Юбка

      Дверь косметологической клиники издала мягкий электронный перезвон, слишком жизнерадостный для того, что предстояло пережить Канамори. Она вошла, резко выпрямив плечи, будто переступала порог не медицинского учреждения, а вражеской территории. Кондиционированный воздух ударил в лицо запахом стерильности и чего-то сладковатого, возможно, ароматических свечей, призванных скрыть запах страха предыдущих посетительниц. Наверняка они тоже боялись, иначе и быть не может.       За стойкой администратора сидела девушка с идеально уложенными волосами и маникюром, который стоил больше, чем Саяка тратила в месяц на обеды в школе.       — Добрый день! — её голос тоже звенел фальшью, как тот дурацкий электронный колокольчик над дверью. — Чем могу помочь?       Канамори сжала челюсть.       — У меня запись. Четырнадцать часов. Канамори.       Девушка застучала длинными ногтями по клавиатуре, слишком розовые губы растянулись в дежурной улыбке.       — А, вот вы! — Она скользнула взглядом по экрану и, не понижая голоса, огорошила: — Вы на эпиляцию зоны бикини. Может быть, еще что-нибудь? У нас сейчас проходит акция…       Канамори почувствовала, как её лицо наливается свинцовым спокойствием, но внутри же всё взорвалось: ярость, смущение, дикое желание развернуться и уйти. В вестибюле кроме них находились ещё две девушки, уткнувшиеся в смартфоны, и какой-то мужик неопределённого возраста, листавший журнал. Что он здесь делает? Ему вообще можно находиться в подобном месте? Сюда и мужчины ходят? Даже если он кого-то ждёт, какого чёрта администраторша кричит о моих вещах вслух? А что, если он извращенец? Вопиющая некомпетентность, как и почти везде.       Канамори кивнула, одним резким движением подбородка, а затем добавила: — Нет, больше ничего не нужно, спасибо.       — Отлично! — Администратор, казалось, даже не заметила её реакции. — Проходите в зону ожидания, вон там, вас скоро вызовут.       Саяка повернулась к офисным диванчикам у стены, её шаги были чёткими, механическими. Она не позволила себе слишком торопиться, не дала спине сгорбиться, но внутри всё кричало:       «Как она посмела? Как «я» посмела здесь оказаться?»       Она села, по своему обыкновению вальяжно развалившись, положив ногу на ногу, и тут заметила косой взгляд одной из девушек. Во взгляде не было какого-то осуждения или презрения, просто лёгкий мимолётный интерес, но даже он подействовал как строгий окрик надзирателя.       Канамори села прямо, сложила ладони на колени и постаралась не вертеть головой. Диванчик был слишком жёстким, слишком холодным. Саяка взяла со столика брошюру о лазерной эпиляции. Буквы расплывались перед глазами, но она упорно делала вид, что читает, лишь бы не встречаться взглядом с другими посетителями. Она не ерзала на месте, не поглядывала на часы, со стороны она выглядела абсолютно спокойной: высокая, худая девушка в строгой школьной форме, с привычным выражением уверенности и лёгкого презрения на лице. Только очки, которые она нервно поправила уже в пятый раз за последние десять минут, выдавали ее внутреннее состояние.       «Это просто косметическая процедура», — повторяла она про себя, как мантру, но внутри всё дрожало.       Сквозь стеклянные двери мелькали силуэты людей на улице, где-то за стеной жужжал лазер, и этот звук заставлял её кожу покрываться мурашками. Она вдруг с ужасом осознала, что даже не уточнила в интернете, кто будет проводить процедуру. А вдруг это будет мужчина? Большинство гинекологов мужчины, вдруг и здесь то же самое? Мысль ударила, как током. Пальцы непроизвольно сжали брошюру так, что бумага смялась.       Она вспомнила свой единственный визит к гинекологу два года назад. Тогда всё было иначе: настоящая больница, настоящий врач, медицинские термины, чёткие инструкции. Доктору можно доверять. Доктор необходим.       А эта кукла за стойкой, с идеальным маникюром и слишком белыми зубами…       «Она просто хочет моих денег», — подумала Канамори, но тут же поймала себя на том, что снова разглядывает ценник на стене. Цифры казались нереальными. И ещё более нереальным казалось то что она собирается потратить такую сумму на что-то ненужное, что-то легкомысленное, на какую-то мимолётную блажь.       На себя.       Она резко перевела взгляд на висящий напротив плакат о лазерном удалении волос, на котором по морскому берегу нелепо ковыляла счастливая улыбающаяся женщина в бикини. Идиотизм.       — Канамори-сан? — молодая девушка в розовом халате подкралась совершенно незаметно, и сейчас улыбалась ей. — Мы готовы принять вас.       В ушах зазвенело, ноги поднялись сами, будто на автопилоте.       «Сейчас я увижу его. Какого-то незнакомца, который будет…»       Она вошла в кабинет.       

