c'est chimique, je ne pense qu'à toi

      Жан не дуется.       Вообще ни разу.       А если Нат — или какой-нибудь левый смельчак — и скажет так, то он будет всё отрицать.       Да и причина крайне глупа. Скажи ему кто-нибудь несколько месяцев назад, что Жан будет дуться — но он не дуется. и точка! — из-за подобной мелочи, он бы холодно рассмеялся этому человеку в лицо.       Но сейчас… Ага. Сейчас выходной, позднее утро. Густой запах кофе наполняет кухонный островок. Вокруг тихо: Мэтт ещё спит, а Нат… Если прислушаться, чего Жан принципиально не делает, можно уловить звук льющейся воды. Хитрый лис принимает душ.       Жан сверлит сердитым взглядом работающую кофеварку. Вздыхает. И вновь задумывается.       Факты таковы, что Нат, ну… не разбудил его вовремя. Жан хотел проснуться пораньше, сходить с этим милым маленьким дьяволом Натом на пробежку: то есть, провести вместе хоть немного времени без того, чтобы кто-то маячил на фоне. А потом они бы пошли на внеочередную тренировку с Кевином. И мелким вратарём, если он соизволит обратить внимание на поле.       Но вот что он имеет сейчас: сходивший на пробежку и тренировку Нат, довольный Кевин и Эндрю, от взгляда на которого у Жана испортилось настроение ещё больше, когда они втроём ввалились в их комнату. Ната привели, ага. Спасибо большое.       Может, он и надумывает, но его взгляд в тот момент показался ему довольным.       «Что, — хотел он спросить тогда, увидев его вскинутую бровь и превосходство во взгляде, — поговорил спокойно с Натом и теперь гордишься этим?»       Жану хочется сплюнуть и выругаться.       Последнее он делает с удовольствием, видя вышедшего из душа Ната. Отворачивается, снова не моргая смотрит на кофеварку. Кофе уже готов, но Жан никуда не спешит, верно? Тем временем Нат, услышав его, морщится на грубые слова, но улыбается — виновато. Жана колет удовлетворением от этого вида. Не потому, что ему нравится видеть его вину, а потому, что Нат, очевидно, понимает его.       Он подходит к нему со спины. Обнимает.       Жан не дёргается, не делает попыток отстраниться. Просто стоит.       Руки Ната на его животе притягивают его к себе, а его лоб утыкается ему куда-то между лопаток.       — Жан, не злись, — просит Нат. — Ты правда выглядел уставшим. Жан, — внушает он ему этим своим мягким-сладким голосом, стопроцентно зная, как на него действует собственное имя. Прознал же как-то, маленький мерзавец! Хотя чему удивляться… — Ты допоздна занимался. Я хотел, чтобы ты отдохнул.       Это глупо. Жан это понимает, Нат это понимает тем более.       Но по-другому не выходит.       Жан вздыхает.       — В Гнезде бы… — Жан тихо-тихо шепчет, едва размыкая губы. Но Нат каким-то образом слышит.       Руки вокруг него напрягаются. Голос Ната, когда он говорит, звучит как металл — так, что сразу понятно: оспаривать слова бесполезно. Мол, пусть Жан только попробует.       — Мы не в Гнезде, mon coeur. Уже нет.       Хватит.       хватитхватитхватит.       Плечи у Жана опускаются, он обмякает в объятиях Ната.       — Я знаю, но…       «Я просто хотел побыть с тобой».       «Я просто не хочу отставать. От тебя, ото всех».       «Я просто хочу показать — доказать, — что я способный!»       «Я просто…»       — Жан, — он чувствует, как Нат прижимается к его спине губами, а потом кусает — прямо так, сквозь футболку. Ему не больно, но он всё равно вздрагивает. Просто так. — Ты можешь позволить себе отдохнуть, когда устал. Можешь спать, пока не проснёшься естественным образом. Можешь позволить себе послать к чёрту тренировки, если чувствуешь себя измотанным. Понимаешь, Жан? И если ты позволишь себе передышку, чтобы набраться сил, ты не станешь менее способным. Понимаешь, mon coeur?       