Генри Эмили

Теплый весенний вечер  Солнечные лучи пробиваются сквозь запылённое окно, освещая сырой, обмякший подвал, растекаясь по его мрачным углам.  Они скользят по грубо сколоченному столу, усыпанному устаревшими газетами, цепляются за никому уже ненужный, разукрашенный металл, задерживаются на разбитых на полу очковых линзах, и застывает на ярко-алой крови, впитавшейся в воротник юноши.  Тишина тянется, словно предвещая нечто ужасное, её усмиряют глубокие вздохи, вовлеченный шепот и скрип стула.  — Генри… Сукин сын…» — прошипел Уильям через зубы, трясь пахом об его торс, томно всхлипывая. Сидя на связанных ногах сверху, тело которых приковано к стулу, он владел тем что осталось у Генри после смерти, но Уильяма это ни чуточку не смущало, этого он желал долгие года, притворяясь хорошим другом после расставания. Облизывая, и после целуя губы он прижимается всем торсом к Генри, активнее двигаясь толчками поясницей вперед. Он врывается в сухой поцелуй, целуя немой рот, продолжает проходиться по губам и подбородку его любимого Генри — Мой единственный, любимый… Генри… — вздыхает приглушенно он.  Проводя большим пальцем по челюсти рыжего, Уильям придерживая тяжелый затылок, бережно чуть наклоняет к себе — облизать глазные яблоки, которые уже не дадут негативного отклика на подобные действия, как когда то.  По телу за возбуждением, следом проходятся мурашки — Уильям чувствует мокрую ткань на своих ключицах — холодно.  Опуская руки ниже, к пуговицам напротив, он грубо оттягивает их на себя и начинает поочередно отстегивать, открывая вид на обильно залитый кровью торс. Чувствуя полную покорность со стороны, он проходится ладонями рельефу, заводя за талию и притягивая к себе, обращая внимание на больно пульсирующий орган между ног, что так хотел вырваться наружу.  Уильям дает свободу отстегивая брюки, после чего с облегчением выдыхает, замечая прозрачную жидкость.  — Довольно долго ты держал меня на расстоянии, не так ли? — с насмешкой отвечает на это, после чего заливается смехом.  Он начинает чувствовать плотью как его семя размазывается по торсу, из за чего пачкается кровью. Легкими движениями пальцев он проводит от головки к основанию, как будто играясь кровью что вот вот начнет засыхать тонким слоем. Под рубашкой чужая кожа была слегка теплой, мягкой, податливой. Он провёл ногтями по груди — белёсый след остался, заметный, и невероятно красив, на фоне алой крови что обтекало этот рисунок. Уильяма заинтересовал данный феномен, что как ни царапая труп — на нем не выступит реакция крася кожу в красный, как у обычного человека. Хоть он и имел прямое отношение к смертям детей, но подобное он мог заметить только на теле любимого. Поднимая взгляд обратно, на шею, он проходится поцелуями по свежей ране - глубокая вдоль горла, как будто пытались отрубить голову живьем. Проводя языком по уголкам и потом глубже, смакуя железный привкус, он оттягивает большим пальцем кожу в сторону, прикусывая уголки раны. Это кровь любимого, навсегда покойного Генри.  — Мне так нравится, когда ты молчишь, старый друг — он берется за локоть напротив и кладет себе на член, ощущая, как хилая ладонь недолго держась начинает соскальзывать и падать вниз. Хватая его обратно, он сжимает пальцы другого, чуть отклонившись назад, демонстрируясь вперед, и водит немыми пальцами по головке пульсирующего ствола, опуская дальше к основанию. Уильям легко улыбается, гордясь тем что он чувствует подобное впервые.  Это отличалось от его живых рук. — Вспоминаются времена когда я мог получить это каждый божий день, по щелчку пальцев. Мне не приходилось принимать меры, да, Генри?  Ответом стала глубокая тишина, которая заполнила помещение сразу же после имени парня, который уже никак не ответит.  