обреченная капитуляция

чаран сидит на его постели. окаменело, можно было даже подумать — испуганно и слишком зажато, но в этом скрывалось совсем иное. эта привычная, до одури въевшаяся собранность, которая должна была сдерживать все лишнее, теперь предательски подрагивала от каждого движения принца. он все еще в одежде, в своей воздушной броне — чуть ли не единственное, что помогало ему хоть немного оставаться в здравом уме. золотые пуговицы, плетенный аскельбант, металлические эмблемы и строгий фасон темного мундира из дорогого сукна — на всем этом чаран пытался пристально заострить внимание, чтобы напомнить себе о том, кем он является и где находится. кханин двигался к нему неторопливо, будто считал собственные шаги, будто каждый из них должен быть услышан чужой кожей и телом. он мягко и отрывисто переступал с ноги на ногу, пока не оказался к чарану совсем близко. кханин опустился на колени перед ним — плавно, даже по-королевски, только не как большинство лиц во дворе с их врожденной кичливостью, а будто в знак глубочайшего, почти невысказанного вслух уважения. он не кланялся, положив руку на сердце, не становился смиренно на одно колено, однако в его тишине можно было увидеть гораздо больше, чем могли бы дать любые реверансы напоказ. кханин сложил руки, положив их на колени чарана, и медленно склонил голову на бок. он не улыбался, но его губы еле заметно дрогнули — его взгляд сам по себе становился все мягче и нежнее, потому что по-другому рядом с чараном он не может. принц смотрит на него так, как никто и никогда не смотрел в его жизни. за все время службы ему было адресовано множество самых разных взглядов. были и хитрые, украдкой кинутые от придворных дам, и чуть ли не в лоб нагло таращащиеся, похотливые. кто-то считал его сдержанность напущенной надменностью, кто-то — изысканной формой покорности, но ни один из этих взглядов не задерживался дольше, чем на блеске пуговиц и четкости шагов. кханин смотрел иначе. хоть он видел далеко не все его галантные поклоны, ему было достаточно, чтобы ощутить всю силу и уважение, которое он в них вкладывал. он видел и чарана, выполняющего свой долг как телохранителя, и его роскошную форму, и как тот искусно владеет всяким оружием. но вместе с этим кханин смог увидеть то, чего не могли и не хотели видеть другие. он разглядел в его сдержанности тепло — хрупкое, редкое, которое было слишком ценным, чтобы бездумно и в открытую разбрасываться им. кханин всегда замечает, как тот еле заметно прикусывает губу, когда не может ответить, представляет, как чаран улыбается, смеется, думает, как именно бы это выглядело на его вечно сдержанном лице и от чего бы это могло произойти. кханин видел, как он мертвенно замирает при виде раскатов грозы, и как с казалось бы не присущим ему страхом смотрит куда-то вверх, в темное безграничное небо. кханин смотрел на чарана снизу вверх — теплым, медленным, завороженным взглядом, будто перед ним сейчас самое ценное, что только могло быть в этом мире. не сказав ни слова — он только медленно подался вперед, почти лениво, с каким-то естественным бесстыдством и со свойственной ему изящностью переместился… прямиком к нему на колени. чаран резко вздрогнул — не в силах пошевелиться, он не знал, куда деться глазами. — ваше высочество… — смотря куда-то в сторону, его голос сорвался, почти как мольба, а от осознания всей абсурдности ситуации его еще больше разжигает внутри — что сейчас он, королевский охранник, вжимается телом и пальцами в постель принца, пытаясь сдерживаться, пока тот уже совершенно без стеснения откровенно дразнит его, при этом сидя сверху. кханин медленно, даже со слегка пугающей невинностью приставил палец к его губам. — чшш… — прошептал он. — я ведь ничего такого не делаю. мы же просто сидим, правда? и начал двигаться. медленно, соблазняюще и откровенно дразняще, скользнув по нему, он слегка качнул бедрами, скользя и поддаваясь вперед, потом назад — и снова вперед. повторил это движение еще раз. и еще. будто проверяя пределы чарана, он был все ближе к тому самому, за которым начиналось уже не только заигрывание, а самый настоящий жест. каждое движение было наполнено дерзостью и в то же время такой тонкой заботой, что чаран чувствовал, как его тело откликается без всякого стыда, потому что движения были слишком убедительными, слишком интимными и слишком в стиле кханина — игриво, вызывающе, предназначавшиеся только лишь чарану. и от одного этого факта у него распирало дыхание. такого кханина, с его же ценного позволения, доводится видеть одному чарану и больше никому. — кханин… не здесь, — хрипло, почти умоляюще. принц не ответил. только замер на секунду — и в этой тишине чаран успел услышать, как бешено колотится его собственное сердце. и тогда кханин позволил себе больше. он повел бедрами вверх — сопровождая это тихим, влажным вздохом, а потом вниз — с легким, протяжным постаныванием. он двигался, как будто ехал верхом, и делал это с наглой, дерзкой грацией, что для чарана это было сравнимо с пыткой, которая предательски укатывалась куда-то вниз. он резко выдохнул и, откинув голову, крепко зажмурил глаза, не в силах больше на это смотреть. на эти бесстыдные глаза, которые неотрывно поражали своим привычным плутоватым взглядом в самое сердце. и на то, как эти же самые глаза закатывались вверх — то ли имитируя то самое удовольствие, то ли уже действительно ощущая его от своей же наглой провокации. но даже если не смотреть — звуки все равно оставались. шорохи его одежды, его голос, срывающийся с губ то стонами, то его именем. он произносил его имя, вплетал его в дыхание, будто хотел этим звуком растопить последние остатки сдержанности. чаран изо всех сил отчаянно пытался сдерживать все те чувства, которые прямо сейчас уже бешено били ключом и требовали выхода наружу. но чем более нагло и уверенно кханин двигался, чем более неотрывисто он водил руками по его спине, поддевая пальцами ткань хлопковой рубашки, тем больше по нему разливалось электризующее тепло, которое начиналось в груди и уходило куда-то вниз живота. и тогда он — впервые — вцепился в бедра кханина сам, резко, жадно, будто моля: «еще». ни одного единого слова. только чистая, необузданная реакция, которая заставила его невольно сжаться под кханином, крепче прижаться к простыням и, сам не замечая, выгнуться вверх — навстречу. — пожалуйста, — хрипло, со срывом вырывается у него впервые за долгое время молчания. это был не его голос. не голос служившего честью и достоинством телохранителя, не доверенного лица короля. это был голос мужчины, которого довели до потери гордости. не успев осознать, когда и каким образом у него слетело это позорное слово, он вдруг повторил — глухо, с надрывом, будто каждый звук обдирал ему горло изнутри. в этот раз громче, выдыхая всего себя. — кханин, прошу тебя… прижавшись к его груди, он опустил голову на плечо принца, намереваясь спрятать все бесстыдство и обнаженность, которые читались у него на лице. совершенно не давая себе отчета, чаран стал бессвязно и цепляюще блуждать руками по спине кханина, будто бы пытаясь за что-то ухватиться, словить хоть какое-то спасение. но он и сам понимал, что его спасение прямо перед ним, и если он хочет спастись, то ему придется сдаться прямо в руки. честно признаться, чаран уже давно, если не с самого начала, был готов отдать себя без остатка. — умоляю, сделай это… я больше так не могу. с каждой срывающейся с губ просьбой его голос становился все более несвязным, хриплым, а слова все менее походили на речь — скорее на отчаянные звуки глотания воздуха.