Жан чувствует, как от этих слов его переполняют эмоции. Они скручиваются где-то в груди, распространяясь по всему телу: по каждому сосуду, по каждому нерву, каждой клетке его тела.       Он понимает, что дрожит, когда Нат мягко разворачивает его к себе. Жан не сразу поднимает на него взгляд, а когда делает это, то видит в его глазах — таких голубых-голубых, невозможно голубых, как небо; боже, как только в них не затонуть? Не упасть в них? Не влюбиться?.. — мягкость и твёрдость.       Мягкость — к нему. Твёрдость — в своих словах, в которых он убеждён, кажется, чуть более, чем полностью.       Всё вместе — Нат.       Жан вздыхает, понимая и принимая его заботу.       Он ничего не говорит, хотя сказать хочется многое.       Просто он не знает, как.       Нат берёт его правую руку, сжатую в кулак, в свою. Целует костяшки, разжимает пальцы и целует каждый, смотря прямо ему в глаза.       — Жан, — чудесно мягко звучит его имя; Жан прикрывает глаза. На кончиках пальцев — фантомно печёт после этих поцелуев, горит ярко и живо, приятно горит. — Позволь себе иногда отдыхать, ладно? — Нат просит мягко, и Жан теряется. Порой на него обрушивается осознание того, что о нём заботятся. Прям вот так, взаправду. В подобные моменты он не понимает, чем заслужил это? Что сделал, чтобы голубое-голубое небо было столь щедро? — Кстати, — говорит Нат, и его глаза начинают лукаво блестеть. Жан до него даже и не знал, что может различать подобные книжные штуки, но вот оно, здесь. Прямо перед ним. Лукавое голубое спокойное небо. — Я купил персиков.       Ох…       «После тренировки забегал в магазин?..»       Нат словно отвечает его мыслям:       — Зашёл на обратном пути в магазин.       О, и правда. Сбежал от Дэя и Миниярда в магазин.       «Ну? И чей теперь черёд смотреть с превосходством?»       Так по-детски.       Фу.       — Задобрить решил? — это его первые — полноценные — слова за это утро, и голос звучит хрипло и низко. Нат ухмыляется.       — Ага, — тянет он. Тянется куда-то за него, прижимая его к стойке своим телом. Жан ему это позволяет. Это… приятно. Неожиданно. Он облизывает губы, желая сжать Ната в объятиях. А тот, словно фокусник какой, показывает руку, в которой персик. Жан озадаченно хмурится. Он, конечно, сознательно игнорировал Ната, когда тот зашёл в общежитие, но думает, что уж персики-то он бы не проворонил.       Оказывается, проворонил. Да ещё как! Когда он оборачивается, то видит их целую миску. Они ещё влажные.       — Ты и помыть их успел. — Не спрашивает — утверждает.       — Ну, если бы ты, mon coeur, обращал на меня внимание, то заметил бы…       Нат даже не делает вида, что обижен на его игнор, или что-то в этом роде. Нет. Он просто смотрит на него с понимающей улыбкой.       Нат одной рукой упирается в стойку, а другую держит перед ним. Жан закатывает глаза и делает то, что хочется.       Ему же можно. Правда? Нат же именно это подразумевал?..       Он кладёт руки на его щёки — веснушки, веснушки, веснушки! — и сжимает их. Тискает и растягивает, наблюдая, как его глаза расширяются в шоке, а потом загораются смехом.       — Ты — самый презреннейший из всех в этой мусорной команде! Я не понимаю, каким образом вообще терплю тебя рядом с собой!       Нат смеётся открыто — громко и счастливо, — стоит ему только перестать тискать его щёки. Он смещает руки ему на плечи и смотрит в его смеющееся лицо. Щёки у него красные-красные. Внезапно он открывает рот и поёт:       — C'est bon l'amour qui tourne la tête, C'est bon l'amour qui saoûle.       Звучит так, будто он мурлычет ему эти слова.       