Громкий, резкий звук разорвал тишину — пустая жестяная банка с глухим грохотом упала со стола. Металлический звон прокатился по комнате, оставив за собой затяжное эхо, будто змея, свернувшаяся в воздухе. Уильям дёрнулся. Челюсть напряглась, пальцы чуть сжались, будто он сдерживал желание вскочить. Его глаза на мгновение зацепились за банку, прокатившуюся по полу. Она остановилась у стены, бессмысленная, лёгкая, гулкая — но именно в этом простом предмете что-то в нём сорвалось. Он смотрел на неё с раздражением, почти с отвращением — грубое напоминание о чём-то, что давно вытеснил. Что-то в этом звуке кольнуло его глубже, чем он хотел признать: как будто в металлическом звонком падении была насмешка — нелепая, случайная Словно мир попытался пошутить над ним Он резко перевёл взгляд обратно на юношу, но раздражение застыло в нём на полпути. Его встретил взгляд — холодный, пустой, с пугающе стеклянными глазами, которые в безмолвии таращились на него в ответ.  Как будто из того родного, что он видел буквально минуту назад, осталось ничего.  Он опрокидывает стул с бездыханным телом на пол, отходя нелепыми шагами назад.  Потемнение в глазах и учащенное сердцебиение, что вот вот разбивает грудную клетку, сбивает с ног. Воздух в комнате стал густым, будто насыщенным пылью, и каждый вдох превращался в судорожный, рваный глоток, не приносящий облегчения.  Он попытался взглянуть на свои руки — но вместо привычных очертаний видел лишь дрожащие, размазанные пятна, беспорядочно двигающиеся перед глазами, а потом -Уильям, ты тут?  Лёгкие одним глубоким глотком наполнились воздухом. В груди отпустило — с каждой новой порцией прохладного дыхания возвращалось ощущение контроля. Где-то глубоко внутри что то дрогнуло — Ты чего застыл? — прозвучал знакомый смешок. Его мягкий тон разрядил напряжение, вонзившееся в воздух. — Неужели волнуешься выйти на сцену? А говорил же, как тебе важен наш проект… И что ты принимаешь самую главную роль в нем. Перед глазами замелькали рыжие пряди — солнечные, неуловимые. Взгляд пытался сфокусироваться, собрать их в единое целое, в лицо, которое ускользало, будто вода в ладонях.  Сцена. Школа. Шум за занавесом. Это фестиваль, школа талантов. — Да ни за что! — Уильям вскинул голову и резко вскочил. — Не боюсь я. Мы покажем, на что способна настоящая техника. А их номера — так, для разогрева. Он уже пульсировал адреналином, подскочил к коробке, наугад схватил пульт. В его глазах была искра — не просто радость, не просто азарт, а что-то большее. Страсть. Амбиция. Мания. — Думаешь, он заработает от школьной аппаратуры? — спокойно спросил Генри, склонив голову. — Думаю, он удивит. — Уильям ответил, не отрывая взгляда от механического лица в коробке. Где-то за сценой звучал голос ведущего, объявлявший очередной номер. Металлический череп без нижней панели смотрел вверх пустыми глазницами, будто уже знал, что ему предстоит ожить — пусть и на пару минут. Уильям наклонился, начал быстро, но аккуратно проверять контакты, протянулся к пульту, замкнул две линии, и слабое мерцание пробежало по груди робота — как будто сердце дало первую пробу ритма. Генри увидев новый наплыв мотивации друга, чуть усмехнулся: — Если он сейчас взорвёт усилитель — ты объясняешься с директором. — Если он сейчас взорвёт усилитель — значит, мы сделали всё правильно, — ухмыльнулся Уильям, потирая ладони. — Это не спектакль, — тихо добавил Генри, уже с долей серьёзности. — Это начнёт что-то. Я это чувствую. — Я это знал с самого начала. - отрезал уверенно в ответ  В зале хлопали — предыдущий номер заканчивался. Ведущий снова вышел на сцену, и Уильям взял в руки пульт. Пальцы были чуть вспотевшими, но не дрожали.  — Поехали, — прошептал Уильям, и в его голосе не было ни сомнения, ни страха. Только предвкушение. Они выкатывают ящик на сцену. Свет в зале гаснет. На секунду в зале повисает полная тишина. Генри включает питание. Тихое жужжание. Уильям нажимает первую кнопку на пульте. И вдруг — резкий щелчок, как вздох, короткая вспышка света внутри груди металлической оболочки. А потом — движение. Неловкое, резкое, судорожное, будто оживающий организм ищет баланс. Голова поднимается рывком. Пустые глазницы вспыхивают холодным светом. Шарниры скрипят, но двигаются, и сам факт этого движения — пугает. Из динамика звучит глухой, искажённый голос. Это было приветствие — искажённое, но понятное: — Привет… друзья… Публика зашумела. Сначала — шок, потом восторг. Это было странно. Неожиданно. Почти страшно. Робот тянет руку вперёд, как будто зовёт. И в этот момент он делает мелкую, но со стороны Генри очень заметную деталь - которую они с Уильямом не программировали. Робот отреагировал на резкую вспышку с фотоаппарата со сцены, повернув голову резко вбок. Генри это повергло в шок, направив свой взгляд на  Уильяма он понял, что все пошло по плану, но не по его Уильям засиял в лице. В его взгляде — победа. Он наблюдает за каждым движением машины, словно дирижёр за оркестром. — Он движется слишком реалистично, — произносит Генри — Вот и хорошо, — отвечает Уильям, даже не оборачиваясь. — Это только начало. В этот день зарождается первая трещина между ним и Генри. — Что это было тогда, на сцене?.. — прошептал Генри, стоя в полумраке. Его руки были в карманах, плечи напряжены. Находясь уже в их общей рабочей мастерской отца Уильяма, он перебирается с ног на ногу, понимая что уже начинает чувствовать себя чужим в их же проекте Уильям сразу понял про что друг, ведь он знал что тот не пальцем деланный, и участвовал в проектировке их проект от начало до конца. Он знал что тот заметит — Защита от резкой вспышки для глаз, которые итак не предназначены для работы, самая глупая твоя задумка — Это не запрограммировано — резко отрезал Уильям — Я не этого добивался, Генри, я не глупый. — Уильям замолчал. Его глаза скользили по металлической пластине, не поднимаясь к другу. — Мне кажется он получил сознание  — Что? — резко попятился Генри, кидая взгляд на робота, а потом на спокойного Афтона. — Но… каким образом? Это, невозможно… На лице Уильяма — ни следа сомнения. Только странная сосредоточенность. Пальцы чуть подрагивали, будто в них всё ещё оставалась вибрация от пульта, но сам он был спокоен. Чересчур спокоен. — Я не знаю, как, — наконец произнёс Уильям. Медленно. Чётко. — Но в какой-то момент… что-то вошло внутрь. И я думаю, что раз это могло дать жизнь груду металлу, значит, это может продлить человеческую жизнь, на дни, на месяца, года, навека — Это… это бред. — Генри качнул головой, будто хотел стряхнуть услышанное. — Может, это наэлектризованный отклик? Или ошибка в коде? Или статический разряд? — Нет. — Уильям прижал ладонь к металлической грудной пластине. — Там что-то осталось. Не энергия. Не сбой. Остаток. Генри сжал губы. Его дыхание участилось. — Ты… ты хочешь сказать, что в нём кто-то… есть? — Не «кто-то», — Уильям улыбнулся уголком рта, почти не глядя на друга. — А «что-то». Не весь человек. Не целая личность. Только остаток. Обломок. Отголосок сознания. Ремнант… — подчеркнул остро Уильям, замолчав. Генри отшагнул назад. Он не думал что опять услышит это название из статьи размышления немецкого ученого: про жизнь после смерти, про страх, ненависть, агонию, которая не отпускает душу человека просто так. То как заточить эти эмоции в душе, чтобы она не ушла из этого мира — Уильям, я не думаю что ты мог настолько далеко зайти. Прошу, не пугай меня, скажи что это шутка.  — в ответ друг начинает вовсю смеяться, жестикулируя руками. — Не хотел тебе этого говорить, просто забежала крыса внутрь правой руки и там же и померла, хаха, решил чучуть посмотреть, что выйдет.  — Это ведь конечная точка твоего эксперимента?  