***

      Канамори брела по дорожке между спортивной площадкой и главным зданием школы, с привычной прямой осанкой, руки на лямках рюкзака, шаг длинный, деловой. Рядом, в полшага впереди, семенила Мидзусаки, не отставая, но и не спеша. Её походка была иной: плавной, текучей, будто она шла если не по подиуму, то как минимум под объективом камеры.       — Пялиться нехорошо, — сказала вдруг Мидзусаки, не глядя на Саяку. Она смотрела куда-то вперёд, на пересечение дорожек, где шумно гоготали старшеклассники.       — Чего? — не сразу отозвалась Канамори, хмурясь. — Ты о чём?       — Ты уже в который раз смотришь мне на ноги. Как кот на рыбную лавку. На тебя это… — она сделала неопределённый жест. — Не похоже, не по-твоему. Обычно ты, если смотришь на кого-то, то только как на производственные ресурсы. Если ты думаешь снова про мой загар, то будь спокойна, я теперь пользуюсь солнцезащитным кремом.       Канамори качнула головой, но без раздражения, скорее с каким-то ленивым, вялым интересом.       — Я думаю, — сказала она, чуть прищуриваясь от солнца, — стоит ли укоротить юбку, сделать примерно, как у тебя. В целях повышения мобильности.       — В каких-каких целях?       — Всё это… — Канамори обвела рукой пространство вокруг, как бы намекая на всю школьную инфраструктуру, — Иногда неудобно с длинной юбкой. Ходить мешает, цепляется. Может, если бы юбка была короче, жить было бы проще.       Она замолчала, упрямо глядя прямо перед собой, внушая окружению что её слова были абсолютно нейтральны и практичны, ни на грамм не связаны с эстетикой или внешностью.       — И ты об этом задумалась только сейчас, уже под самый конец старшей школы?       — Раньше как-то в голову не приходило. К тому же, в будущем, если заниматься бизнесом, там всё равно есть деловой дресс-код. А это, скорее всего, какая-нибудь юбка-карандаш, и не факт, что…       — Подожди. — Мидзусаки остановилась.       Канамори остановилась тоже, чуть сгорбившись. Собеседница смотрела на неё внимательно, даже чересчур. Лицо её вдруг стало серьёзным, как бывает у людей, когда они собираются сказать нечто важное, даже если это касается какого-то куска ткани. Она сделала шаг ближе.       — У тебя длиннющие ноги, Саяка-сан, я тебе это уже не раз говорила. Можешь сколько угодно отнекиваться что это просто от того, что ты любишь поспать, но, всё равно, это факт. Они не просто длинные, они бросаются в глаза, особенно на фоне остальных одноклассниц. Надень короткую юбку, и ты сразу окажешься в центре внимания. Все парни будут глазеть, даже те, кто обычно смотрит в пол.       — Но я иногда, вне школы, ношу велосипедные шорты, и не замечала, чтобы кто-то пялился.       — Ты, видимо, всё ещё не совсем понимаешь в чём здесь загвоздка. — Цубамэ наступила на оставленную кем-то банку из-под газировки, раздавила её так чтобы банка закрепилась на подошве, и принялась шагать как робот, — Велосипедки это, конечно, тоже отдельный жанр, но… — Она избавилась от расплющенной банки, ловким движением ноги отправив ту в мусорную корзину, — Канамори-сан, я могу говорить откровенно?       — Я всегда приветствую откровенность. Прозрачность полезна в делах.       — Если откровенно, на длинных ногах преимущества твоей внешности заканчиваются… Только без обид, я пытаюсь быть объективной.       Канамори молча вскинула бровь. Мидзусаки, не дожидаясь реакции, продолжала:       — Понимаешь, велосипедки, леггинсы, и подобные произведения химической текстильной промышленности привлекают ненужное внимание на фигуристых девушках, а на тебе они не смотрятся чем-то вызывающим, у тебя там просто не на что смотреть… Но юбка, юбка — это совсем другой разговор. В случае юбки глазеть будут не просто в целом, а прямо туда, под неё, понимаешь? Не потому, что ты сделаешь что-то не так, а потому что ты высокая, и юбка будет под тем углом, что это станет… Доступным. Это будет неизбежно. Просто физика.       Саяка хотела было хмыкнуть, но внезапно почувствовала, как её мышцы чуть напряглись. Она скрестила руки, словно выставляя защитный барьер.       — И что ты предлагаешь? — сказала она сухо. — Оставить всё как есть, чтоб не провоцировать «физику»?       — Нет. Я просто говорю: если решишься, — Мидзусаки выразительно кивнула, — то будь готова к целой куче мелочей, которые потянутся за этим твоим решением.       — Потрясающе, — процедила Канамори, закатив глаза.       — Прежде всего, — продолжала Мидзусаки уже с чуть весёлой тенью в голосе, — Тебе нужно решить, что ты будешь носить с юбкой. Конечно, можно надевать шорты от спортивной формы и не задумываться ни о чём, но это, как бы сказать, это полумера. И выглядеть будет убого. То же самое твои обыкновенные толстые колготки, в них ты будешь как сушеная офисная вобла.       — Суш… — Саяка раздраженно скривилась, — Где ты таких слов нахваталась?       — У меня в семье это обычные разговоры за завтраком, перемывать косточки другим актрисам, особенно тем, кто пытается выглядеть молодо, это в порядке вещей.       — Ну ладно, допустим, вобла отменяется. А что тогда остаётся кроме колготок и шорт?       Цубамэ снова таинственно улыбнулась.       — Бельё. Хорошее бельё. Никаких застиранных хлопковых трусов с енотами, какие я видела на тебе в бане. И дело совсем не в том, что ты их кому-то планируешь показывать, хотя кто тебя поймёт, может и планируешь. Всё это нужно для того, чтобы знать, быть уверенной что у тебя всё отлично. Это как надёжный доспех.       Канамори вглядывалась в неё с таким выражением, будто Мидзусаки только что заговорила на суахили. Но та всё ещё смотрела и говорила без намёка на насмешку или шутки.       — И, наконец, — голос у Цубамэ стал особенно спокойным, почти будничным, — придётся заняться тамошней… — она стрельнула глазами куда-то вниз, — Местностью. Сходить на эпиляцию, или научиться делать самой, если ты ещё не умеешь. Всё равно однажды сядешь неудачно, лестница попадётся подлая, или ветер подует, и кто-нибудь увидит больше, чем должен. Поверь, лишние волосы в таких ситуациях — это худшее, что может быть. И ещё, — Мидзусаки добавила это резко, будто предупреждая возражение собеседницы, — можно, конечно, обойтись бритьём, но это, опять же, будет полумера, и мороки гораздо больше.       Канамори молчала. Птицы щебетали в ветвях. Из окна спортзала доносились глухие удары баскетбольного мяча. Мир продолжал вращаться, как ни в чём не бывало. Внутри же её мозг взорвался каскадом мыслей, каждая из которых была невыносимее предыдущей.       Чужие руки. Голая кожа. Боль. Стыд.       — Это смехотворно, — произнесла она вслух, голос был ровным, как линейка. — Я просто подумаю о шортах.       — Дело твоё, — кивнула Мидзусаки. — а я говорю об этом так как понимаю сама. Да, это сложно, это хлопотно, это неудобно. И, лично для меня, это вполне приемлемая цена.       Канамори демонстративно фыркнула, словно отмахиваясь. Она повернулась и быстро пошла дальше, будто тема была исчерпана. Но где-то внутри, под внешним раздражением, под механическим движением ног, ей стало не по себе.       Косметология. Подглядывания. Подходящее бельё. Неподходящие шорты.       Она и представить не могла, что за такой банальной вещью прячется целый административный ад. Канамори никогда не боялась внимания, внимание она использовала как инструмент. Но сейчас, впервые, оно показалось ей чужим, липким, направленным не на её идеи, не на её голос, а на тело. Которое, откровенно говоря, ей никогда не было особенно интересно.       Они прошли мимо скамейки, где сидела воркующая парочка учеников с первого класса. Парень взглянул на Мидзусаки и сразу же отвернулся, словно обжёгся. Девчонка, наоборот, уставилась с лёгкой завистью, и даже нотками восхищения. И снова Канамори почувствовала этот взгляд, как обычно направленный не в свою сторону, но её всё равно зацепило.       — Слушай, — начала она, не глядя на Цубамэ. — А сама ты зачем вообще носишь такое? Мы ведь не в аниме, в жизни это неудобно. И довольно вызывающе.       Мидзусаки повернула голову, в уголках губ мелькнула тень усмешки, не ироничной, скорее усталой.       — Во-первых привычка, — сказала она, пожав плечами. — Всегда так было. Съёмки, показы, интервью, уличные фотосеты… Там ты просто не думаешь, удобна тебе одежда или нет, ты надеваешь то, что нужно. И, да, юбка. Короткая. Не всегда, но почти всегда. У меня не было особого выбора, даже вне работы статус «известной фотомодели» обязывает выглядеть… Ну, знаешь, миленько. К тому же, меня ведь вся страна видела и в купальнике, и в вечернем платье, и с гримом, и без. Чего теперь стесняться?       Она машинально поправила складки своей юбки, нижняя граница которой была ближе к поясу, чем к коленям.       — А, во-вторых, если честно, я к этому быстро привыкла, и мне всё это самой нравится, как нравится и одеваться в смешные костюмы, когда мы дурачимся с Мидори в нашем клубе. Да, во всём этом есть кое-какие обязательства: следить за собой, думать о том, как сидишь, что под юбкой… Но это становится частью жизни.       Канамори молчала, но её взгляд, обычно такой отстранённый, теперь был прикован к Мидзусаки.       — Но знаешь, Саяка-сан, шорты — это, конечно, выход, однако короткая юбка — это не просто вопрос удобства. Это манифест.       Канамори снова приподняла бровь.       — Прям вот так?       — Да, — Мидзусаки остановилась. — Это способ сказать окружающим: «Я горжусь своим телом и не боюсь привлекать к нему внимание». Это не про моду, и даже не про красоту. Это про то, чтобы чувствовать себя уверенно в своей собственной коже. Ну, пределах приличий, конечно.       Она замолчала, изучая лицо Канамори.       — Поэтому тебе стоит подумать, — продолжила Мидзусаки, — действительно ли ты так внезапно захотела какого-то эфемерного удобства… Или же дело в чём-то другом.       Повисла пауза. Где-то в кроне дерева каркнула ворона. Стая воробьёв с гомоном села на электрический провод, от чего он едва заметно качнулся. На школьном дворе было тихо.       — Так ты хочешь сказать, — медленно протянула Канамори, — если я не ношу короткие юбки, то я как бы… Не заявляю о себе?       — Не совсем, — покачала головой Мидзусаки. — прости если прозвучит как обвинение. Но может быть, ты не потому носишь длинное, что тебе так удобно. Может просто потому, что боишься, что кто-то посмотрит. Или потому, что ты сама не хочешь видеть себя. Понимаешь?       Канамори снова хмыкнула, немного раздраженно отвела взгляд. Она не любила, когда разговор заходил в эту сторону, она даже со старшей сестрой на подобные темы никогда не говорила. Её зона комфорта пролегала где-то совсем далеко от этой плоскости. Внутренние мотивации, телесность, признание у других, всё это казалось ненужной, только мешающей жить чепухой.       — Возможно, — признала она, потирая переносицу. — Но мне и правда удобнее так. Я не люблю, когда ветер поддувает, или когда нужно всё время думать, как сидеть.       — Да, это правда, манеры у тебя изрядно вольные. И это нормально. Но ты ведь умная, Саяка-сан. Ты не из тех, кто делает что-то просто по инерции, у тебя всё выверено и рассчитано. Поэтому спроси себя: тебе правда удобно, или ты просто не хочешь, чтобы на тебя обращали внимание?       Канамори снова молчала. Она пыталась отыскать в себе какую-то однозначную реакцию. Может быть, типичное для неё раздражение, защитный сарказм, но ничего не находила. Только тихую, странную тяжесть под рёбрами, и непрошеную мысль: «а ведь правда. Я никогда не хотела, чтобы смотрели».       Мидзусаки вдруг подошла к ней ближе, легко, как всегда, с кошачьей грацией. Осторожно взяла за локоть, её голос стал тише, почти шёпотом:       — Ты не обязана никому ничего доказывать. И не обязана меняться. Но иногда полезно спросить себя, что именно ты защищаешь. Вот такие вот дела.       Она отошла, не дожидаясь ответа, и снова направилась по дорожке. Канамори догнала её всего за три широких шага.       — Мидзусаки, а ты не думала серьёзными сценариями заняться? — спросила она с лёгким интересом, — Раз ты умеешь такие мысли формулировать. На сценариях можно неплохо заработать.       — Нет, ничего подобного я не умею, — весело пожала плечами Цубамэ, — я эти вещи в модельной школе проходила, у нас целый курс был по психологии шоу-бизнеса. Мне он показался интересным поэтому я не отлынивала. Но, с другой стороны, то что эти мысли не мои, не делает их чем-то плохим или неправильным, верно?       Канамори не ответила. Она смотрела прямо перед собой, на боковые двери школы, но в голове её уже разворачивалась целая драма: зеркала, чужие взгляды, шепот за спиной, и этот ужасный, невыносимый выбор между удобством и всем остальным.       — Ладно, Канамори-сан, мне нужно в учительскую заглянуть, — Мидзусаки махнула рукой в прощальном жесте.       — Да, до завтра. — С отрешённостью ответила Саяка, — Не забудь выполнить план по раскадровкам, ты опять отстаёшь на четыре сцены. И, ещё. — Она скривилась на миг, но всё же продолжила, — Я благодарна тебе за ценную информацию, но больше никому не нужно знать об этом разговоре. Это может повредить нашему делу.       — Конечно, я и не собиралась, — пожала плечами Цубамэ, — девчачьи секретики нельзя рассказывать. Если хочешь знать, у нас с Мидори-тян тоже были кое-какие разговоры кое о чём.       — Что? С ней? О чём?       — Это может повредить делу. — хитро улыбнулась Мидзусаки и ускакала прочь.       А солнце между тем продолжало светить, ветер шевелил подол длинной юбки, и где-то вдалеке кричали вороны. Обычный школьный день, в котором не хотелось принимать никаких сложных решений.       

***

      Тишина в маленьком доме семьи Канамори была настолько плотной, что слышалось жужжание электричества в лампе. Мама убежала на ежеквартальную пьянку районного совета, поэтому до полуночи весь дом был в распоряжении Саяки. Часы показывали десять вечера, уроки были сделаны, тетради аккуратно сложены в дурацкий громоздкий рюкзак из секонд-хенда, очередь постов в блоге Киноклуба проверена и дополнена. Комментарии по существу были вознаграждены лайками и дежурными благодарностями, тролли, извращенцы и умники забанены.       Обычный вечер обычного дня. Но, сегодня что-то было не так.       Канамори сидела на краю кровати, всё еще не переодевшись в домашнее, и нервно хрустела длинными пальцами. Мысль, появившаяся днём во время разговора с Мидзусаки, не давала покоя, как заноза под кожей. Девушка встала и, прислушиваясь к пустоте дома, выскользнула в коридор.       Родительская комната пахла розовым саше и чем-то неуловимо чужим, Саяка не бывала здесь уже очень давно, просто не выдавалось нужды. Большое овальное зеркало на деревянной подставке стояло в углу, отражая свет уличного фонаря за окном, Канамори схватила его так резко, что подставка скрипнула протестом. Неожиданная тяжесть зеркала заставила её мышцы напрячься, но она упрямо потащила его к себе, стараясь не грохнуть на пол.       В свете настольной лампы старое зеркало выглядело почти мистически, огромный овал, обрамленный потемневшим от времени деревом. Снизу на стекле ещё оставались обрывки наклеек, которые приклеивала старшая сестра, будучи совсем маленькой. Саяка поставила зеркало у входа в комнату, так чтобы, на всякий случай, отгородиться им от двери как щитом. Их дом был выстроен в традиционном японском стиле и на межкомнатных дверях-сёдзи не было никаких замков, всю приватность обеспечивали только чуткий слух и правила приличия, обязывающие стучаться или громко спрашивать разрешения перед тем, как войти.       Она сняла очки со лба, не глядя положила их на книжную полку справа и замерла перед зеркалом.       Пальцы медленно потянулись к поясу юбки, но следующее движение было резким, почти злым: один подворот, второй, третий, пока ткань не оказалась значительно выше колен. Непривычно коротко. Совсем по-другому.       Она застыла, разглядывая своё отражение. Длинные, почти неестественно стройные ноги теперь были видны целиком, от лодыжек до середины бёдер. Канамори сделала шаг в сторону, повернулась, и юбка взметнулась, обнажая еще больше кожи.       «Что я вообще делаю?» — пронеслось в голове.       На кровати лежал телефон. Она взяла его, почти машинально открыв камеру.       «Просто, для того чтобы потом сравнить…», — убеждала себя Канамори, нажимая на кнопку.       Последовал до боли знакомый звук затвора виртуальной камеры, который обеспечивал её стратегическим преимуществом в целом ворохе ситуаций, но сейчас как будто работал против неё.       На экране отпечаталась она сама: высокая, угловатая, с неловко подвёрнутой юбкой и выражением лица, будто её застали за чем-то постыдным.       Канамори тут же удалила фото и снова посмотрела в зеркало. Юбка всё ещё была короткой, ноги длинными, но что-то было не так. Она провела рукой по волосам, гладким, почти идеально прямым, всегда одинаковым с самого детства. Затем дотронулась до лица: никогда никакого макияжа, только мерзкие веснушки и мешки под глазами от постоянного разглядывания экрана смартфона.       Саяка попыталась представить себя с другой причёской, с лёгким румянцем, может быть… Но воображение отказалось рисовать эту картинку, вместо этого подсунув образ Канамори идущей по школе в нынешнем виде. Взгляды одноклассников казались обжигающими, Мидзусаки говорила что-то про «манифест», но сейчас это чувствовалось как манифест собственной нелепости.       Канамори скривила губы и сделала несколько нарочито резких поворотов, заставляя подол юбки подниматься слишком высоко, непозволительно высоко. Затем внезапно остановилась, почувствовав жар в щеках. Стыд? Но перед кем? Её никто не видел. Перед самой собой?       Девушка медленно отвела взгляд от зеркала и оглядела свою комнату, словно впервые за долгое время действительно увидела её.       Шесть татами. Стены, некогда белые, теперь пожелтели от времени, а в углу у потолка темнело пятно от давней протечки. Всё здесь было функциональным и ничего не было личным. Полупустой книжный шкаф, на котором всего одна полка была наполовину занята учебниками. Ни одной художественной книги, ни томика манги, ни даже случайного журнала. Низкий письменный стол для работы сидя на полу, для того чтобы не тратиться на стул. Дешёвая кровать.       Ни одной лишней вещи, ни одной случайной бумажки.       Ни плакатов на стенах, ни фотографий, ни безделушек, привезённых с экскурсий. Она никогда не тратила деньги на подобное. Компьютера не было, его заменял смартфон. Даже календарь висел в коридоре, а не здесь.       Она вдруг осознала, что, если завтра исчезнет, провалится сквозь землю вместе со своим смартфоном, по этой комнате никто не догадается, что здесь жила Саяка Канамори. Не останется следов её мыслей, её вкусов, её… Чего-то, что делало бы пространство узнаваемым, а не просто шестью татами, случайно заполненными непритязательной мебелью.       В зеркале снова мелькнуло отражение высокой фигуры в школьной форме с нелепо подвёрнутой юбкой. И внезапно Саяка поняла, что комната такая же как она. Или она такая же как комната.       Такая же функциональная, такая же пустая, такая же незаметная.       За плотно занавешенным окном, где-то совсем близко, раздался смех какой-то припозднившейся компании. Канамори вздрогнула и машинально потянулась к юбке, чтобы расправить её, возвращая в привычное положение.       Длинное. Невзрачное. Её.       Канамори медленно открыла сёдзи, подняла зеркало и вернула на место в комнату матери.       

