Это и есть любовь

«Я везучий человек», — думает Джон Тэлбот. Я мог быть убит при Орлеане, мог быть ранен, в лучшем случае — взят в плен (одобрило бы твоё командование попадание в плен без единой раны, а, Джон Тэлбот?); но я жив, цел и свободен, а в моей постели спит тяжёлым пьяным сном епископ Бове, Пьер Кошон, любовь моя, примчавшийся из Шинона. Джон не заблуждается: везение досталось ему случайно, по прихоти судьбы, а не за какие-то заслуги и уж тем более не за то, какую праведную жизнь он вёл и какие праведные мысли думал. Вот сегодня, например, когда Пьер сказал, что хочет переспать… Его первой мыслью было «да». Давай переспим. Я хочу тебя, я так давно тебя хочу. Я знаю, что ты епископ, но если ты хочешь— кто я такой, чтобы возражать? И нужно ли мне что-то кроме твоего желания, озвученного так прямо и так чётко?.. Джон полагал, он едва ли знает, что такое любовь: лишь жадность, лишь желание обладать. Но что же тогда заставило передумать? Когда Джон вышел за вином, он был уверен, что всё произойдёт сегодня. Когда вернулся — в голове был план, как не дать произойти ничему. …А может быть, всё это везение вовсе не его: это везёт Пьеру, чистейшему и праведнейшему из всех, кого Джон знает; и раз уж Пьеру было нужно, чтобы Джон ждал его в Компьене, — судьба позволила остаться живым и отступить. На войне нет атеистов, но есть безбожники, такие как Джон Тэлбот; за них никто не молится, да и есть ли смысл молиться — смилостивится ли Господь, снизойдёт ли, убережёт? Но святейший епископ Кошон молится за него, безбожника и убийцу; и, может быть, вовсе не везением — его молитвами Джон всё ещё жив. За приоткрытым окном воет не по-майски шумный ветер.

***

…Но что же заставляет тебя думать о том, чтобы его отпустить, если не любовь? Совесть, полагает Джон, это миф, по крайней мере в его случае, и долг с честью тут ни при чём. Может быть, дело в разуме, в холодной голове, которая прекрасно осознаёт: ни один из них не может вечно прятаться рядом с другим, и вовсе не из-за физической невозможности. Он присягнул на верность Англии и войне, длящейся почти сотню лет, Пьер — на верность Господу и Церкви; у каждого из них свой путь, и если они попытаются с него сойти — не сделает ли это несчастными их обоих, не оставит ли рваные, едва ли способные зажить раны в душе? Находить время быть вместе, даже когда идёте разными дорогами, — может быть, это и есть любовь? И не пытаться другого на свою дорогу затащить. Джон воображает, как попытался бы сделать из Пьера солдата — или Пьер из него священника, — и тихо смеётся; и возвращается к плану наступления: приятно сидеть в крошечном Компьене, настолько заполненном англичанами, что он и рыпнуться не смеет, но вечно же тут не просидишь. Приятно не вылезать из постели, целовать Пьера в ключицы, потираться носом о бледные плечи, вдыхая запах тёплой человеческой кожи, — но признайся себе, Джонни, разве ты не соскучился по запаху пыли и крови, по стрекоту автоматов, по пьянящему ощущению, что жизнь висит на волоске? Говорят, французы намерены выдвинуться на Компьен. Что же, сдать город, отступить и объединить силы, чтобы отбить — или отстоять — другой из городов? Или, наоборот, дёрнуть войска сюда и до последнего не сдаваться?.. …В открытое окно залетают яблоневые лепестки, и Джону кажется, что они нежны, как их последняя с Пьером ночь, — и холодны, будто снег. Но откуда взяться снегу в мае?