Уильям молчит, прикованный взглядом к роботу. Генри заметил его серьёзность, из за чего накатывала паника — Уильям, мы начали заниматься этим только потому, чтобы сделать детей  счастливыми. Чтобы каждый ребенок, кто мог почувствовать одиночество, мог побыть хоть и на миг, целостным в обществе благодаря нашим изобретениям. Я не знаю на что ты намекаешь, но играть с жизнью это довольно плохая идея, и это не в нашей компетенции. Мы стремимся до живых роботов, но не настолько.. — Да, да, да, понял я — Уильям шутливо меняется в голосе, и поворачивается к другу улыбаясь — я и не планировал ничего более, просто вынесем это как интересный опыт, а эту груду металла на мусорку, у нас есть более интересные проекты. Этот был просто так, для школьного выступления, ведь к их оборудованию не подключишь более серьезную машину, не так ли? — Генри опустил взгляд, рассматривая их творение — Мы получили новый опыт на нем, проходя все тонкости совместимости точки А и точки Б, но мы должны двигаться дальше? Верно? - Генри не реагирует, смотря на активную жестикуляцию друга напротив. Он перебирает бумаги за бумагами, находя их архивные эскизы которые были отложены на потом — Нам пора уже закончить нашего первого Фредди, робот, который сможет самостоятельно стоять — он показывает мило нарисованный рисунок, что Генри рисовал еще год назад. Расслабившись, слегка улыбаясь, он согласился  — Верно  Заметив легкую тоску своего друга, Уильям подкрадывается к нему с усмешкой, кладя ладони на талию, сминая школьную рубашку.  — Я тебе уже пообещал? Ни-ко-гда не притронусь к тому бреду — он медленно приближается к шее, ставя влажные поцелуи. Под конец, решил добавить для убедительности — Обещаю… Генри улыбнувшись, положил ладонь ему на щеку, медленно притягивая голову на себя к мягкому поцелую. Но как только их губы соприкоснулись, Уильям повалил того на пол Развязав веревку, он уложил парня вдоль пола, держа равновесие между колен его бедра. Не медля, он начал стягивать его брюки, схватившись за орган и резко нависая ж над ним.  Сделав глубокий вдох, он приставляет член к анусу, и решает посмотреть на лицо его любимого Генри. Тот одаривает его неловкой, но теплой улыбкой в ответ, давая понимание, что он принимает и ждет его. Мелкая слеза, скатывающаяся по уголкам глаз Генри как всегда подтверждает, что Уильям любим и принят таким, каким он есть. В ответ он усмехается, понимая что все под его контролем, начинает медленно двигаться вниз, чувствуя как с огромной болью раздвигаются его стенки об слабый орган, что он так давно ждал.   Уильям чувствовал, как воздух между ними будто стал плотнее. Сжимая зубы, раздраженно он давил ладонями в холодный пол, насаживаясь до конца в тело. Он опустился на колени, осторожно усаживаясь на бёдра Генри. В подвале было тихо — только его тяжелое дыхание. Он наклонился, провёл пальцами по щеке Генри, будто проверяя: здесь ли он. Тот посмотрел вверх — глаза тёплые, немного покрасневшие, как от волнения, но с той самой узнаваемой, доверчивой полуулыбкой, которая всегда выбивала Уильяма из привычного ритма. Генри был очень мил и добр для него, особенно в интимные моменты, создавая впечатление безобидного щенка.  Уильям хочет ему врезать Громко вздыхая, через оскал, он гладит ладонью по рыжим волосам, пальцами разбивая золотые пряди что отражают лучи солнца. В этот момент он казался ему драгоценным алмазом, открытым, доверенным, которое он так боялся упустить. Ему нравилась эта уязвимость, что скрывалась в тонкой шее, в острых ключицах, в выпирающих рёбрах, которых он касался подушечками пальцев, будто изучал заново. Генри не был хрупким — он был по своему настоящим, не таким, как другие дамы сердца. Они рядом не стояли с тем, чем представлял себя Генри: мягкость и твердость, находчивость и глупость, дрожь и напряжение, которое вызывал один только Генри в груди Уильяма, и это очень возбуждало. Его покорность и молчаливое ожидание последующих действий, томное дыхание и тихое повторение слова, как молитву, «скорее…», упираясь мертвой хваткой за бедра. Находясь под ним он бегал глазами по его телу, как будто ища спасение его резкому приливу возбуждения, резко вздымая и опуская грудь. Раздраженно улыбаясь, он рефлекторно прогибается в пояснице, царапая ногтями бедра что так твердо сели на него, которые издеваясь, перестав больше двигаться. Уильяма возбуждало выводить на эмоции, и видеть как Генри ничего не сможет сделать, пока он сам не пожелает этого.  