***

      Ванная была затянута паром, оседающим на кафеле холодными капельками. После долгого стояния перед зеркалом в подвёрнутой юбке, после всех этих странных мыслей, которые никак не хотели уходить из головы, Канамори теперь торчала здесь. Лампочка над умывальником мигнула, отбрасывая блики на её бледную кожу.       «Это глупо», — мысль пронеслась с привычной резкостью, но не остановила её.       Она наклонилась, приподняв одно бедро и опираясь рукой о край раковины. В зеркале отражалась та самая часть её тела, волоски были тёмными, коротко подстриженными машинкой с насадкой, но теперь, при ближайшем рассмотрении, казались какими-то… Неряшливыми.       «Вроде бы не должно торчать… Или будет? Мидзусаки ведь не зря заостряла внимание на этом всём, или это снова её игра в манифесты и самовыражение?»       Канамори провела пальцами по коже, ощущая подушечками покалывание длинных щетинок.       «Если надену короткую юбку, всё это будет мешать?»       Мысль заставила содрогнуться, но запустила за собой целую цепочку рассуждений, быстро закончившуюся действиями. На полочке лежала бритва, простая, розовая, купленная ещё несколько лет назад, Канамори использовала её только для подмышек. Она взяла бритву в руки, сменила насадку на новую, затем снова посмотрела в зеркало.       «Ладно, попытка не пытка.»       Первое прикосновение лезвий было холодным и странным. Канамори задержала дыхание, провела бритвой… И тут же отдёрнула руку.       «Да чтоб тебя…»       Кожа покраснела, появилось раздражение.       «Чёрт. Надо было сначала посмотреть гайды в интернете. А они там есть вообще? Наверное, только текстовые, за наглядностью пришлось бы лезть на какие-нибудь подозрительные сайты.»       Она отбросила бритву в раковину с глухим пластиковым стуком, и вдруг услышала звук ключа во входной двери. Мать вернулась раньше, чем она ожидала.       Канамори вздрогнула, как будто её поймали на чём-то запретном. Саяка быстро сполоснула бритву, натянула бельё и ночную футболку, вытерла руки и вышла из ванной, стараясь двигаться как можно тише.       — Саяка? Ты ещё не спишь? — раздался голос из кухни.       — Сейчас лягу, — ответила Канамори, не останавливаясь.       Она вошла в свою комнату выключила свет и забралась под прохладное одеяло даже не высушив волосы.       «Надену завтра шапку…»       За тонкими бумажными стенами мать ходила по кухне, звенела посуда, лилась вода. Обычные звуки обычного дома. Канамори закрыла глаза, полчаса поворочалась в постели и поняла, что сон не идёт. Внизу неприятно покалывало на раздражённой коже, а в голове роились мысли.       «Может, лучше к профессионалу? Как говорила Цубамэ… Она личным сообщением даже прислала адрес какого-то крутого салона. Это, наверняка, дорого. Подобные вещи всегда стоят дорого.»       Она почувствовала приступ тошноты. Даже не из-за мимолётной идеи о том, чтобы раздеться перед незнакомым человеком, а из-за того, что за это унижение придётся заплатить немалые деньги.       «Или оставить всё как есть… Жила так всю жизнь, всё было отлично. Точно, надо просто выбросить из головы эту чушь.»       Она перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, но даже с закрытыми глазами видела своё отражение в зеркале: непривычное, растерянное, застрявшее где-то между «хочу попробовать» и «боюсь даже думать об этом».       За окном пролетел мотоцикл, тонкий лучик света от фары пробился сквозь щель в занавесках и скользнул по стене, а рёв двигателя на секунду заглушил её мысли.       Канамори глубоко вздохнула и потянулась к телефону, сощурившись от нестерпимо яркого после темноты экрана. На сайте муниципалитета оставила короткое, но ёмкое письмо с требованием установить на её улице ограничение скорости, дополнительные камеры и лежачих полицейских. Затем сама не заметила, как словно по инерции открыла поисковик, в строке мелькнуло:       «Как сделать эпиляцию дома без боли»       Потом, после паузы:       «Дешевый салон эпиляция отзывы»       И, наконец, совсем уже сквозь сон:       «Нормально ли идти к косметологу в 17 лет»       Экран погас, снова оставив её в темноте. Ничего полезного она так и не узнала, да и, в общем-то, не хотела узнавать. Всё уже было решено.       

***

      Она вошла в кабинет.       Комната оказалась маленькой, залитой ярким, но каким-то мягким светом. В воздухе запах антисептика, на стене дипломы в рамках. На кушетке стерильная простыня.       И…       Женщина. Лет сорока с короткой стрижкой и усталыми, но добрыми глазами, подняла на нее взгляд и улыбнулась. Не той натянутой улыбкой администратора, а чем-то более тёплым, почти материнским.       — Я Мацуда, — представилась она, поклонившись, — буду сегодня проводить процедуру. Раздевайтесь, пожалуйста, ниже пояса, ложитесь на кушетку.       Канамори кивнула и начала раздеваться, движения ее были резкими, будто она боялась, что если замедлится, то передумает. Юбка аккуратно разместилась на спинке стула, бельё сверху, туфли снизу. Ассистентка в розовом халате подсунула одноразовые тапочки. Канамори легла как сказали, чувствуя, как холодная клеёнка прилипает к коже.       — Какую процедуру выбираем? — спросила косметолог, надевая перчатки.       — Лазерную, — ответила Канамори без колебаний. Если уж делать, то на совесть.       — Для полноценного длительного эффекта нужно будет пройти процедуру несколько раз, — сказала Мацуда, как бы между делом.       — Да, это я уже выяснила.       — Хорошо, прошу прощения что приходится заострять внимание, — пожала плечами косметолог, — но иногда бывают девушки, которые думают, что за один сеанс р-раз, и всё. А потом жалобы, скандалы…       — Я не привыкла жаловаться впустую.       Женщина кивнула, будто ожидала именно этого ответа, и принялась готовить аппарат.       Сама процедура оказалась не такой страшной. Холодный гель, легкое жжение… Никакой боли, только странное ощущение, будто кто-то водит по коже чем-то горячим, но не настолько горячим, чтобы было неприятно. Мацуда-сан работала быстро, профессионально, без лишних слов, лишь изредка спрашивая, всё ли в порядке.       — Готово, — наконец сказала она, выключая аппарат. — Всё прошло хорошо. Возьмите вот брошюру, тут рекомендации по уходу. Следующая процедура через три недели.       Канамори села, стараясь не смотреть на себя. Молча кивнула, встретившись глазами с Мацудой-сан, оделась, расплатилась на ресепшене и вышла на улицу. Она машинально пошла в Киноклуб пешком, по пути глядя в смартфон и старательно прогоняя любые мысли о прошедшем, будто бы это был обычный, ничем не примечательный день.       Она ожидала боли, оглушительного стыда, может быть, даже паники, но ничего этого не случилось.       Было… Нормально.       

