"Уверуйте в меня Николай Всеволодович"

Август 1889 года встречал привычной теплотой. Уже проходили последние дни лета, уступая прохладной осени. В Тверской губернии было как никогда свежо: деревья, листья которые уже немного желтели и опадали. Совсем недавно в город N прибыл Николай Всеволодович Ставрогин со своим спутником — Петром Степановичем Верховенским. Тот приехал по просьбе своего отца — отставного коллежского профессора. Степан Трофимович Верховенский был личностью незаурядной и не вызывал особого интереса у своего сына, но всё же приехал. В один из дней Николай Всеволодович нашёл записку у себя на столе. Она гласила такие слова: «Милый друг мой, прошу вас о встрече в одном из ресторанов близ Сковорешников. Желалось мне — обсудить дальнейшие действия нашего плана. С нетерпением жду вас сегодня вечером.» «Пётр Степанович Верховенский» Одна лишь мысль об этом нигилисте заставляла Ставрогина чувствовать раздражение. Опять, опять! Он снова будет нести свою чушь про революцию или вообще теорию о Боге. Кое Николай считал бредовой — он не веровал в Бога и не веровал в бесов. Ох... Ему нужно было успокоиться — как никак, ведь он согласился, значит, придётся терпеть. Но ничего — когда-нибудь этот бред закончится. Мужчина смял в руках записку, откинув её подальше. Его взгляд пал на бабочек, приколотых к бумаге. В них он находил красоту — хоть и было странным заниматься этим: распинать «насекомых» (как однажды выразился Пётр) как падшего Христа. Но странности в этом Ставрогин не замечал. Каждый час был дорог его времени. Каждый день проходил в смятении, особенно после грехопадения во Петербурге... Но Николай Всеволодович списывал всё это на свою белую горячку, которая уже была ранее.

***

Вечером он пришёл на встречу. Ставрогин был одет по моде XIX века: коричневый фрак, под ним белая рубашка с тёмным жилетом, брюки прямого кроя. На голове — хомбург, скрывавший часть чёрных волос до середины шеи; в руках — чёрная трость с серебряной выгравированной верхушкой. Уже в ресторане его ждал Пётр Степанович Верховенский — тот же был одет в бежевый клетчатый пиджак с рубашкой и жилетом тёмно-телесного цвета и бабочкой той же расцветки. Увидев Николая, тот расплылся в улыбке и проговорил: — Ох, Николай Всеволодович, вы всё же пришли! Думалось, что не придёте. Присаживайтесь,— махнул рукой Верховенский.— Когда Ставрогин сел, он продолжил: — Как вы знаете, по нашему плану вы должны быть на собрании нигилистов. Вижу, вы не собираетесь выполнять это,— заметил Пётр. На это недовольно отозвался Ставрогин, снимая свой хомбург: — Я прекрасно знаю условия нашего договора, но вы тоже не спешите выполнять условий. — Что вы! Что вы!— Революционер по-актёрски изломал брови; явно издевался над офицером.— Как я смею? — Не ерничайте! Мне этот цирк не нужен,— сказал Николай.— Ближе к делу.— Он прикрыл глаза и прижал ладонь ко виску. — Смотрите-с,— протянул Пётр Степанович ему бумажку. — Что это? — Посмотрите и узнаете. Ставрогин взял бумажку и развернул её: там была примечательная таблица о теории о Боге. Брови резко нахмурились к переносице; речь изменилась на резкую манеру: — Что опять о своей теории? Вам не хватает идеи о революции?! Небось у Кириллова позаимствовали мысль... — Нет-нет! Боже! Николай Всеволодович! Как же вы не поймёте? Моя теория — это истина! Это и есть жизнь! — Ваша теория — лишь ночной бред полоумного,— прервал его Ставрогин.— Уже хотел встать и уйти, чтобы перестать слушать бред помешанного, но его ладонь схватили и заставили остаться на месте. Верховенский подскочил как ошпаренный и проговорил: — Нет! Понимаете? Когда земли затрясутся, ангелы заплачут; Русь застонет по язычеству; тогда кто спустится! — Кто?— холодно поинтересовался тот. — Кто-кто! Антихрист! Тот, кого распяли; того, кого считают ничтожеством. Он наш друг!— Пьер казался действительно помешанным; не удивительно — его отец бросил его ещё в отрочестве: кто мог выйти ещё из такого энтузиаста как Пётр? — Да вы больны, Пётр Степанович! Помешались!— сказал Ставрогин.— Он отпихнул нигилиста и поспешил выйти из здания. Не успел Николай пройти пару десятков метров, как его догнал Верховенский: тот подбежал к нему и едва не крича говорил: — Да постойте вы! Я не болен!— Революционер догнал его и схватил за локоть.— Николай Всеволодович! Поймите: без вас моя идея не выйдет. Вы наш предводитель! Я не такой как Кириллов; я не строю человека-бога. Для меня мой идол — это вы! — Говорю же вам: вы не в себе! Перестаньте преследовать меня наконец,— шипя прохрипел офицер.— Когда будите в здравие— приходите; а сейчас вам нужно лечиться!— Не давая ему продолжить речь, Ставрогин ушёл дальше и оставил Петра в замешательстве. Нет уж: лицо дурака ему было бы ни к чему; хоть дуракам легче — но не в этот раз. Злость поднялась к горлу. Верховенский резко развернулся и ушёл в другую сторону без оглядки.

***

Дело шло к ночи; холод подступал всё сильнее с каждой минутой. Пётр Степанович брёл по ночным садам и сам даже не заметил, как вышел во владения Ставрогиных. Когда у нигилиста взбредало такое сумасшествие — он бродил по улицам в безумстве. Дойдя до озера, он сел на полуразгнившее бревно (хотя ему было всё равно). Немецкий костюм был измят; светлые волосы растрёпаны; губы шептали ночной бред: — Моя теория — это не бред... Как я могу быть Кирилловым? Не возомня из себя Бога? Это его теория — бред; полночный бред полоумного! Но никак не моя! Красота есть во всём… Но точно не в нём... Ставрогин лишь пешка здесь... Никто: хоть идол — но придёт Антихрист; он упразднит монархию… Тогда дворяне узнают горе… Почувствуют то же самое… обречённые... Противно было на душе? Возможно… Рука Петра потянулась к карману: там всегда хранил револьвер. На автомате пальцы нашли оружие; он поднял дуло к виску: — Сейчас я узнаю: кто есть человекобог? Кто есть Бог? А кто самозванец?— Руки дрожали предательски… Но всё же Пьер спустил курок... Глухой звук… Осечка… Шанс один на миллион… От злости Верховенский поднялся; грудная клетка тяжело вздымалась. Револьвер полетел в воду. Постояв так минуту, он расхохотался безумно и громко: казалось, что все услышат это даже в Скворешниках. Но сейчас это вовсе никого уже не волновало. Нигилист побежал так быстро — ветки цеплялись за одежду и волосы… оставляя царапины.