Ненавижу, понимаешь?

Уже около пятидесяти минут из спортивного зала на весь дворец разносился раздражающий стук. Так невозможно работать. Бенкендорф снял с носа очки и небрежно положил их на какую-то папку, с диким скрипящим звуком отодвинулся на стуле от рабочего стола, встал и быстрым шагом направился к источнику шума. Двери зала оказались запертыми. Император не хотел, чтоб его беспокоили, а Бенкендорф ещё больше не хотел, чтоб беспокоили его и поэтому настойчиво постучал. Сначала его игнорировали, но спустя ещё несколько попыток достучаться в прямом смысле до Его Величества ему наконец открыли. Император молча окинул его незаинтересованным взглядом, хотя создавалось впечатление, что он вообще смотрел куда-то сквозь него. Затем снова запер дверь и, продолжая игнорировать гостя, вернулся к своей "медитации" – отбиванию теннисного мячика от стены ракеткой. Делал он это весьма агрессивно, мяч отлетал в противоположные дальние углы зала, а император уже получается без малого час неустанно за ним гонялся. Видя такое рвение, Александру стало неловко не то что просить Николая о чем-либо, а в принципе находится с ним в одной комнате. У императора была какая-то особо пугающая аура, от него веяло неподдельной злобой. Только Бенкендорф собрался уже смириться и уйти, как Николай заговорил. –Я их всех ненавижу, понимаешь, всех ненавижу! Декабристов, Пушкина, да всех этих поэтов, министров, советников, всех ненавижу! Что они хотят!? Что!? Что!? Что!? Чтоб я их всех к чертям перевешал!? А я перевешаю! Потому что ненавижу! – голос императора дрожал, срывался и скакал по актавам, он был одновременно зол и ужасно подавлен. – Скажи мне, они специально, да!? Они хотят, чтоб я лично их под ручки к эшафоту вел, да? Они чего добиваются!? Чтоб я их ненавидел!? Добились, черти, я их ненавижу! Мяч отскочил от стены с такой силой, что император не сумел его отбить обратно и в ярости швырнул ракетку прямо в Александра. Тот сумел увернуться и деревянная ракетка, ударившись об стену, развалилась на несколько частей. Николай только бросил краткий взгляд на её остатки, а на Бенкендорфа так и не посмотрел и тот уже не понимал, обращается император к нему или разговаривает сам с собой, чертыхаясь под нос, а иногда и во всеуслышание (акустика, надо сказать, в зале была приличная). Александр не знал, что делать в таких ситуациях с императорами, но женщин он обычно просто обнимал, давал выплакаться, побить его нежными маленькими кулочками и приносил съесть чего-нибудь сладкого. Николай вел себя действительно как экстраординарная, строптивая и эмоциональная женщина. Только кулочки у него были приличные и Бенкендорфу не очень хотелось ощутить на себе их силу. – А меня тоже ненавидите? Если да, то вешайте в первую очередь. – Александр хотел успокоить императора, но вдруг тоже разозлился. Не на Пушкина (о чудо), не на министров и уж тем более не на Николая, а на себя самого, за то, что не может должным образом оградить его от переживаний и грязных происков злых и корыстных людей, за то, что не всегда мог быть рядом, хоть это и невозможно априори. – Даже если я вдруг по какой-то причине возненавижу тебя, то скорее сам повешусь. – Николай подошел к нему, но глаза так и не поднял, а уставился на графские ордена. Бенкендорф попытался улыбнуться, но получилось плохо. Он начинал злиться на Николая лишь за то, что тот не обращался к нему за помощью и советами, а рвался всё делать сам, да, доверять государственные и тем более душевные дела кому попало опасно, но ему, Александру, ведь можно. Да, он пока что разбирался в императорах хуже, чем в женщинах, но, как выяснилось, разница то между ними не так уж и велика. Он разберётся, разберётся и поможет. Зато ему было отлично известно, что со всеми людьми в гневе надо разговаривать, как с нормальными и тогда они сами успокоятся. – Если вы повеситесь, то и я повешусь. Надеюсь, это немного усмирило ваш гнев? – он заглянул императору в лицо и вопросительно на него уставился. Николай выдохнул и наконец посмотрел Александру в глаза. На смену слепой ярости приходило примирение, а безучастное выражение лица сменилось благодарно-извиняющейся улыбкой, в глазах появился блеск и юношеский задор – О, да, усмирило, спасибо, Александр, а сейчас я наверное хочу... – Сладкого. – с готовностью подсказал Бенкендорф. – Да, сладкого и мне неловко говорить, но...– Николай сверкнул лучезарной улыбкой от понятливости и участливости графа, но потом на его лице появилась тень смущения. Александр снова всё понял, подошел и крепко сжал Николая в объятиях. Император застыл от неожиданности, но затем положил голову графу на плечо, а руки аккуратно положил ему на спину. – А сейчас пойдёмте, я помогу вам окончательно оправиться и расслабиться. – он шуточно согнул руку в локте и подставил её императору так, как сделал бы это с дамой. – А знаете, да, пойдёмте. – тот принял предложение и взялся за подставленный локоть так, как это сделала бы самая элегантная, нежная, хоть и эмоциональная дама. – И по дороге захватим... зефир? – поинтересовался Александр у дамы-Николая – По дороге захватим зефир. – согласился тот.