***

      Два месяца пролетели с той странной механической точностью, которая обычно сопровождала все проекты Канамори. Аниме о нападении НЛО на Сибахаму было завершено, распродано, прибыль получена и подсчитана. Школьный совет, к удивлению многих, не высказывал больше никаких возражений, не докучал предписаниями и неожиданными визитами. Всё шло как по заранее написанному сценарию: ровно, предсказуемо, без неожиданных отклонений. Именно так как в представлении Саяки должен работать хороший бизнес.       Всё шло своим чередом, включая визиты к косметологу, сегодняшний стал третьим по счету, и последним. Мацуда-сан, женщина с усталыми глазами и профессиональными движениями, сегодня сказала то, чего Канамори в глубине души ожидала, но все же не была готова услышать:       «В ближайшие полгода можно не приходить, результат закрепился. Главное не забывайте об уходе, информацию можно получить на нашем сайте, код со ссылкой вон там, на стене.»       Канамори кивнула тогда с обычной своей деловой сдержанностью и показной усталостью от всего на свете, словно речь шла не о чем-то личном, а о графике поставок канцтоваров. Она расплатилась, вышла на улицу, села в монорельс и всю дорогу домой краем глаз смотрела на какую-то молоденькую офис-леди, сидящую напротив. Женщина была одета в строгий пиджак, на ногах тончайшие чулки и минималистичная офисная мини-юбка. Даже если бы она не держала на коленях свою сумочку, Канамори бы не потребовалось как-то изворачиваться чтобы рассмотреть лишнее: даже с необычной высоты её глаз, и даже с защитной сумочкой, тёмные кружевные края чулок с маленьким участком голой кожи над ними всё равно были заметны.       Сама Саяка сидела по своему обыкновению, когда позволяло свободное пространство: максимально непринуждённо, широко расставив ноги и закинув локоть на спинку. Она размышляла о том, можно ли примерить философию Мидзусаки к этой женщине или нет. Носит ли она такую одежду с удовольствием, или для неё это пытка, и она бы с радостью расселась так же, как сама Канамори…       Саяка поймала себя на идее что можно просто спросить об этом напрямую, но не успела сформулировать мысль, женщина встала и вышла на очередной остановке, напоследок демонстративно бросив на Канамори презрительный взгляд. Конечно, она заметила, что та смотрела чересчур пристально.       «Да уж, неудобно вышло…»       Теперь, сидя на краю своей кровати в пустой комнате, она вдруг осознала всю окончательность произошедшего. Больше не будет этих ежемесячных визитов. Не будет возможности откладывать мысли и решения, прячась за убеждённостью в том, что «ещё не время, нужна ещё одна процедура». Всё завершено, окончательно и бесповоротно.       Она сидела неподвижно, бездумно хрустя пальцами, когда вдруг осознала, что дышит слишком ровно. Так, будто старается не нарушить хрупкое равновесие окружающего пространства и не сорваться в пропасть безрассудства.       И тогда она рывком встала.       Не раздумывая, не анализируя, не пытаясь как обычно просчитать все возможные варианты, просто встала и направилась в ванную комнату. Её шаги по деревянному полу звучали непривычно громко, но она не беспокоилась, дома снова никого не было.       Вода в ванне почти остыла, Канамори провела в ней слишком много времени. Уже перед тем как вылезать она, наконец, провела ладонью там, где раньше были волосы, ощущая новую гладкость кожи, странную, почти неестественную. Пальцы дрогнули, когда коснулись самых чувствительных мест.       Покинув ванну, она не поспешила вытираться. Капли продолжали стекать по её телу, когда она подошла к зеркалу и увидела незнакомую версию самой себя. Мокрые волосы, тёмные от воды, спадали тяжёлыми прядями на плечи, некоторые пряди прилипли к щекам. Лицо, обычно рассерженное и безразличное, сейчас пылало румянцем, губы были слегка приоткрыты от учащённого дыхания. Глаза, всегда такие строгие и даже обвиняющие, казались больше, почти сияющими в обрамлении влажных ресниц.       Канамори медленно повернулась, рассматривая своё отражение в новом свете. Она всегда считала своё тело слишком угловатым, нескладным, неподходящим. В средней школе её даже пытались дразнить «шваброй», правда, продолжалось это совсем недолго. Выпирающие ключицы, слишком узкие для такого роста бёдра. Груди, считай, совсем нет. Но сейчас, в этом полумраке ванной, с каплями воды, перекатывающимися по коже, оно выглядело…       Её пальцы легко скользили по мокрой коже, когда она провела ладонями по своей талии, затем по животу.       «Привлекательно?»       Мысль ударила неожиданно, заставив сердце забиться еще сильнее. Она представила, как мог бы видеть её сейчас кто-то другой: эти мокрые длинные волосы, это раскрасневшееся лицо, эту новую гладкость между ног…       Канамори резко и прерывисто вдохнула, чувствуя, как по спине пробежали мурашки, но не от отвращения, а от чего-то другого. От появившейся в мозгу мысли, от интереса, граничащего с непристойностью.       Холодный край ванны впивался в бёдра, когда Канамори опустилась на него, ощущая капли воды, стекающие по спине с мокрых волос. Ванная комната уже почти остыла, на коже от прохлады начали бегать мурашки, но Канамори это не волновало. Повинуясь импульсу, она подняла одну ногу, поставив ступню на край ванны, взяла в руку маленькое круглое зеркальце.       Поза была неудобной, неестественной, но теперь она могла видеть, действительно видеть, то, что раньше всегда оставалось вне поля зрения. Кожа там была бледной, почти прозрачной в тусклом свете лампы. Совершенно чистой после прошедших процедур. Канамори осторожно провела пальцами рядом со складками, ощущая подушечками гладкость там, где её раньше никогда не было.       Она не имела представления о том, как это всё выглядит у других. Никогда не листала похабных журналов, не искала в интернете никаких «образовательных» видео, все её знания включали только сухие схемы из учебника биологии да случайные обрывки разговоров в женской раздевалке. Ну и походы в баню, конечно, но там она и не думала никого разглядывать.       Но то, что она видела сейчас… Аккуратное. Чистое.       «Может быть, даже… Красивое?»       Мысль заставила её щёки гореть. Она наклонилась ближе, изучая каждую складку, каждый изгиб.       «Ну, вроде бы, ничего отталкивающего», — констатировала она с неожиданным облегчением, которое не продлилось долго, потому что она, вдруг, ощутила, как в груди нарастает знакомое, но от этого не менее неприятное напряжение. Оно начиналось где-то в районе солнечного сплетения, растекалось горячими волнами по животу, заставляло кончики пальцев слегка дрожать.       Она, конечно, узнавала это состояние. Оно посещало ее и раньше, обычно поздно вечером, когда все дела были сделаны, а мозг, лишенный привычной нагрузки, начинал предательски крутить одни и те же мысли по замкнутому кругу.       Канамори глубоко вдохнула. Пальцы сами потянулись к полке, где между банками с шампунем и гелем для душа стоял узкий флакон от дезодоранта: длинный, с алюминиевыми стенками, гладкий и приятный на ощупь. Старый знакомый, надёжный и безопасный.       Процедура была отработана до автоматизма: пара минут размеренных точных движений, глубокий судорожный вдох через зубы, лёгкое жжение, затем быстрое облегчение, прочищающее голову от всякой чепухи. Она действовала методично, как будто выполняла некую медицинскую манипуляцию. Флакон был тут же вымыт под струей горячей воды, вытерт насухо и возвращён на свое место между косметическими средствами. Никто никогда не догадается, что он служил не только по прямому назначению.       Канамори закрыла глаза, ожидая, как обычно, наступления спокойствия. Оно пришло, но лишь на несколько коротких минут, как раз за то время пока она вытиралась и сушила волосы. Затем напряжение вернулось, накатывая новой, более сильной волной, заставляя сердце биться чаще, а ладони слегка потеть.       Саяка упёрлась руками в край раковины, глядя на свое отражение в зеркале. Капли воды стекали по её вискам то ли пропущенные полотенцем, то ли это уже был внезапно выступивший пот. В глазах читалось что-то похожее на панику, или на страдания от тяжёлой болезни.       «Это уже ненормально», — пронеслось в голове.       Но что именно? Уж явно не то, что она сделала. Или то, что это не помогло? Или то, что она вообще оказалась в такой ситуации? Сама себя в неё загнала.       За стеной хлопнула входная дверь, мать вернулась. Снова обычные бытовые звуки: шаги по коридору, стук сумки о пол, усталый голос:       — Саяка, ты дома?       — Да, уже иду спать. — громко ответила она, и собственный голос показался ей странно хриплым.       Девушка резко выпрямилась, провела руками по лицу, с силой потёрла ладонями щёки. Она еще раз бросила взгляд на флакон, тот стоял на месте, ничем не выдавая своего двойного назначения.       

