскаленному металлу. — Прекращай. Хватит себя клеймить. Народ верит в тебя, я верю в тебя, даже она в тебя верила. Может быть, пора поверить в себя?       Блейду потребовалось несколько секунд, чтобы полностью осознать услышанное. В этом пузыре грез генералом Лофу стал… Он? Но почему? Он никогда этого не хотел. Он никогда за этим не гнался. Он влачил свое существования от боя к бою, лишь изредка позволяя себе очароваться людьми, которые бились с ним плечом к плечу, — и всегда разочаровывался в них после. Он не ставил себе целью правление, не собирался бороться с Цзин Юанем и действительно не считал себя достойным. В его жизни никогда не было цели, был только процесс — мучительный процесс существования или не менее мучительный процесс умирания. Почему мир грез считал, что ему было нужно что-то помимо?       Или… Все-таки было нужно? Не ради власти. Не ради признания. Не ради искупления. Но ради счастья того маленького мальчика, которого секли плетьми за малейшую ошибку. Счастья мальчика, которого Блейд похоронил так давно и так глубоко, что теперь от него не осталось ничего, кроме истерзанного червями савана и ядовитого жировоска.       — Я тебя расстроил? — Цзин Юань беспардонно коснулся ладонью щеки Блейда, но тот почему-то не нашел в себе сил отпрянуть — слишком тянуло в груди. — Ты бледен. Может, хватит с нас свежего воздуха? Можем вернуться домой.       — Подожди, — Блейд почувствовал, как губы его дрогнули, и ему это не понравилось. — Скажи… Какой я генерал?       — Что ты имеешь в виду? — Цзин Юань наклонил голову к плечу, как недоумевающий кот, которому не дали рыбку.       — Я жесток? — Блейд по старой памяти накрутил на палец белую прядь и с пущим отвращением взглянул на нее. — Быть может, глуп? Люди боятся меня? Не доверяют мне? Люди считают, что я не заслужил быть их генералом? Они не хотят следовать за мной? Старейшины мне претят?       Судя по сложному выражению лица, Цзин Юань серьезно задумался над чередой вопросов. Затем он снова улыбнулся и, повернувшись лицом к лучам заходящего солнца, ответил:       — Жесток ли ты… Нет, ты не жесток, но и не милосерден. Ты строг и критичен к чужим ошибкам, потому что знаешь, что они могут стоить жизней. Люди… Возможно, они боятся тебя. Но если у кого-то из Комиссии родится ребенок, они первым делом придут к тебе, чтобы попросить в будущем обучить его владению мечом. Они не говорят лишнего в твоем присутствии, но и не шепчутся за спиной. Они опасаются, но знают, что ты костьми ляжешь за народ, за их жизни и судьбы. Старейшинам ты не нравишься, это верно… Но не им решать, как поступать генералу. Они считают тебя испорченным и мрачным, вводящим Лофу в тревогу и депрессию, но без твоего согласия они не могут сказать и слова. Ты держишь их в узде так же, как держишь простых смертных. И так же, как держишь себя. Будь я генералом, я бы многое сделал по-другому, но я уважаю твой выбор и ценю твою роль. И я точно знаю, что ты занял это место не просто так. Если Лофу настигнет еще одна война, люди пойдут за тобой, потому что ты ни разу их не предавал. Возможно, ты быстрее предашь самого себя, чем тех, кто доверился тебе, и это делает тебя хорошим генералом. Поэтому я не устану повторять, что ты заслужил быть здесь. Я могу спать спокойно, зная, что мои люди и моя родина в надежных руках.       — И ты совсем меня не ненавидишь? — Блейд нахмурился. — Я занял твое место.       Цзин Юань покачал головой.       — Ты занял свое место, Инсин. Мое место — все еще при мне. И нет, я не ненавижу тебя. Сколько я себя помню, я любил тебя, и я продолжу любить. В твоей жизни ведь должна быть какая-то константа, верно?       «Любовь».       Блейд никогда не давал себе разрешения на любовь. В его искаженном (или, напротив, слишком верном) представлении о мире не было места любви. Любовь извращала суть вещей, выворачивала их наизнанку, застилала глаза мороком и обманом пыталась лишить осторожности. Тот, у кого в животе порхают бабочки, не может выйти на поле боя. Тот, кто раз за разом пережевывает одну и ту же жвачку душевных переживаний, не может с холодной головой подойти к планированию. Тот, кто испытывает радость и вдохновение от одного взгляда на объект своего вожделения, не может с достоинством влачить за собой свой крест, не может упиваться ненавистью, а упиваться ненавистью Блейд любил. Он держался за нее, свою маленькую злую ненависть, как ребенок — за плюшевую игрушку, подаренную мамой, которая, как ему казалось, должна была защищать его от шкафных монстров и подкроватных чудищ.       Нельзя было позволять себе любовь.       Почему Цзин Юань позволял?       — Это чувство сделает тебя слабым, — буркнул даже не Блейд — буркнул Инсин, все еще живущий в нем. Это тело, еще не изувеченное прикосновениями смерти, не запятнанное ее томными поцелуями, медленно приходило в гармонию с самоощущением. Возможно, Блейд действительно снова чувствовал себя Инсином внутри этого пузыря грез.       — Ошибаешься, — Цзин Юань мягко улыбнулся и ласково, с нежностью, которая не должна быть присуща рукам воина, огладил его худое высохшее лицо. — Это чувство делает меня сильнее. Любовь всегда напоминает, за кого ты должен сражаться.       — И ты сражался за меня?       — Выходит, что за тебя.       — А должен был за народ, — цыкнул Блейд. — Поэтому ты и не стал генералом.       Цзин Юань рассмеялся, но спорить не стал. Блейд плохо помнил общую картину: он не помнил, по каким делам они собирались вместе, не помнил, чем они занимались, не помнил, что говорил Цзин Юань, когда был еще молод и пытался играть в наставника для своего вечно избитого собрата по оружию. Но он помнил детали. Помнил, что от него пахло благовониями и лунными пряниками, помнил, что у него были мозоли на ладонях, помнил, что он подвязывал волосы левой рукой и помнил, как он улыбался, нежась в кровати, глядя на него, Инсина, глазами, которыми больше ни на кого не смотрел.       Эту дурацкую привычку обрывать спор смехом, мол, дурачок ты, Инсин, с тобой даже спорить бесполезно, уперся рогами, как баран, — он тоже помнил. И он был уверен, что, встреться они сейчас, не важно, на территории Лофу или где-то еще на бескрайних просторах космоса, заговори о чем-то действительно важном, не сойдись во взглядах, — Цзин Юань бы все так же смеялся ему в лицо вместо того, чтобы отбивать аргументы аргументами.       — Пройдут годы, и ты меня возненавидишь, — то ли пригрозил, то ли пообещал Блейд, и схватился холодными ладонями за горячие львиные щеки. — Попомни мое слово. Там, где сегодня мы бились плечом к плечу, завтра прольется кровь. Либо твоя, либо моя.       — Пусть так, — Цзин Юань перехватил запястье Инсина и ласково ткнулся в ладонь губами. — Не нам решать, что будет потом. Я бы предпочел дожить этот прекрасный день здесь и сейчас, а о завтрашнем — заботиться завтра.       И в этом был весь Цзин Юань. «Дремлющий генерал». Блейд хотел бы сказать, скольких жизней может стоить такое недальновидное отношение к жизни, хотел бы съязвить, хотел бы иголкой колкостей проткнуть, лопнуть этот чертов пузырь грез, чтобы фантом несостоявшегося генерала сам собой развалился на голубые брызги и фиолетовые ленты Мёбиуса, но слова застряли в горле.       Он не мог.       — Инсин, — Цзин Юань подался к Блейду и мягко шепнул ему на ухо; старое имя зазудело в груди. — Побудь со мной еще немного.       Словно иллюзия сама просила ее не разрушать.       Блейд сдался.       — Хорошо.       Легкий теплый поцелуй коснулся его обветренных губ мертвеца, скользнул внутрь рта и зажегся пламенем. Уложив Блейда на спину, поверх цветов и травы, Цзин Юань целовал его так сладко и нежно, что в горле ком вставал от бессилия: от бессильной жажды прикоснуться к чувству, которое когда-то было обоюдным и искренним, но со временем истерлось в обрывки воспоминаний, лишь изредка наведывающихся во снах и бреду. Широкие сухие ладони поглаживали его шею, его грудь, его плечи, касаясь невесомо, словно боясь разбить хрупкое фарфоровое изваяние, и в теле разливалась бесконечная нежность — страшная нежность, тревожная нежность, затмевающая рассудок нежность. Блейд не отвечал — только подставлялся под ласкающие руки и губы, отдавался всецело, застыв марионеткой под заботливыми руками кукловода, попеременно дергающего за ниточки, чтобы проверить работоспособность каждого шарнира. В его абсолютном доверии, молчаливой безропотности было гораздо больше чувства, чем в страстном обоюдном пожирании друг друга и пляске на костях былого, поэтому он просто молча отдавался рукам Цзин Юаня и медленно плавился, растворяясь кровавым пятном в поле ликорисов.       — Скажи мне, Инсин, — шепнул Цзин Юань в налившиеся от поцелуя губы, — ты ведь тоже любишь меня, верно?       Блейд крепко зажмурился и тихо, едва шевеля губами, обронил:       — Не люблю.       И это было ложью.       Затем наступила темнота.       Пузырь лопнул.       — Блейди, ну как? — любопытная мордочка Кафки сунулась в дверной проем и растянулась в блаженной улыбке. — Чувствуешь себя лучше?       Блейд намотал на палец прядь волос. Чувство всеобъемлющей нежности сменилось тоской, тоска — чувством опустошения, опустошение — глухой непробиваемой темнотой. Все снова вернулось на круги своя. Только послевкусие от поцелуя никуда не уходило. Брезжило маленьким маячком в подсознании, вмешивая в кровь что-то сладкое и липкое, как сахарный сироп.       — Отвратительный сон, — рыкнул он на Кафку и отвернулся. — Больше меня на такое не подписывай.       Кафка сверкнула кошачьим взглядом и, ничего больше не спрашивая, удалилась. Инсин остался наедине со своей ненавистью. Наедине с любовью Цзин Юаня.