Звучит как признание.       Звучит максимально близко к тем словам, которые обычно говорят друг другу парочки.       Огосподибожемой!..       Жан снаружи — само спокойствие (ладно, ладно, он себе льстит! Он — сплошное смущение!). А вот Жан внутри — маленький визжащий от радости мальчик.       — Я тебя когда-нибудь… — сдавленно говорит он, не имея сил даже поднять рук, чтобы прикрыть покрасневшее лицо.       — Что? Убьёшь? Поцелуешь? Ах! — Нат кладёт ему руку, свободную от персика, на плечо и медленно ведёт по ней вниз, обхватывает запястье, спускается к ладони и подносит его руку ближе к себе. Прижимается — снова, ах! — своими губами к его кисти. — От тебя я приму всё, mon coeur!       Жан не выдерживает.       Как ж тут удержаться-то?! Как не заткнуть этот опасный рот — своим?..       Он резко подаётся вперёд и целует его.       Руки Ната обвиваются вокруг него, сминают ткань футболки на спине, в какой-то момент зарываются в его волосы, пока его язык сталкивается с его языком.       Отдалённо он слышит, как персик шмякается на пол — Нат выронил. Сердце с ума сходит: выронил, выронил от неожиданности!       «Наверняка, — проносится мысль и тут же забывается, — разбился».       Так влажно, так горячо, так сладко. Почему-то Жану мерещится вкус того самого персика в этом поцелуе, хотя всё, что он на самом деле чувствует, это аромат-вкус зубной пасты. Мятной, жгучей.       Нат довольно стонет в их поцелуй, и Жану хочется… ох, столько всего, на самом деле, но больше всего — съесть Натаниэля.       О, он такой жадный. Он признаёт это.       Нат медленно, как он всегда и делает, ведёт по его рукам вверх, к плечам и шее, скользит пальцами по коже, зарывается ими в его волосы. Сжимает и тянет их. Держится за него; будто Жан настолько глуп или что-то вроде, чтобы отпустить или оттолкнуть! Но вот чего он не замечает абсолютно: то, как его собственные руки оказываются на пояснице Ната, быстро проскользив по его спине, а потом и ниже, сминая его задницу. Он прижимает его к себе, целует жадно. В руках его ведь — весь мир. Нат. Натаниэль.       Он желает никогда, никогда не отпускать его. Просто держать его вот так. Близко.       Всег-да.       — Воу, ребята! — слышит Жан будто откуда-то издалека весёлый и крайне смущённый голос Мэтта, лучшего друга Натаниэля. Интересно, у него есть что-то к высоким людям?.. Почему почти все его друзья — и он — намного выше него? Хм, ладно, не то чтобы с ростом Натаниэля это что-то необычное…       Дьявол! Какие же мысли бредовые в голову лезут! Все мозги поцелуем выбило…       Они не отстраняются друг от друга резко, как это показывают в фильмах. Нет. Нат продолжает зарываться пальцами в его волосы, смотреть на него тёмными глазами и улыбаться. Многообещающе.       — Утречка, Мэтт, — низко говорит Нат, продолжая смотреть на него. Они оба не отводят взгляды. Жан облизывается. — Я купил фруктов. Жан решил отблагодарить. Всё нормально, — мягко смеётся Натаниэль и встаёт на носки, чтобы прижаться к его лбу губами. А потом шепчет, тихо-тихо, только для него: — Доброе утро, mon coeur.       И Жану… Жану уже как-то всё равно, на что он там дулся — хотя это не так! — и на смущённого и что-то бормочущего Мэтта, улизнувшего в ванную. Чтобы, видимо, дать им минутку уединения.       — Доброе утро, Нат, — шепчет и он в ответ и обнимает. — Давай свои персики.       От смеха Ната в груди тепло.       Жан обнимает его и думает, что, пожалуй, иногда просто поспать — и даже что-то проспать — очень даже полезное дело. Особенно с таким утешением от Натаниэля.       Ради него он готов пропустить тренировку Кевина.       Ради него он готов на безумства.