Ниточка надежды.

Их любовь когда-то казалась началом чего-то невероятного, новой, светлой истории, сотканной из нежности. Такаши всегда относился к нему с трепетом, словно мальчишка, впервые увидевший чудо. Он любил его всем сердцем, готов был на всё ради их будущего. Но когда же всё пошло не так? Когда между ними выросла эта невидимая стена, холодная и неприступная? С каждым днем Такаши всё глубже увязал в работе, игнорируя звонки и сообщения. Возвращался поздно, измотанный, молчаливый, а утром снова исчезал, оставляя лишь запах кофе и тягучую тишину. Такемичи пытался быть терпеливым, понимая, как важен для него выход новой коллекции, над которой тот работал не покладая рук. Он гордился им, зная, сколько сил он в это вложил. Но боль от его молчания всё равно разрывала сердце. Парень тосковал по прежнему Такаши, которому доверял, по его заботе, по тем моментам, когда он был целиком его. Горьким было осознание, что это не вернуть, что его усилия тщетны, что он просто наблюдает, как тот отдаляется, не замечая этого. Такемичи сидел в полумраке гостиной, закутавшись в плед, слушая, как весенний ветер неистовствует за окнами. Внутри него бушевал собственный шторм – тихий, но от этого не менее разрушительный. С каждым днем Такаши становился всё дальше, и Такемичи боялся, что однажды он просто исчезнет, оставив лишь обрывки воспоминаний. Этот вечер не стал исключением. Стрелки часов давно перевалили за полночь, когда в замке повернулся ключ. Такаши вошёл почти бесшумно, словно боялся нарушить хрупкую тишину, окутавшую дом. Его измождённая фигура казалась невыносимо тяжёлой, словно он нёс на себе груз вины, который с каждым днем становился всё тяжелее. Такемичи сидел один в гостиной, закутавшись в плед. Он застыл у двери, словно в оцепенении, потерянный в лабиринте собственных мыслей. Секунды тянулись мучительно долго, пока в глазах не промелькнула искра решимости. Медленно, стараясь не спугнуть тишину, он подошел ближе и опустился на одно колено. — Милый… — голос дрогнул, сорвался на шепот. — Почему не спишь? Уже так поздно. В ответ – лишь давящая тишина, словно между ними выросла невидимая стена. Такаши сделал шаг вперед, пытаясь преодолеть эту пропасть. — Ты сердишься, Мичи? — в голосе звучала тоска, безысходность. Казалось, это последний шанс достучаться до него. Сердце болезненно сжалось. Ответа не требовалось – он читал все в потухшем, отстраненном взгляде, в молчании, в дрожащих пальцах, цепляющихся за плед. — Я слишком увлекся работой, — прошептал Такаши, опуская глаза. — Забыл о тебе… Прости. Наступила тяжелая пауза. Слова застревали в горле. — Хотел порадовать тебя новой коллекцией, так старался сделать все идеально… И потерял из виду самое главное. То, ради чего все это начинал. Ради нас. Ради тебя. Он поднял глаза, полные искренности и сожаления. — Я не понимал, как сильно теряю тебя, пока не стало слишком поздно. Прости меня, Такемичи. Я не хочу тебя потерять. Он ждал, что тот отвернется или проигнорирует его слова, но взгляд, полный боли, оставался прикованным к нему. В глубине этих прекрасных голубых глаз мерцала слабая надежда, едва уловимая, но живая. Шанс на спасение. Такемичи молчал. Тишина, прежде давившая на плечи, теперь стала их общей участью. Он сидел, не шелохнувшись, взгляд прикован к одной точке, а в глазах – дрожащая влага, отражение той боли, что он так долго прятал в глубине души. Он отчаянно пытался держать лицо, не позволяя слезам вырваться на свободу, но они все равно предательски скатились по щекам, обжигая горькой правдой. Такаши поймал этот взгляд, и его всего будто пронзило током вины. Он знал, что ранил его, но больше не мог молчать. Не мог вынести мысли, что тот страдает, даже если он не в силах это исправить. – Милый, – его голос охрип от боли, – поговори со мной, прошу. Я не могу больше видеть тебя таким. Он сделал шаг вперед, заключая юношу в объятия, но тот оставался недвижим, словно не чувствуя чужого тепла. Застывшая статуя. – Ты не понимаешь, Такаши, – слова Такемичи прозвучали еле слышным шепотом, но пронзили сердце Мицуи острее любого крика. – Я не понимаю, что происходит с нами… что я чувствую к тебе. Он почувствовал, как чужие слова ранят его, но отступать было нельзя. Он должен бороться, даже если это значит делить с ним его боль. – Я знаю, что причинил тебе боль, что променял тебя на эту дурацкую коллекцию, – в его голосе звенело раскаяние. – И я понимаю, что одним «прости» ничего не исправишь. Мне правда очень жаль, Такемичи. Ты же знаешь, как я тебя люблю, правда? Любил, люблю и буду любить всегда. Он несмело коснулся его плеча, словно боясь спугнуть, задерживая руку чуть дольше, чем нужно, в надежде, что Такемичи почувствует его. – Пожалуйста, прости меня, – добавил Такаши с искренней тоской. – Обещаю, больше никогда не поставлю работу выше нас. Ты для меня важнее всего на свете. Лишь сейчас, произнеся все эти слова, Мицуя осознал, насколько все зашло далеко. Но он готов был рискнуть, готов бороться за то, что еще можно спасти, за то, что когда-то между ними было. Такемичи долго молчал, вперившись взглядом в его руки, сжатые в отчаянном кулаке. Где-то глубоко внутри еще тлел уголек любви, но страх, как лед, сковал его сердце, а боль и обида прошлых месяцев давили тяжким грузом. Такаши продолжал стоять на коленях, неподвижный, словно изваяние, не требуя ничего, кроме права остаться рядом. В этой беззащитной покорности было больше правды, чем в самых красивых словах, которые он мог бы сказать. Медленно, словно во сне, Такемичи протянул руку и осторожно коснулся его щеки – невесомо, боясь, что тот растает, словно мираж. Такаши замер, боясь спугнуть эту робкую искру доверия. — Я не могу обещать, что все сразу станет как раньше, — прошептал Такемичи, и голос его дрогнул. — Не знаю, получится ли у нас вообще… но, может быть, я готов попробовать. Пальцы скользнули ниже, к подбородку, заставляя Такаши поднять голову и посмотреть ему в глаза. Во взгляде – боль и нерешительная надежда. Такаши осторожно взял его ладонь в свои руки, как самое драгоценное сокровище, которое боится потерять, и прижал к губам. Не отпуская руки, он медленно наклонился ближе. Такемичи не отстранился, закрыл глаза, и в следующее мгновение его губ коснулись губы Такаши – нежно, с трепетом, словно боясь разбить что-то хрупкое и бесценное. В этом поцелуе было все: и сожаление, и мольба о прощении, и любовь, которая, вопреки всему, еще жила между ними. Когда Такаши отстранился, их лбы соприкасались, дыхание смешивалось. — Спасибо, — прошептал он, словно выдохнул молитву. И в этот момент между ними будто вспыхнула вновь невидимая нить – тонкая, но прочная. Нить, за которую стоило держаться, нить, из которой, может быть, когда-нибудь они снова сплетут их общую историю – новую, сложную, настоящую. И Такаши поклялся себе, что на этот раз он не отпустит Такемичи. Никогда.