Как дома

      Спаситель сегодня не в духе. Так думается Мидею, когда он смотрит на, вообще говоря, довольно оживленного на вид Фаенона. Шума от него столько же, сколько и всегда, если не больше. И уже ставшие ритуалом подколки — тоже на месте. Но есть что-то за тем, как на долю секунды подрагивает уголок его губ. За тем, как пальцы руки скользят по предплечью второй — ненавязчивый, едва ли осознанный жест. За смешками — и подавно.       Мидей видит. Ему не нужно уметь читать мысли, чтобы смотреть сквозь показное. Не нужно строить догадки, чтобы понять. Понять и ощутить, как собственное сердце, будь оно неладно, становится совсем не на месте. Как хочется припереть этого упрямца к стенке и прямо спросить. Что тебя беспокоит? Как я могу тебе помочь? Не закрывайся. Не убегай.       Но это слишком грубо. Слишком резко — как нападение. Это только напугает. Ох, и с каких это пор он настолько печется о внутреннем состоянии Фаенона? Мидей отводит взгляд. Слишком людно. Сейчас нельзя. Сейчас можно – нужно – не скупиться на подколки в ответ, выслушивать поток слов и непременно бросать смиряющие взгляды — словом, сохранять привычное. Заземлять.

***

      С наступлением часа претворения он приходит сам. Знает, что Фаенон у себя и почти наверняка все еще не в себе. И дверь открывается — быстро, без вопросов, будто бы его ждали, будто бы узнали по шагам.       — Мидеймос.       Голос звучит бесцветно — в нем больше нет показного озорства, но, что куда сложнее — других эмоций в нем тоже нет. Словно Фаенон устал. Возможно, он и вправду ужасно устал.       Хмыкнув, Мидей входит, прикрыв за собой дверь так, словно делал это уже сотни раз. Все здесь выглядит менее обжито, даже в сравнении с его, Мидея, покоями — хотя Фаенон в Охеме дольше. Из очевидных признаков присущей этому месту жизни, помимо смятой постели — разве что склад всевозможного антиквариата. Пол, несколько стеллажей и даже подоконники — все заставлено: вазы, подсвечники, статуэтки, посуда. Глаза разбегаются. Потому-то комната и кажется не обжитой — она больше напоминает склад, на котором временами кто-то спит.       Это неумолимо навевает ассоциации, но Мидей лишь чуть сводит брови и бросает на Фаенона неопределенный взгляд. Искра в нем — что-то вроде немого предупреждения — смотри внимательно, показываю один раз.       — Я тут принёс. Видел, как ты их покупал в Мраморной столовой, и подумал, что тебе должно понравиться.       Звучит обыденно. Звучит так, будто у него сейчас не сжалось все внутри от мысли, что он вытворяет. В сущности — ничего преступного, просто... Просто он так не привык. Он так никогда не делал. И это… волнительно? Возможно. И вовсе не от своего смелого и, должно быть, глупого жеста, но от того, что за ним последует. От реакции Фаенона. Нет, он не боится отвержения. Нет сомнений в том, что его не будет. Но он боится, что даже этот шаг навстречу не поможет Фаенону начать говорить.       Давить он не будет. Не посмеет.       Всему свое время — и откровениям в том числе.       Если он может сейчас сделать хоть что-то, хоть маленький, совсем хрупкий жест, он готов поступиться гордостью — готов показать свое участие так, чтобы Фаенон его точно понял. Чтобы увидел.       — Да я ведь чего только не покупал?       Вопрос почему-то не звучит вопросительно, скорее немного растерянно. Мидей не отвечает, но сразу протягивает небольшой деревянный ящичек — в таких обычно переносят еду. Фаенон, хлопнув глазами в неприкрытом удивлении, забирает его и почти что рефлекторно тащит в сторону того, что в нормальных домах называется кухней. Ставит на стол. Открывает немного нетерпеливо.       Комната погружается в тишину – глухую, пронизанную надеждой и затаенным дыханием обоих. А после — резкий выдох, поворот головы, едва заметная улыбка, играющая в уголках губ. Сердце Мидея, все эти невыносимо долгие мгновения зажатое в тиски, расслабляется и с грохотом падает. Он ловит его в последний момент и подходит ближе, собираясь забрать инициативу на себя.       Из ящика появляется белое блюдо с резной каймой. На нем — ровной горкой сложены золотистые оладушки ужасающе идеальной круглой формы. Каким только чудом эта конструкция уцелела при переносе — знал лишь Мидей. Оставив блюдо на столе, ящик он спускает на пол — одним хламом больше, одним меньше. Это, может, тоже своего рода антиквариат.       — Ты, — Фаенон впервые ловит себя на том, что не может сходу придумать, как отшутиться. Жест слишком прямой, слишком откровенный; любая шутка в ответ будет непростительно близка к грани обидного. А обижать не хочется даже гипотетически, — …купил? — после колебаний спрашивает он, очевидно, сам не веря в свой вопрос. Но и верить в ту догадку, что призрачным лучом проникла в мрак его мыслей, он тоже не мог. Не мог посметь предположить, что кто-то бы в самом деле…       — Дурак, — голос Мидея звучит как спокойствие. Не отшлифованное, с ноткой чего-то близкого к иронии — но всегда спокойствие. И Фаенон цепляется за него из последних — на сегодня, возможно, правда последних — сил. В этом одном слове он слышит порыв ветра. Тучи с неохотой расходятся в стороны. Медленно.       — Правда сам? Ты когда успел, мы же разошлись-то всего ничего?       — А ты больше болтай по дороге с каждым встречным, я и не такое успею, — смешок. Никакого осуждения, никаких издевок. Попытка объясниться. Попытка уступить, — пробуй, чего замер. Я ни за что не поверю, что ты не голоден.       Почти что железный факт. Едой в этом доме до его появления не то, что не пахло — чудо, что на полках вообще была посуда. Возможно, покрытая слоями пыли, но посуда — и даже не из той, что загромоздила пространство спальной зоны вместе с другими свидетелями старины.       Фаенон, растерявшись второй раз за вечер, подчиняется и падает на стул. Но тут же придает своему лицу куда более собранный и расслабленный вид — по привычке, просто чтобы не вызвать вопросов. Но сегодня взгляд Мидея особенно остер. Да и оладушки… Что это значит вообще?       — Ешь, — Мидей повторяет, словно уловив охватившие Фаенона сомнения. Но все еще не настойчиво. Почти что мягко. Он в целом сегодня какой-то менее… присутствующий. И в то же время его больше, намного больше, чем когда-либо. Он не давит. Не говорит. Но в этом молчании так осязаемо слышится «я рядом», что Фаенону отчаянно хочется вырваться наружу и позволить. Позволить быть: ему — рядом, себе — собой.       Фаенон подчиняется. Снова — как просто! Стопка оладушек — и тот самый Спаситель становится послушным щеночком. Это только подтверждает опасения Мидея. Он наблюдает, осторожно, но не сводя глаз. Не притворяется, что не смотрит, но делает это так деликатно, что Фаенон не чувствует на себе этот пронзительный взгляд.       Рука тянется и на мгновение колеблется над блюдом, а после — он со сдерживаемой жадностью откусывает золото оладушка, делая его положим на полумесяц. Неосознанно прикрывает глаза и тихо выдыхает. От жадности не остается и тени. Теперь он жует медленно. В его вновь открытых глазах отражаются незнакомые раньше эмоции, кажется, из тех, что обычно спрятаны ото всех.       Тишина не давит и не смущает. В ней находят спокойствие двое: наблюдатель, заново изучающий поселившиеся на знакомых чертах лица откровения, и тот, кто почти не позволяет себе этой уязвимости, сейчас — живой, настоящий и открытый.       Первый оладушек исчезает, и Фаенон смотрит на Мидея с чем-то пугающе похожим на благоговение. На благодарность. Но он молчит. Молчит, собираясь с мыслями. И Мидей не торопит. Правда не торопит — он даже не знал, что в самом деле умеет вот так — трепетно, тихо и терпеливо.       — Знаешь, — когда Фаенон наконец находит в себе силы вернуться в реальность, вернуть себе голос и даже улыбнуться — не натянуто, не гиперболизировано ярко, а мягко, только уголками губ — он выглядит по-настоящему утешенным. Это все-таки заставляет дыхание Мидея сбиться.       — Когда я был маленьким, я очень любил такие оладушки. Мама готовила их нам с папой, и они всегда получались такими нежными, такими идеальными, такими ее. А когда мы с ребятами носились по пшеничным полям, она ругалась и приговаривала, что если мы своей беготней затопчем посевы, то не видать нам ни муки, ни оладушек, — тихий смешок, — я все равно бегал, только тайком и аккуратней. А она все равно их готовила, потому что знала, как сильно мы с папой их любим, — он прерывается. Вдох. Взгляд скашивается на угол стола, потом медленно возвращается в теплые глаза напротив — теперь Фаенону кажется, что в этих самых глазах колосится золотистая пшеница. Та самая — из детства. Интересно, носился бы Мидей вместе с ним? Усмехается. Это очень глупый вопрос.       — Я не хотел разводить тут ностальгию, просто… Ты приготовил их один в один. Прямо как у мамы, — признается, и голос звучит чуть тише, — может, это все игры подсознания и воспоминаний, но этот вкус… я его ни с чем не перепутаю. Оладушки из Мраморной столовой совсем не такие. Они вкусные, но не такие. В них нет дома.       Еще один вдох. В глазах Мидея немой вопрос, и в этот раз он решает его озвучить. Опирает локти на стол, тянется чуть ближе, словно пытаясь уберечь возникшую между ними тонкую нить от излишнего натяжения. Мидей смотрит — все еще не требовательно, все еще мягко. Затаив дыхание.       — Расскажешь?       Молчание не затягивается. В этот раз почти без сомнений.       — Расскажу. Ты только… останься, ладно?