***

      Потолочная трещина, которую Канамори изучала последние сорок минут, казалось, пульсировала в такт её учащённому сердцебиению. Одеяло, обычно такое уютное, сейчас душило своей тяжестью. Она перевернулась на бок, затем на спину, снова на бок, одеяло скручивалось вокруг ног, как назойливая толстая змея. Она зажмурилась, но навязчивый образ продолжал всплывать:       Чужие губы. Там, где сейчас так непривычно гладко.       Канамори резко открыла глаза. Снова потолок. Снова надоевшая трещина.       «Это идиотизм», — попыталась убедить себя Канамори, но тело не слушалось.       Эта дурацкая фантазия всплыла откуда-то из глубин подсознания внезапно, и вцепилась в мозги как клещ. Между ног пульсировало тёплой, навязчивой волной. Она сжала бёдра, пытаясь подавить это ощущение, но стало только хуже. Она никогда ни о чём таком не мечтала. Ну, почти никогда. В редкие моменты слабости представляла смутные образы: чьи-то руки в своих руках, на своей талии, может быть, даже поцелуй. Но никогда… Никогда не это, ничего даже близко похожего на такое. Не горячее дыхание на самой интимной части себя. Не язык, скользящий по нежной коже.       «Какого чёрта со мной происходит? Я хочу этого больше, чем всего остального», — осознала она с ужасом. — «Больше, чем поцелуев. Больше, чем обычной близости.»       Канамори вцепилась в подушку.       «Я схожу с ума. Я уже сошла с ума. Мне конец.»       Несмотря на то, что холодный разум сопротивлялся, она всё равно провела ладонью по животу, потом ниже, остановившись в сантиметре от того места, которое сейчас назойливо напоминало о себе.       «Сейчас там нет волос», — подумала она. — «Он бы почувствовал только кожу. Только меня.»       Дыхание стало прерывистым.       «Хочу.»       Окончательное признание, вырвавшееся наружу, почти оглушило её. Канамори перевернулась на живот, уткнувшись лицом в подушку. Всё тело бунтовало, она сжала бёдра сильнее, ощущая, как тепло разливается по ногам, как слегка перехватывает дыхание.       Комната внезапно стала слишком тесной. Саяка вскочила с кровати, подошла к окну, приоткрыла его так чтобы высунуть голову. Ночной воздух обжёг лёгкие, но не охладил кожу. Даже сейчас, стоя у окна, она чувствовала во всём теле жар, который и не думал уходить.       Цифры на часах медленно перевалили за полночь. Саяка протянула руку к телефону, экран вспыхнул, привычно ослепив своей яркостью в темноте комнаты. Пальцы сами собой открыли браузер в анонимном режиме, пустая поисковая строка чётко выделялась на экране, будто поддразнивая её.       «Что я вообще хочу найти?»       Мысли путались.       «Какие-то непристойные картинки? Мерзкое видео? Инструкции? А главное, зачем? Чтобы убедиться, что фантазии не выходят за рамки нормы? Или, наоборот, чтобы найти подтверждение их ненормальности?»       Канамори резко уронила руку с телефоном вдоль тела. Темнота снова поглотила комнату, девушка провела ладонью по лицу, чувствуя, как кожа под пальцами горячая, почти лихорадочная. И тогда, почти не осознавая своих действий, она снова включила телефон, открыла список контактов и нашла имя «Мидзусаки». Кнопка вызова была нажата прежде, чем она успела передумать.       Гудки прозвучали невыносимо громко в ночной тишине.       — М-м? Канамори-сан? — голос Мидзусаки был слегка сдавленным, но не удивлённым.       — Ты спала?       — Ну ты даёшь, — на другом конце послышался шелест одеял. — Ты же знаешь, я в это время обычно валяюсь с планшетом, зарисовываю свои гениальные идеи.       Канамори услышала, как на фоне стилус стучит по экрану.       — Мы можем… — она неожиданно запнулась, — встретиться? Где-нибудь в парке. На полпути.       Тишина на другом конце провода затянулась на несколько секунд.       — Сейчас? — наконец спросила Мидзусаки.       — Да.       — …Ты в порядке? Что-то случилось? Мне позвать Мидори-тян?       — Нет, — Саяка раздраженно втянула воздух через зубы, — То есть да, в порядке. Мидори звать не требуется.       Ещё пауза.       — Хорошо, — сказала Цубамэ. — Через двадцать минут у фонтана.       Канамори положила трубку, не попрощавшись.       Одевалась она быстро, почти автоматически, в то, что попалось под руку: школьная спортивная форма, какие-то кроссовки, дурацкая мамина панама. В прихожей остановилась перед зеркалом, её лицо казалось чужим, глаза слишком блестящими, почти лихорадочными.       — Саяка? — из гостиной донёсся голос матери. — Ты куда?       — Прогуляться, — ответила Канамори, не поворачиваясь.       — Сейчас? Ночь на дворе…       — Я не могу уснуть. Пройдусь немного.       Мать появилась в дверном проёме, в потрёпанном домашнем халате, с книгой в руках.       — Ты уверена? — она пристально посмотрела на дочь. — В последнее время ты какая-то…       — Всё в порядке, правда. — Саяка уже открывала входную дверь. — Я не далеко.       Холодный ночной воздух ударил в лицо, заставив её вздрогнуть. Улицы были почти пустынны, лишь пара случайных прохожих вдалеке, да редкие машины. Пахло недавно скошенной травой и мокрым остывающим асфальтом, политым вечером муниципальными машинами.       Когда была нужда, Канамори могла ходить действительно быстро. Всё-таки длинные ноги годились не только для привлечения внимания и выбивания дверей. Но, когда Саяка добралась до маленького сквера с фонтаном, Мидзусаки уже стояла там. Девушка топталась под фонарём, зябко обняв себя за плечи, поверх джинсов и майки на ней была накинута лёгкая розовая курточка, а волосы, обычно такие аккуратные, сейчас торчали в разные стороны, будто она выбежала, не посмотрев в зеркало. Скорее всего так оно и было. В свете фонаря её лицо казалось бледнее обычного, а глаза больше и темнее.       — Сая-сан! — она подскочила на месте, заметив Канамори. Та, на негнущихся ногах, подошла ближе, — Ты точно в порядке? Что случилось?       Канамори посмотрела на свою руку в руке Цубамэ. На контраст: свою бледную, длиннопалую, с узловатыми суставами. И маленькую, с дорогим маникюром на ногтях, ладонь Мидзусаки.       — Я.… — голос сломался.       В голове проносились обрывки мыслей: «Скажи, что забыла забрать раскадровки», «Скажи, что увидела подозрительного человека и испугалась», «Скажи что угодно».       Но вместо этого из её рта вырвалось:       — Я сходила на эпиляцию.       Тишина. Мидзусаки замерла, всё еще с выражением лёгкого страха на лице, её пальцы слегка сжали ладонь Канамори.       — В смысле… Ту самую? — она сделала неловкий жест в сторону собственных бёдер.       Канамори кивнула. Она знала, что не последует ни злого смеха, ни глупых шуток, ни каких-то пошлых комментариев, но, в глубине души, всё равно ждала подобного. Цубамэ просто стояла, широко раскрыв глаза, затем выдохнула и медленно улыбнулась, как-то особенно тепло, даже почти гордо.       — И как? — спросила она осторожно.       — Нормально. Не больно. Но чересчур дорого.       — А зачем… — она запнулась, переформулировала. — То есть, ты просто решила попробовать?       — Я хочу надеть короткую юбку, — выпалила Саяка. Слова повисли в воздухе, странные, нелепые, но такие освобождающие. Цубамэ снова не засмеялась.       — Неплохо, — просто сказала она.       И тогда что-то в Канамори сломалось.       — Я не знаю, как это делать, — быстро и с какой-то злостью призналась она, глядя в сторону ближайшего садового фонаря, где кружились ночные бабочки. — Как носить, как ходить. Как не чувствовать себя при этом полной идиоткой. У меня этой юбки даже нет, я пробовала подворачивать свою длинную, но выглядит объективно нелепо, да и сейчас так уже никто не носит, сейчас ведь не восьмидесятые.       Мидзусаки задумалась, затем весело хлопнула в ладоши.       — Подожди тут!       Она сразу же умчалась по парковой дорожке в темноту, куда-то за ближайшие деревья, оставив Канамори одну, в полном недоумении. Когда Цубамэ вернулась через пару минут, она несла что-то свёрнутое в руках.       — Вот, — она развернула предмет, это была школьная юбка, как раз такая, какие всегда носила. По сравнению с обширной длинной юбкой Канамори, эта выглядела совсем миниатюрно.       — Ты где это взяла? — спросила Саяка, щурясь в темноту, в сторону куда бегала Мидзусаки. — А, в машине. У меня в машине всегда сумка с запасной формой, на случай если со съёмок придётся ехать сразу на занятия. Это моя юбка, она чистая, и тебе должна подойти. — Погоди, какой машине. Ты водишь машину? — Нет, меня привёз Тамаки-сан. — Это твой… Парень?       Мидзусаки залилась громким смехом, затем заткнула рот ладонями и кое-как успокоилась, вытирая выступившие слёзы обратной стороной ладони.       — Нет, Тамаки-сан — это наш водитель. Ты ведь не думаешь, что я пойду куда-то одна ночью? У меня нет такой угрожающей всему живому ауры как у тебя, со мной обязательно случится что-нибудь ужасное. И не переживай, он свой человек. — Мидзусаки протянула юбку, — Думаю, ты знаешь, как обращаться с застёжкой.       Канамори уставилась на ткань. Ткани было непривычно мало.       — Ты хочешь, чтобы я… Прямо сейчас?       — Да! — Цубамэ сияла. — Прямо сейчас. Тут кругом темень, а я отвернусь, если тебе обидно за енотов.       «Действительно, я совсем забыла о белье…»       Дерево под ладонью было влажным и холодным, когда Канамори схватилась за него для равновесия, снимая спортивные штаны. Ночной воздух коснулся её оголённых ног, непроизвольно заставив шевелиться быстрее. Юбка легла на бёдра странно. Слишком лёгкая, слишком свободная, она вообще не ощущалась как полноценный предмет одежды.       — Готово? — послышался голос Цубамэ.       