Уильям смотрел вниз — на эту смесь отчаяния и желания, которую Генри больше не пытался прятать. Он видел, как тот срывается с дыханием, как губы дрожат, как будто в них застряли слова, которые так и не посмели вырваться. Но ему не нужно было, чтобы он говорил. Всё было видно — в резком вздохе, помутненном взгляде, в том, как ногти царапали кожу на его бёдрах. Его руки покоились на талии Генри, крепко, твёрдо. Как напоминание — власть здесь у меня. И Генри знал это. Он дрожал не от страха, а от мучительного нетерпения, от этой напряжённой паузы, которую Уильям растягивал со своей привычной жестокостью. — Пожалуйста… — тихо сорвалось с губ Генри, запрокинув голову назад. И в этой мольбе не было унижения — только большая любовь.  — Пожалуйста, Уильям, прошу, не издевайся  Он заметил: сейчас Генри был красив как никогда Уильям склонился ближе, горячее дыхание коснулось его щеки. — Терпение, — прошептал он, притягивая подбородок к себе, смотря в глаза парню с легкой улыбкой. — Ты же знаешь, мне нравится наблюдать. Он провёл ладонью по животу, ниже, чувствуя, как всё внутри Генри сжалось от ожидания. Он задержался там, где напряжение стало почти болезненным, но снова не дал то, чего тот ждал. Вместо этого — мягкий, едва уловимый поцелуй под челюстью. И ещё один — в нижнюю губу, болезненно кусая и оттягивая зубами. Генри закрыл глаза, будто не мог выдержать этой пытки. Уильям улыбнулся. Его улыбка была тёмной, сдержанной — как у охотника, который знает, что добыча уже никуда не денется. Он чувствовал власть. Но уже не  холодную — а ту, которую ему подарили добровольно. Облокачиваясь сзади рукой об ногу парня, он медленно, нарочито лениво пошёл в движение тазом вперед, и тело под ним отреагировало мгновенно: дернулось, выгнулось, сдавленно застонало. Генри больше не мог сдерживаться в голосе, и это было невероятно красиво. Как он пытается найти воздух ртом, громко вдыхая, на выдохе всхлипывая.  Медленно проходясь вперед, он начал возращаться сдавленно назад, наблюдая как притупляет свой взгляд нижний и отворачивает голову. Уильяму это не понравилось, и он схватил за челюсть, наводя взгляд на себя, после чего резко насел на член парня, наблюдая как он притупленно стонет смотря вниз. Уильям добавил скорости. В каждом движении чувствовалась решимость: не просто быть рядом, а слиться, проникнуть глубже, завладеть этим телом. Он больше не сдерживался: движения становились быстрее, голодными, жадными, будто за одно мгновение хотел прожить всё, что так долго оставалось между строк. Генри хмурится, сжимая в ладонях его бедра, переходя с тихих стонов на громкие, при более сильных толчках. Он пытается словить взгляд Уильяма, протягивая руки вверх прося, чтобы тот его поцеловал. Только Уильям знал что этот жест значил.  Но тут в голове что то щелкнуло. Он остановился, пробивая насквозь парня холодным взглядом, понимая что Генри давно уже не тот, кого он сейчас видит.  — Почему ты… — голос нервно дрожал, будто в нём что-то сломалось. Он смотрел вниз в лицо, которое знал лучше своего. Те же ресницы, те же черты — только закрытые глаза, и ни одного ответа. — Зачем ты это сделал, Генри? — прошептал он, срываясь на хрип. — Зачем ты… ушёл? От меня? Пальцы дрожали. Давление усилилось. — Ты же говорил, что нужен я. Что я — твой дом. Что мы с тобой навсегда. Или это всё было… игра? Напряжение нарастает  С яростью он давит ладонями на шею, намереваясь задушить.  — Черт тебя подрал — Уильям приковывает мертвой хваткой к шее нижнего, давя всем телом, собираясь сломать шею  — Конченный Генри, решил дочь себе завести вместе с той ебанной женой на пару? Ты забыл про меня? А, Генри? Отвечай  Молчание. Ни одного ответа. Ни взгляда, ни жеста. Только его собственные всхлипы и пульс в его руках — ускользающий, слабый. — Посмотри на меня — вскрикнул Уильям, царапая кожу на шее. — Посмотри, хоть раз… Чёрт побери, ответь! Но Генри не отвечал. Он больше не сопротивлялся. Он больше не дышал. — Скажи, почему ты решил остаться коллегами, — голос Уильяма срывался, то шёпотом, то хрипом. Он с трудом удерживал контроль, и в его глазах плясали осколки ярости, разочарования и… тоски. — Ты только мой. — Он говорил это больше себе, чем Генри. — И никакой семьи ты другой иметь не можешь. Он закрыл глаза, резко вдохнул, и в этом вдохе — запах чая и табачного дыма. На столе стояли тяжёлые, чуть сколотые кружки. В них плавал свет. Сквозь тонкие шторы пробивался закат, окрашивая пыль в воздухе в золото. Было тихо. Только редкий щелчок — пластинка в магнитофоне, чей трек закончился. Смесь запахов бытовых и живых. Чуть прогретый пластик старого чайника, дерево кухонных стульев. И тёплая пыль. Всё это не было чем-то особенным, но казалось правильным. Родным. Это день всегда оставалось в голове как то, где было спокойно. Где никто не торопился. Где не нужно было бороться. Где рядом кто-то пил чай молча, не задавая вопросов.  — Мы выпускники — проронил тепло Генри, — уже официально Уильям сидел, полуобернувшись к окну, с сигаретой, которую не докурил, и взглядом, застывшим где-то вдалеке, там, где пыль и солнечные лучи танцевали в воздухе. Его голос был не громким, задумчивым — Мы уже в двух шагах от нашей мечты — он чувствовал торжество этого события — казалось будто этот путь будет длиться вечность. — Помнишь, как ты сказал, что хочешь, чтобы у детей было место, где они могут прятаться от одиночества? — Уильям заговорил медленно, будто разжёвывая воспоминание. — Не цирк. Не театр. А что-то… живое. Своё. Генри снова кивнул. Его плечи были чуть напряжены, но голос всё такой же мягкий: — Потому что я знаю, каково это — искать, куда деться. Где будет тихо. Где не страшно. И если мы можем построить такое место — то, может, и сами туда вернёмся. Уильям посмотрел на него с замиранием. Как будто впервые услышал. Или впервые понял. — Тогда давай сделаем его. По-настоящему. Не просто с роботами, а чтобы дышало. — Дышать оно будет, если мы не забудем, зачем это всё, — Генри взглянул на него, коротко. — Не про технологии. Про людей. В закате отражался их силуэт — два юных, вымотанных, но вдохновлённых мальчишки, уставших от учёбы, от чужих планов, от неопределённости. Теперь всё было в их руках. Тишина снова наступила. Спокойная. Не та, от которой тревожно, а та, в которой можно остаться. И где-то в глубине души Уильям тогда подумал: вот оно. Тот самый вечер. Тот самый дом. Та самая жизнь, к которой он стремился. Он хотел удержать это чувство. Навсегда Холодный пол, тускло мигающий фонарь на потолке и тёплый оттенок стены, подсвеченный утренними лучами солнца. Где-то вдали, за окном, синицы тихо выводили свою мелодию, как будто предвещая теплый и мирный день, как из воспоминаний. — Уже утро?.. — Уильям медленно протёр глаза. Мир был будто в дымке, но тело постепенно вспоминало, где оно, и что было до этого. И в следующий момент — внутренний толчок. Сердце сжалось, грудь обожгло холодной вспышкой: он вспомнил на чем закончился день, и улыбнулся. В этот момент Генри после пробуждения принесет завтрак, обнимет, тихо пробормочет что-нибудь о любви. Он бы его успокоил, прижал к себе, пожалел, даже несмотря на то что его пытались убить, но в конце концов бы все равно простил. Но повернув голову на парня он понял, что натворил