Канамори сделала шаг под свет фонаря. Мозг, ощущающий голые ноги, всеми силами внушал ей что она забыла надеть штаны и сейчас опозорится на весь мир.       — Готово, — выдохнула она.       Мидзусаки повернулась и её лицо озарилось улыбкой.       — Ты смотри! — она схватила Канамори за руки, заставив неловко покрутиться. — О боже, Саяка-сан, ты выглядишь…       — Глупо?       — Потрясающе! — она аж прыгнула на месте. — Ты как супермодель! Только взять каблуки вместо кроссовок, и хоть сейчас на фотосессию в журнал. Конечно, с макияжем и осанкой нужно будет поработать, и с…       — Мидзусаки, дело не в юбке, — резко бросила Канамори. Голос её звучал хрипло, будто она долго не пользовалась им. — Чёрт, я сейчас не в себе, и скажу неимоверную дурость.       Она замолчала, сжала кулаки так, что костяшки побелели. Мидзусаки снова замерла в ожидании, в её глазах читалось странное сочетание тревоги и понимания. Где-то вдали завыла сирена скорой помощи. Канамори сглотнула, в горле стоял тяжелый ком.       — Когда я думаю о вот этом всём. О голых ногах, о том что волос нигде нет… — её голос дрогнул, — мысли идут… В плохую сторону. Ничего не могу с этим поделать.       Цубамэ не шевелилась, казалось, даже не дышала. Канамори закрыла глаза, внутри всё сжалось, будто она стояла на краю пропасти.       — Что… Кто-то… — она в бессилии оскалила зубы, — Может прикоснуться там… Лицом.       Последние слова вырвались шёпотом, едва слышным. Мидзусаки впервые слышала шёпот Канамори. На некоторое время повисла тишина.       Затем Цубамэ резко вдохнула.       — О…       Просто «о».       — Ты единственная, с кем я могу об этом говорить. — быстро продолжила Саяка, будто не давая собеседнице времени на раздумья, на то, чтобы прийти к мысли о том, что у Канамори не всё в порядке с головой, — У тебя были парни. Был опыт. А меня это всё изводит, я уснуть не могу, ничего не помогает. Думала, что хоть выговориться.       Она опустила на подругу глаза, и в них читалось что-то почти животное: страх, стыд, потребность в поддержке.       — Это нормально? Я не… Извращенка?       Где-то вдали зашумела листва, ночной тёплый ветер прошелся несколькими крепкими порывами, донеся запах мокрого асфальта и какого-то дыма. Мидзусаки вздохнула и вдруг, совершенно неожиданно, тихо рассмеялась. Не злобно, а как-то по-доброму, по-домашнему.       — Боже, Канамори-сан, — она провела рукой по лицу, — да это же одна из самых нормальных вещей на свете.       Канамори напряглась, будто готовясь к удару.       — Серьёзно?       — Абсолютно, — Мидзусаки внезапно перестала улыбаться. Она подошла ближе, чтобы смотреть Канамори прямо в глаза. — Ты не представляешь, сколько девушек об этом фантазируют. Просто не говорят вслух.       Луна вышла из-за облаков, заливая сквер серебристым светом. Где-то в кустах зашуршало, может, кот пошёл по своим делам, а может, тануки. Канамори стояла, переваривая эти слова, непроизвольно сложив руки на юбке спереди и сзади, чтобы коротенький подол не поднимало ветром.       — Но… — она всё ещё сопротивлялась, — В моём случае это совсем остро ощущается. Чересчур.       — Ты точно не извращенка, Саяка-сан. Ты просто открываешь себя. И, знаешь, — Цубамэ вдруг облизнула губы, — ты, скорее всего, просто фетишистка.       Канамори вскинула голову, как ошпаренная.       — Я что?!       — Ну знаешь, — Мидзусаки развела руками, — у тебя, видимо, конкретный… Мм… Пунктик на это.       — Это не… Я не… — Канамори задохнулась от возмущения, чувствуя, как уши наливаются жаром. Цубамэ перебила её, хлопнув ладонями по коленям:       — Да ладно, ты не думай, это же не ругательство! Понятно, что у термина не слишком хорошая репутация, но он не обязательно означает что-то мерзостное. У всех свои тараканы. Вот у моего бывшего, например, был фетиш на…       — Я не хочу это знать! — Канамори вскинула руки, юбка взметнулась, обнажая бледные бедра. Она тут же прихлопнула её обратно.       — Ладно, ладно. Но вообще… — Цубамэ робким движением убрала за ухо прядь волос, — Есть хоть кто-то, с кем ты могла бы… Попробовать?       Канамори замерла. В голове мелькнул образ, смутный, неоформленный: сильные руки на её бёдрах, горячее дыхание между ног…       — Нет, — выдохнула она.       — Вообще никаких кандидатур?       — Вообще. Никаких. Намёков, — Канамори скрестила руки на груди, чувствуя раздражение от того, как разговор превращается в допрос.       Мидзусаки задумалась, её пальцы барабанили по щеке.       — Хм… — она вдруг оживилась, — Может, тебе просто нужно познакомиться с кем-то? Я могу…       — Нет! — Канамори отшатнулась, как от удара током. — Я не… Это просто мысли. Только теоретические.       — Теоретические, — Цубамэ кивнула с преувеличенной серьёзностью. — То есть на практике ты не уверена, что вообще сможешь…       — Прекрати!       Над ними бесшумно пронеслась стайка летучих мышей, рассыпаясь неуловимыми черными точками на фоне звёздного неба. Канамори вдруг осознала абсурдность ситуации: они торчат в пустом парке посреди ночи, она в дурацкой короткой юбке, Мидзусаки приехала аж с целым личным водителем. И всё ради того, чтобы втихомолку обсуждать… Это.       — Прошу прощения, Цубамэ-сан. — быстро пробормотала Саяка, — Я просто перенервничала, накрутила себя. Просто хотела знать, нормально ли это, не более того.       Мидзусаки вздохнула и потянулась, сцепив пальцы в замок над головой.       — Нормально. Стопроцентно нормально. А теперь пошли, а то я замёрзла. Подвезу тебя, а потом поеду доделывать ключевые кадры на завтра. — она вдруг ухмыльнулась, — И вообще, Саяка-сан, я горжусь тобой. Серьёзно. Не у каждого человека хватает смелости признать что-то такое даже самому себе, не то что обсуждать с кем-то лицом к лицу.       — Я пойду домой пешком, во-первых, хочу прочистить голову ещё немного. А во-вторых, мама потом мне покою не даст расспросами «что это за мужик, который тебя подвёз ночью на дорогой тачке», и не связалась ли я снова с якудза. — Саяка оглянулась на то тёмное место, где переодевалась, — А ещё подожди немного, я юбку верну.       — Оставь себе, считай это подарком, — улыбнулась Цубамэ, — у меня их ещё много по гардеробам распихано. Только, перед тем как домой идти, всё равно переоденься. В таком шикарном виде твоя зловещая аура сильно слабеет, я за тебя боюсь. Точно не хочешь прокатиться?       — Нет, благодарю. Доброй ночи.       — И тебе, Канамори-сан, до завтра.       Саяка развернулась, сделала несколько шагов в сторону того самого дерева, у которого переодевалась, и, вдруг, краем глаза, заметила, что Мидзусаки никуда не пошла. Вместо этого она осталась на месте, и сейчас смотрела на неё тем пристальным взглядом, которым обычно изучала раскадровки для анимации. Оценивающе и безжалостно честно.       — Слушай, — начала Цубамэ, снова облизнув губы, её голос был каким-то глухим, но уверенным, — а хочешь, я заменю тебе парня? На разок.       Фраза повисла в воздухе, словно эхо от удара хлыста, а Канамори ощутила, как земля уходит из-под ног.       — Ты… что?! — её голос сорвался.       Цубамэ даже не моргнула.       — Ну знаешь… Помогу. Можно сказать, прекращу твои мучения. — Она сделала неопределённый жест рукой. — А потом забудем, как страшный сон. Знаешь, как говорят, всё что произошло там-то остаётся там-то.       Канамори отшатнулась, будто от удара. В висках глухо застучало.       — Я не такая. — вырвалось у неё, голос звучал чужим, слишком высоким.       Мидори закатила глаза с кривой усмешкой.       — Да я тоже не по девочкам, Канамори-сан, никакой пресловутой «лесбийской паники». — Она скрестила руки на груди, приняв нарочито серьёзный вид. — Но я знаю, как это делается, и я хочу тебе помочь таким способом. Может быть, если ты испытаешь это всё в реальности, тебе станет легче. Считай это моим ещё одним вкладом в жизнедеятельность Киноклуба.       Пауза затянулась надолго. Очень надолго.       Где-то в ветвях деревьев снова закаркали вороны, видимо, в кустах недавно всё же лазил кот, и сейчас подбирался к их гнёздам, а они беспокоились и отгоняли его.       Канамори стояла, ощущая, как кровь быстро приливает к лицу, к ушам, к шее. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок.       «Я точно всё правильно расслышала? Это чушь какая-то, безумие, неудачная шутка.»       Но, странное дело, никакого реального отвращения не было. Только это дикое, всепоглощающее смущение и… И любопытство. Чёртово любопытство. Вместо того чтобы прикинуть как бы поделикатнее отклонить такое предложение, Саяка поняла что размышляет над вариантами, формирует «за» и «против». От осознания самого факта этой мысленной деятельности уже сводило челюсть.       Мидзусаки наблюдала за ней, не двигаясь и не сводя глаз.       — Ну? — спросила она наконец.       Канамори открыла рот, потом сразу закрыла. Мысли путались, как клубок змей: «Мы же обе девушки», «Это вообще ненормально», «Это повредит бизнесу», «А что, если…?»       — Я.… — начала она и замолчала, бессильная выдавить из себя ещё хоть слово.       Цубамэ вдруг рассмеялась, не своим обычным заливистым смехом, а как-то тихой, почти взросло, почти грустно.       — Ладно, не парься. Забудь. — Она махнула рукой и повернулась к выходу из парка. — Увидимся.       Канамори стояла как вкопанная, глядя ей вслед. Голос прозвучал чужим, словно кто-то другой выкрикнул это короткое «стой» в тихом ночном сквере. Цубамэ обернулась, в её лице не было ни удивления, ни торжества, только странная, почти взрослая серьёзность.       — Едем ко мне, — просто сказала она. — Родители в отъезде.       Саяка не ответила. Ноги сами понесли её следом, будто земля под ними накренилась в ту сторону.       

***

      Машина ждала их у выхода из парка, свет уличных фонарей отражался в её глянцевом чёрном кузове и тонированных окнах. Канамори замедлилась на мгновение, разглядывая представительский седан последней модели, именно такой, какой она и ожидала увидеть. У машины стоял крупный мужчина в строгом костюме и тёмных очках, даже несмотря на тёмное время суток. Руки сложены за спиной, поза неподвижная, как у статуи.       Мидзусаки прошла вперёд, лёгкой походкой, будто ничего необычного не происходило.       — Подруга заедет к нам, Тамаки-сан, — сказала она мужчине тем тоном, которым обычно просят передать соль за обедом.       Амбал, другого слова Канамори не находила, ничего не ответил, поклонился, церемонно открыл дверь с отточенной плавностью движений. Канамори села первой, ощущая, как колени слегка дрожат. Салон приятно и дорого пах натуральной кожей и чем-то едва уловимо цветочным. Мидзусаки плюхнулась на сиденье совсем рядом, их бёдра слегка соприкоснулись. Дверь закрылась с мягким щелчком.       Машина тронулась почти незаметно, слышался только лёгкий шорох электромоторов. Канамори сидела прямо, руки сжаты в кулаки на коленях. Мидзусаки, в свою очередь, не испытывала ни малейшего дискомфорта. Она достала телефон, проверила что-то, затем убрала его обратно в карман куртки. За окном мелькали огни города, но Саяка не могла сосредоточиться на них. Всё её внимание было приковано к собственному дыханию, к тому, как грудь поднимается и опускается явно быстрее обычного.       Она не знала, что будет дальше. Не знала, правильно ли это. Не знала даже, чего хочет на самом деле. Саяка сидела на мягком кожаном сиденье, ощущая себя упаковкой печенья, которую взяли с полки в супермаркете и теперь везут домой. Безвольной, пассивной, лишённой права голоса. Эта мысль казалась похабной, почти неприличной, но она уже не находила в себе сил сопротивляться подобным ассоциациям.       Город за тонированными стёклами мелькал размытыми пятнами света. Фонари, витрины, рекламные вывески, всё сливалось в одно цветное месиво, как плохо сведённая анимация. Канамори смотрела сквозь стекло, но не видела ничего, лишь ощущала, как её тело слегка покачивается в такт движению машины. Она не анализировала ситуацию, как делала непрерывно почти всю сознательную жизнь. Не взвешивала, не слишком ли легкомысленно поступила, вообще согласившись на это, чем бы это ни было. Не думала о последствиях. Мысли упорно ускользали, как вода сквозь пальцы, оставляя только физические ощущения: тепло от тела Мидзусаки рядом, лёгкую дрожь в кончиках пальцев, странную тяжесть внизу живота.       Руки лежали на голых коленях, сжатые в кулаки. Не от напряжения, а скорее от непонимания, куда их деть. Ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы красных отметин.       Поездка оказалась совсем короткой. Уже через десяток минут машина плавно свернула с главной дороги и начала подниматься по извилистой аллее, ведущей к массивным чугунным воротам. Те распахнулись беззвучно, пропуская их внутрь территории, скрытой от посторонних глаз живыми изгородями.       В другой день, в другом состоянии, Канамори бы уже оценивала всё вокруг с холодной практичностью: прикидывала стоимость земли, анализировала архитектурные решения, размышляла о нерациональности содержания такой недвижимости. Но сейчас она лишь опустила глаза, сосредоточившись на собственных руках и почти голых бледных бёдрах.       Машина остановилась перед парадным входом особняка, огромного, угловатого, в современном стиле, с высокими панорамными окнами, в которых отражались огни Сибахамы. Водитель обошёл автомобиль и открыл дверь с той же беззвучной и безупречной вежливостью, с какой делал всё остальное.       Канамори быстро выбралась наружу, пожалуй, чересчур старательно прижимая ладонями подол юбки. Мидзусаки вышла с другой стороны, обошла машину и, не говоря ни слова, направилась к дому. Её шаги по гравийной дорожке были лёгкими, уверенными, она проделывала этот путь много раз.       Саяка последовала за ней, чувствуя, как светлый гравий хрустит под подошвами, как тёплый ночной воздух обволакивает кожу на ногах, слыша, как где-то в кустах стрекочут ночные насекомые. Она не смотрела по сторонам, просто шла, глядя в спину Мидзусаки, на её розовую куртку, чувствуя, как сердце бьётся быстрее обычного, а в горле стоит комок, мешающий сделать глубокий вдох.       Дверь особняка была массивной, деревянной, с витражной вставкой. Мидзусаки открыла её без ключа, видимо, замок сканировал лицо или отпечатки ладоней. Тёплый свет хлынул изнутри, освещая полированный пол холла.       Когда дверь за спиной закрылась, на некоторое время повисла неловкая пауза. Мидзусаки закусила нижнюю губу, что-то обдумывая, затем повернулась к Канамори:       — Может, хочешь чего-нибудь? Попить, или перекусить? — её голос звучал непривычно осторожно, будто она боялась спугнуть хрупкое равновесие между ними.       Канамори быстро покачала головой, чувствуя, как волосы скользят по щекам. Мысль о еде или питье казалась сейчас абсурдной — её желудок сжался в тугой узел, а во рту пересохло.       — Пойдём. — Цубамэ кивнула, будто сама себе, — про Тамаки-сана не беспокойся, он здесь не живёт, в доме сейчас только мы.       Они прошли по длинному боковому коридору с деревянным полом. Стены были украшены картинами без рам: пейзажи, портреты семьи Мидзусаки, абстрактные композиции, но Саяка не разглядывала их. Её внимание было приковано к спине Цубамэ, к тому, как двигаются её плечи под тонкой тканью куртки.       Остановившись у одной из дверей, Мидзусаки положила ладонь на дверную ручку, задержала не мгновение. Раздался тихий щелчок, и дверь отворилась. Комната за ней оказалась небольшой, почти аскетичной по сравнению с монументальной роскошью других помещений. Узкая кровать с белоснежным бельём, простой деревянный шкаф, небольшой письменный стол у окна, комод. Всё было безупречно чисто, но в воздухе витал лёгкий запах лежалого белья, как в помещении, которым редко пользуются.       — Это не моя комната, — сразу пояснила Мидзусаки, пропуская Канамори внутрь. — Моя… Слишком большая. Неуютная.       Она рассеянно провела пальцами по поверхности стола, будто проверяя, нет ли пыли.       — Эта спальня предназначалась для прислуги, но у нас никто не живёт постоянно, поэтому… — Мидзусаки развела руками, и в этом жесте было что-то необычное для неё, неуверенность, почти извинение. Сегодня они обе вели себя необычно.       Канамори медленно обвела взглядом комнату. Здесь не было ничего личного, ни фотографий, ни книг, ни безделушек. Просто четыре стены, окно с тёмными шторами и кровать, которая выглядела так, будто на ней никто никогда не спал. Место слишком сильно напоминало ей собственную комнату, отчего на душе стало как-то неожиданно горько.       — Ты как, не передумала? — неожиданно спросила Мидзусаки совсем тихо.       Канамори почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она не ответила сразу, давая себе время ощутить это: страх, возбуждение, странное любопытство.       — Нет, — наконец сказала она, и её голос звучал твёрже, чем она ожидала.       Мидзусаки кивнула, и в её глазах мелькнуло что-то, что Канамори не смогла прочитать. В маленькой комнате повисла тишина, нарушаемая только их дыханием. Мидзусаки слегка наклонила голову, словно обдумывая что-то важное, затем осторожно спросила:       — Ты сегодня вечером была в ванне?       Канамори кивнула, не поднимая глаз.       — Хорошо. Подожди меня минутку.       Мидзусаки выскользнула за дверь, оставив Канамори одну посреди незнакомой комнаты. Та стояла неподвижно, разглядывая складки на безупречно заправленной кровати, следя за тем, как её собственное дыхание постепенно выравнивается. Через несколько минут в коридоре послышались шаги и дверь снова открылась. Мидзусаки вернулась, уже без куртки, волосы были прибраны ободком, в руках она держала небольшое полотенце и упаковку бумажных салфеток.       — Классика, да? — она неловко улыбнулась, — Салфетки у изголовья…       Канамори не ответила, но её взгляд скользнул по предметам в руках подруги, затем снова опустился на пол. Цубамэ слегка качнула головой, видимо, только сейчас рассудив, что Саяка не очень-то разбирается в анимешных клише.       — Тебе где удобнее? — спросила Мидзусаки, комкая полотенце в руках, — На кровати или… Может, на стуле?       Вопрос повис в воздухе, простой и медицински-отстранённый. Канамори сглотнула.       — Кровать, — выдавила она.       — Тогда сейчас я выключу свет, — сказала Мидзусаки, — Запомни, где кровать. Раздеваться не нужно.       Канамори не успела ничего ответить, раздался щелчок выключателя и наступила тьма. Настоящая, густая, почти осязаемая. Саяка замерла на месте, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. Она действительно не видела теперь ничего только слабые отблески лунного света по краям плотных штор.       Она двигалась на ощупь, водя в темноте руками, вытянутыми вперёд, пока колени не наткнулись на край матраса. Пружины даже не скрипнули, когда она опустилась на него. Темнота была настолько густой, что казалось, будто она материальна, можно потрогать, пощупать.       Рядом шаркнули ноги Цубамэ.       — Я не буду к тебе лезть чтобы пообжиматься, — её тихий голос звучал совсем близко, — Поэтому просто расслабься, ладно? Думай о ком-то… Ну, кто тебе нравится.       Тёплое дыхание коснулось уха Канамори, заставив её вздрогнуть.       — О любом парне. Знакомом. Или актёре. Неважно. Но, не про меня, если можно. Ты сможешь?       Канамори кивнула, потом осознала, что в темноте этого не видно.       — Да. Хорошо, — прошептала она.       В голове мелькнули образы: одноклассник с бейсбольной секции, которого она однажды видела с голым торсом и, непроизвольно, задержала на нём взгляд. Привлекательный актёр с рекламы мужского белья на станции. Внезапно, почему-то, тот неряшливый и суетливый парень из раменной.       Но ни один из этих образов не смог закрепиться в голове, хоть она и считала их очень приятными. В спонтанном приступе паники Саяка даже попробовала подумать о девушках, но вышло ещё хуже.       — Никого… Не получается. Чёрт… — призналась Канамори.       — Не переживай. Думай просто о прикосновениях. Ощущениях.       Густая темнота комнаты вдруг стала ещё плотнее, когда Канамори ощутила, как что-то мягкое, должно быть, полотенце, подсовывают под её бёдра. Хлопковая ткань слегка зашуршала, скользя по её оголённой коже.       — Зачем… — голос Саяки прозвучал хрипло, почти чужим.       Цубамэ откашлялась где-то в стороне, и даже в темноте Канамори почувствовала её смущение.       — Ну… Чтобы постель не испачкать. Вдруг ты… — голос подруги дрогнул, — всякое бывает.       — Я не невинная, если что, — прошептала Саяка, чувствуя, как от смущения идут круги перед глазами, — никакой крови не будет.       — Не собираюсь я в тебя лезть, глупая, мы тут не за этим, — быстро сказала Цубамэ, а затем, через мгновение, тактично добавила: — У тебя что, всё-таки кто-то был?       — Я сама у себя была. Когда в первый раз попробовала, то ничего не было, будто я сразу родилась такой. Может, это от того, что я постоянно сижу, раскинув ноги.       — Такое тоже в порядке вещей, это нормально. Но полотенце здесь не для этого. — из темноты послышалось как она с силой чешет затылок, будто пытаясь вспомнить нужные слова, — Просто доверься мне.       Канамори нахмурилась, не понимая, что там может быть ещё такого. Мысли оборвались, когда на её бёдра легли тёплые ладони.       Сначала они просто лежали там, неподвижно, будто давая время привыкнуть. Затем пальцы начали медленно скользить по её ногам, исследуя каждую впадинку, каждую линию мышц под кожей. Лёгкие, почти невесомые прикосновения чередовались с осторожными сжатиями, будто Мидзусаки запоминала форму её тела.       Послышался мягкий шелест постельного белья, Цубамэ забралась на кровать полностью. Канамори почувствовала, как матрас прогнулся под дополнительным весом, как пружины слегка заскрипели под их телами.       Тёплое дыхание на коже ног, оно скользило вверх по внутренней стороне бёдер, заставляя мурашки бежать по спине. Ладони тем временем поднялись выше, под подол юбки, и Канамори коротко вдохнула, когда ткань медленно задралась вверх, окончательно обнажая кожу.       Она лежала неподвижно, руки были сжаты на груди в жесте, напоминающем молитву. Глаза, широко открытые, безуспешно пытались разглядеть что-то в абсолютной темноте. Дыхание стало поверхностным, частым, казалось, что, если она сделает слишком глубокий вдох, что-то внутри неё сломается.       Мидзусаки не торопилась. Её пальцы скользили по теперь уже голой коже бёдер, будто в поисках чего-то. Саяка почувствовала, как подушечки пальцев останавливаются на самых чувствительных местах, там, где кожа была особенно тонкой, где пульс бился прямо под поверхностью.       — Ты… — сдавленный от волнения голос Мидзусаки прозвучал неожиданно близко, — можешь сказать «стоп» в любой момент.       Канамори кивнула, затем, снова со злостью осознав, что в темноте этого не видно, прошептала:       — Поняла.       Тёплое дыхание снова коснулось её кожи, теперь выше, гораздо выше. Канамори сжала руки на груди ещё сильнее, чувствуя, как сердце бьётся так, что, кажется, его слышно даже в этой тишине. И тогда первые по-настоящему интимные прикосновения разорвали темноту, как молния. Тёплые, настойчивые, не оставляющие сомнений в том, что происходит.       Канамори зажмурилась, хотя в этом не было никакого смысла.       Ладони неожиданно скользнули выше, подхватили резинку белья и потянули вниз, прочь. Канамори приподняла бёдра, помогая, хотя это движение далось ей неожиданно трудно, тело будто перестало слушаться, превратившись в набор разрозненных ощущений.       «Это действительно происходит», — пронеслось в голове, но мысль тут же рассыпалась, когда что-то горячее и невероятно мягкое коснулось ее самой интимной части.       Первое прикосновение губ и языка заставило её дёрнуться всем телом. Оно было неуверенным, почти робким, Мидзусаки явно действовала по инструкциям, почерпнутым из сомнительных источников. Но затем, будто почувствовав ответную дрожь в бёдрах, она стала увереннее.       Канамори вцепилась пальцами в одеяло. В ушах стоял гул, сердце колотилось где-то в горле. Она никогда не представляла, что это может быть так…       — Ты… — дрожащий голос Цубамэ прозвучал приглушенно, тепло дыхания смешивалось с уже невыносимыми ощущениями, — …такая мокр…       Остальное потонуло в волне нахлынувшего стыда и возбуждения. Тело жило своей жизнью, бёдра сами приподнялись навстречу, ноги то раскидывались в стороны, то пытались найти пятками опору на спине Цубамэ. Ладони судорожно шарили по краю матраса.       Мидзусаки, кажется, поняла этот невербальный сигнал. Её язык стал более настойчивым, движения более точными. Какая-то часть Канамори дико смущалась, осознавая, что другой человек сейчас настолько близко, что слышит каждый ее предательский вздох, чувствует каждую дрожь, но эта мысль лишь подлила масла в огонь.       Неожиданно для самой себя Канамори издала тихий стон. Хриплый, незнакомый, будто вырвавшийся из самых глубин. Ладони сами, словно в каком-то совершенно естественном движении, потянулись вниз, запутались в волосах Цубамэ.       — М-м… — донесся снизу удивленный звук, но протеста не последовало.       Канамори уже не контролировала себя. Темнота, незнакомые ощущения, странная интимность момента, всё смешалось в клубящийся вихрь. Она сжала кулаки в волосах Цубамэ, сама не понимая, то ли пытается оттянуть ее, то ли прижать ближе.       Саяка вдруг осознала, что её тело выгнулось дугой, пятки впиваются в матрас, а в горле стоит комок, мешающий дышать. Мысли расплылись, превратившись в цветные пятна за закрытыми веками. Мидзусаки чувствовала изменения, её язык стал быстрее, твёрже, пальцы впились в бёдра Канамори, удерживая её на месте, когда та задергалась в предчувствии.       Мысли окончательно рассыпались, когда волна удовольствия накрыла с новой силой. Канамори буквально забыла, как дышать, тело напряглось, будто готовое разорваться на части.       Всё произошло слишком быстро. В момент кульминации Саяка судорожно свела ноги, зажав между ними голову Цубамэ, словно боясь, что та попытается уйти, прекратит раньше времени. Ноги мелко дрожали, в ушах звенело, а перед глазами вспыхивали белые искры.       

***

      Тишину нарушил хруст салфетки.       Было слышно, как Мидзусаки быстро достала из коробки сразу несколько штук. Звук был на удивление обыденным, будто она просто снимала макияж после школьного фестиваля, а не…       — Встань и сходи в ванную, дверь прямо напротив, — голос Цубамэ в темноте прозвучал спокойно, но Саяка уловила в нём заметную дрожь. — Я не хочу на тебя пялиться. Свет не включай, посвети мобильником. Только не в мою сторону.       Канамори послушно поднялась с кровати, ноги дрожали, как после долгого бега. Она машинально поправила юбку, под ней больше не было белья, только влажная кожа. Босые ступни нащупали ковролин на полу, затем отыскали кроссовки. Она сунула ноги внутрь, не утруждая себя шнурками, и бесшумно выскользнула в коридор.       Приглушенный ночной свет давал достаточно видимости, чтобы не натыкаться на стены, но не резал глаза после кромешной тьмы. Канамори быстро отыскала дверь в ванную и вошла внутрь, здесь уже яркий стерильный свет включился автоматически, заставив её зажмуриться.       Глаза постепенно привыкали, открывая перед ней безупречно чистый кафель, хромированную сантехнику, свое отражение в зеркале: растрёпанные волосы, раскрасневшиеся щёки, странный блеск в глазах. Она наклонилась к раковине, включила воду и умыла лицо, снова и снова, пока холодные струи не начали жечь кожу.       Вода стекала по подбородку, капала на дорогущую мраморную столешницу. Она продолжила умываться во всех остальных местах, методичными движениями, будто пытаясь стереть не только физические следы, но и само воспоминание о том, что произошло. Гостевое полотенце пахло стиральным порошком и чем-то чужим, незнакомым. После недолгого колебания Канамори бросила его в корзину для белья.       Возвращаясь по коридору, она толкнула дверь в комнату, но та не поддалась. Только тогда Канамори заметила аккуратную стопку вещей на полу: ее спортивные штаны, носки, новые нераспакованные трусы, а сверху дурацкая мамина панама, которую она натянула на голову при выходе, и про которую уже совсем забыла.       Саяка замерла перед закрытой дверью, пальцы непроизвольно сжали ткань сложенных штанов. Она поднесла ладонь к деревянной поверхности, постучала легонько, почти неслышно.       — Мидзусаки… Ты здесь?       Сначала было тихо. Затем послышался шорох, приглушенные шаги, будто кто-то передвигается на цыпочках. Голос за дверью прозвучал так близко, что Канамори невольно отпрянула:       — Я… Я не могу сейчас…       Он дрожал, этот голос, срывался, будто Мидзусаки говорила сквозь слезы или пыталась сдержать приступ тошноты.       — Прости, что заперлась. Я.… — послышался прерывистый вдох, — я не могу на тебя смотреть. Не знаю, о чём думать, мне плохо. Это я во всем виновата, втянула тебя в какое-то… Извращение.       Канамори стояла, прижав ладонь к двери, чувствуя под пальцами прохладу дерева. Слова застревали в горле, что можно сказать в такой момент? «Все в порядке»? Но было ли оно в порядке? «Мне понравилось»? Это звучало бы как издевательство.       За дверью раздался мягкий шорох, Мидзусаки, судя по всему, опустилась на пол. Канамори услышала, как ткань скользит по дереву, когда та прислонилась спиной к двери. Не думая, повинуясь какому-то глубинному импульсу, Канамори медленно последовала ее примеру. Она опустилась на пол, подложив под себя штаны, вытянув свои длинные ноги прямо в середину коридора. Некоторое время она сидела, прижавшись спиной к двери, чувствуя каждое движение Мидзусаки с другой стороны, как она судорожно всхлипывает, как обняла колени, как нервно постукивает затылком по двери.       — Я не имела права, — голос Мидзусаки прозвучал так тихо, что Канамори едва разобрала слова. — Предлагать такое. Относиться к этому как… Как к технической процедуре. Как к «вкладу в Киноклуб», — Мидзусаки фыркнула, но в этом звуке не было ни капли веселья. — Это оглушительная подлость. Я просто воспользовалась твоей уязвимостью, — её голос дрогнул. — Ради каких-то своих… Проверок.       Канамори медленно перевела дыхание.       — Каких проверок? — спросила она осторожно, как будто боялась спугнуть хрупкое равновесие между ними.       За дверью воцарилась тишина. Настолько глубокая, что Канамори на секунду испугалась, вдруг Мидзусаки больше ничего не скажет. Но затем раздался звук по ковролину, она, должно быть, тоже вытянула ноги вперёд.       — Я… — Мидзусаки сделала паузу, и когда заговорила снова, её слова текли медленно, будто она вытаскивала их из самой глубины. — Я использовала тебя, чтобы узнать кое-что о себе. Ты не думай, я всё сейчас расскажу. Скорее всего ты после этого перестанешь со мной общаться, но я всё равно расскажу.       За дверью Мидзусаки глубоко вдохнула, и Саяка почувствовала, как деревянная поверхность слегка дрогнула.       — У меня с этими делами всё не так просто, — голос её звучал неестественно глухо, словно она сидела в комнате для допросов и признавалась в преступлении. — Я ничего не чувствую. В постели, имею в виду.       Канамори прикрыла глаза, слушая.       — Мне нравится быть рядом. Обниматься, целоваться… — Мидзусаки сделала паузу, и в тишине было слышно, как она глотает воздух. — Но, когда дело доходит до остального, мне просто неприятно. Не физически, физически удовольствие приходит как надо. Я про эмоции.       Она говорила медленно, подбирая слова, словно пробиралась через тёмную комнату.       — У меня было двое парней… Первый так, ничего особенного. А второй, я его даже любила, наверное. Так как я себе представляю это чувство. Мне было очень хорошо с ним рядом, но только до тех пор, пока дело не доходило до постели. Вот, после нескольких случаев близости, пришлось признаться. Он вроде понял, но… — голос дрогнул, — потом уехал в университет. Мы иногда общаемся в интернете, и не расставались официально, но…       Не нужно было договаривать. Канамори представила эту картину: Цубамэ Мидзусаки, такая активная и яркая, как солнечный лучик, оставшуюся одна со своей тайной, с этим стыдом, который не с кем разделить.       — Я закономерно подумала, может, я просто не там ищу, — продолжила Цубамэ. — Была одна девушка в модельной школе. Открытая лесбиянка. Я добилась её, но… — короткий, горький смешок, — оказалось ещё хуже.       Канамори почувствовала, как её собственное дыхание стало неровным. Она прижала затылок к двери, не зная, что сказать.       — Но я была, как это называется, в пассивной роли, — Мидзусаки говорила быстрее теперь, будто торопилась выплюнуть признание. — Поэтому решила попробовать другую сторону. То, что мы…       Голос её сорвался.       Саяка сидела, чувствуя, как слова оседают где-то внутри, тяжёлые и неудобные. Она отчётливо поняла, этот эксперимент значил для Мидзусаки куда больше, чем просто мимолётная прихоть. Это была попытка найти себя, понять, почему все вокруг получают удовольствие от того, что для неё остаётся пустым местом.       — Я навоображала себе всякого. — голос за дверью снова дрогнул, — что я вызываю у тебя какой-то интерес, что ты вызываешь у меня какой-то интерес. Как ты тщательно собирала мои фотографии, как ты подмечала детали моей внешности, заметила, как я загорела. И я сама. Сама тоже… Делала комплименты твоим ногам, твоей стрижке…       Канамори медленно сжала кулаки.       — И когда ты заговорила именно со мной об юбках, о прочих деликатных вещах… — Мидзусаки сделала паузу, будто собираясь с мыслями. — Я подумала… Нет, я даже не думала. Всё произошло само собой. Ты доверилась мне, а я просто воспользовалась твоей уязвимостью, — слова падали тяжело, как камни в воду. — Для удовлетворения своей прихоти.       Канамори открыла, а затем снова закрыла глаза.       — Это непростительно, — прошептала Мидзусаки, и её голос звучал так, будто она снова вот-вот заплачет.       Канамори вдруг прокашлялась, звук получился чересчур резким в гулкой тишине коридора.       — Ну и, стоило ли оно того? — спросила она, и голос её звучал неожиданно спокойно. — Узнала что-нибудь?       За дверью Мидзусаки вздохнула и сделала долгий, дрожащий выдох.       — Узнала. Узнала, что всё без толку. — голос стал тише. — Мне не нравится. И, поэтому, я чувствую себя особенно гадко.       Канамори опустила ладони на холодный пол, ощущая под пальцами полированное дерево. В кармане завибрировал мобильник, наверное, мама беспокоится.       — Нет, — сказала Саяка твёрдо. — Не без толку.       Она сделала паузу, собираясь с мыслями. Странное дело, в груди не было ни гнева, ни разочарования. Напротив, какое-то лёгкое, почти головокружительное чувство наполняло её изнутри.       — Потому что вот я, я получила то, что хотела. Да, не так, как следовало бы, может быть. Но это не мешает мне сейчас чувствовать себя… — она запнулась, подбирая слово, и прикидывая не слишком ли оно резкое, — чувствовать себя превосходно. Даже испытывать некий энтузиазм.       За дверью послышался шорох, Мидзусаки, должно быть, повернулась, прижав ухо к дереву.       — Не в смысле лесбийских опытов, — поспешно добавила Канамори. — Я всё же по мальчикам. Но мне действительно понравилось… Нечто подобное. Сам процесс. И я твёрдо решила, — продолжила Канамори, и голос её окреп, — что для этого сейчас нет времени. Ни для юбок, ни для красивых шмоток, ни для… — она чуть сбилась, — плотских утех. Это всё круто, но в текущий период жизни я не готова жертвовать свободное время для подобного. Конечно, может это и ошибка, но это моя ошибка.       Губы сами растянулись в традиционной кривой улыбке Саяки. Какой парадокс: именно сейчас, после всего, что произошло, она чувствовала такую ясность.       — Всё это будет. Потом, но не сейчас. Сейчас есть другие интересные дела. А что касается того, что ты рассказала… Я ничем не могу помочь. — её голос звучал привычно и резко, но в этой привычности и резкости слышалась надёжность, основательность, — Не потому, что я обиделась или типа того, я не обижаюсь и не жалуюсь зря. Когда я в своём уме, по крайней мере. Я не смогу помочь, потому что у меня нет опыта и знаний в этой области. Я даже представить не могу, что ты чувствуешь.       Она сделала паузу, собираясь с мыслями.       — Но если тебе нужна помощь, — Канамори выпрямила спину, хотя знала, что Мидзусаки не видит этого жеста, — если ты сможешь сформулировать, что именно нужно… Я сделаю всё, что в моих силах. Найду нужных людей, специалистов, разберусь, какие есть сообщества в интернете. Что угодно. Вот это я умею очень хорошо, и тебе нужно только попросить.       Тишина за дверью стала плотной, насыщенной. Канамори почти слышала, как Мидзусаки переваривает её слова.       — И вообще, — добавила она своим обычным суховатым тоном, — твоя личность составляет как минимум половину активов нашего Киноклуба, на который у меня большие планы. Так что не думай, что сможешь от меня отделаться сопливой сценой.       За дверью раздался странный звук, что-то между смешком и всхлипом.       — Ты ужасная, — голос Мидзусаки дрожал, но в нём появились нотки привычной живости. — Совершенно ужасная.       Канамори ухмыльнулась.       — Я эффективная.       Она постучала костяшками пальцев по двери, звук получился сухим и чётким в ночной тишине.       — Ты готова открыть?       За дверью послышался шорох, Мидзусаки, должно быть, отодвинулась.       — Нет. — Голос её звучал твёрдо. — Извини. Никто не должен видеть меня в таком состоянии. Даже ты.       Канамори вздохнула, но не стала настаивать. Вместо этого она неожиданно спросила:       — А трусы с енотами мне вернёшь?       — Эти ужасные трусы? — Мидзусаки фыркнула, — Я скорее сожгу их в камине, чем позволю кому-то снова надеть эту мерзость.       — Жаль. Они были удобные. Но если задумаешь их продать какому-нибудь извращенцу, две трети выручки мне.       Она поднялась с пола, отряхнула подол юбки, неловко балансируя на цыпочках натянула новые трусы и старые спортивные штаны. Поймала странное ощущение, как привычно и комфортно они сидели после всего, что произошло. Юбку и панаму она свернула в аккуратные узелки и распихала по карманам.       — Подожди немного, — сказала Цубамэ из-за двери. — Я попросила Тамаки-сана подать машину. Пешком я тебя не отпущу, даже не проси.       — Ладно.       Саяка постояла ещё мгновение, затем осторожно спросила:       — Ты уверена, что с тобой всё будет хорошо?       — Да. — За дверью послышалось, как Мидзусаки встаёт. — Мне ещё нужно стереть записи с камер и датчиков, чтобы никто не узнал, что ты приходила.       Её голос звучал устало, но спокойно, будто она занималась этим регулярно. Может быть, и правда занималась.       — А потом я лягу спать. Очень устала от всего этого. Машина ждёт, Саяка-сан.       — Хорошо.       Она повернулась к выходу, но задержалась на мгновение, глядя на закрытую дверь.       — Спокойной ночи, Цубамэ, до завтра.       Ответа не последовало. Только тихий шорох за дверью, может быть, Мидзусаки снова опустилась на пол, может быть, просто не расслышала.       

***

      Канамори вышла на подъездную дорожку, с удовольствием вдыхая свежий солёный воздух с залива. Перед особняком уже стоял тот самый огромный седан, его безупречно полированные бока отражали свет садовых фонарей, а хромированные детали блестели, как драгоценности.       Водитель, мужчина в дорогом костюме и тёмных очках, стоял у задней двери, неподвижный, как статуя. Увидев пассажирку, он совершил плавный, отточенный поклон, словно перед ним была не школьница в мятых спортивных штанах, а важный дипломат.       — Доброй ночи, Канамори-сама — его голос звучал глухо, но при этом совершенно отчетливо.       Он открыл дверь с той же безупречной плавностью. Саяка скользнула внутрь, снова ощущая под пальцами холодную кожу роскошных сидений.       «Я рассчитывала оказаться в таком положении годам к тридцати…» — подумала Канамори, разглядывая салон, словно прицениваясь, — «Но, пожалуй, можно и потренироваться.»       Водитель закрыл за ней дверь почти бесшумно, быстро обошёл машину и устроился за рулём.       — Куда изволите следовать, Канамори-сама? — спросил он, глядя в зеркало заднего вида. Его глаза, скрытые за тёмными очками, не выражали ничего: ни любопытства, ни осуждения. Канамори откинулась на сиденье, чувствуя, как мягкая кожа принимает форму её тела.       — Домой.       Дополнительных объяснений не понадобилось.