змей

            Сколько себя помнит, Чонгук всегда и во всем был лучшим. Талант, обусловленный природой и родовитой семьёй, приумножался за счёт невероятного упорства, которому завидовали все, кто был знаком со знаменитым отпрыском. Корона на голове, надетая по чужой воле, ничуть ее не сжимала: Чонгук, наоборот, был горд тем, что для многих являлся примером для подражания. Практически со всеми он был либо в хороших отношениях, либо в приятельских, ведь им очаровывались как преподаватели, так и остальные студенты. Поэтому он никогда не чувствовал себя одиноким и был и уверен в том, что не познает этого чувства, потому что ни разу в жизни не имел ничего более глубокого, нежели его поверхностные связи с остальными людьми. Чонгук в другом и не нуждался — он был абсолютно самодостаточной единицей, способной в одиночку сотворить то, чего не смогла бы даже команда из нескольких магов. Чон Чонгук был абсолютным засранцем. Но все были настолько им очарованы, что им даже в головы не приходила мысль о том, на что готов пойти молодой маг ради собственной карьеры и поддержания имиджа семьи. А он был готов потоптаться по этим самым головам лишь бы достичь желаемого. Привыкший ни в чем себе не отказывать и жить на широкую ногу, на людях он все же сохранял праведный образ и был то олицетворением спустившегося с небес ангела, то последней надеждой их академии, из которой он должен был выпуститься к концу этого года. К выпускникам всегда было приковано много внимания, но когда ты выходец из потомственной семьи магов, входящих в священный совет, — уйти от чужих глаз и языков было попросту невозможно. Но Чонгук к этому привык и в какой-то степени даже сросся со своим образом одаренного и всеми любимого студента, потому что практически из него не выходил: даже наедине с самим собой. Поэтому поверить в то, что он действительно являлся тем, за кого себя выдавал, было очень легко. Дружить со всеми, помогать отстающим, засиживаться в библиотеке, преуспевать в магических бойнях — он из кожи вон лез, чтобы доказать всем, что он чего-то сто́ит. И он доказал: ровно в тот момент, когда его, все ещё студента, начали приглашать на миссии с магами намного старше и опытнее его самого. Но даже не это делало их на порядок выше него. Их преимущество состояло совсем в другом, чего потомку рода Чон никогда не достичь. Чонгук допоздна засиживается в фамильной библиотеке, вырвавшись домой на несколько выходных. Обычно он предпочитает не возвращаться в семейное гнёздышко — огромное поместье в центре столицы, ничуть не уступающее своими масштабами императорскому дворцу. Но в этот раз дела обстоят совсем иначе: ему просто жизненно необходимо перебрать книги, передающиеся в его семье из поколения в поколение, и узнать, как стать ещё сильнее, нежели он есть сейчас. Долгожданный выпускной уже не за горами, а вместе с ним Чонгуку предстоит взять ответственность не только за самого себя… Остывший чай в чашке мерно пузырится из-за плескающихся в нем, словно в бассейне, водяных, на которых молодой маг, привыкший к их безобразиям, совсем не обращает внимания. Ровно до того момента, как один из водяных не попадает каплями на драгоценный фолиант, тем самым заставляя Чонгука оторвать взгляд от текста и перевести его на вмиг растекшееся в лужу существо. Маг раздражённо фыркает и одним движением руки стряхивает его на пол, брезгливо поморщившись. Он не терпит водяных, но те иногда приносят интересные сплетни, впрочем тут же о них забывая, потому что память у них, в прямом смысле этого слова, дырявая. Чонгук звенит в колокольчик, вызывая слугу, который по одному еле заметному кивку в сторону чашки понимает, что ему нужно принести свежий чай, и тут же испаряется, чтобы в следующее мгновение подать молодому господину целый поднос, на котором стоят цветные пиалы с различными сладостями. Чонгук коротко благодарит и взмахом руки вновь просит оставить его в одиночестве, если не считать компанию притихших водяных, которые, побоявшись вызвать гнев, перестали распространять свой пустой трёп. Маг размеренно переворачивает страницу за страницей, выписывая из фолианта интересующие его заметки, но даже спустя несколько часов, за которые успевают затечь спина и шея, так и не находит того, что ему нужно. Он устало прикрывает глаза, утомленные светом ночного фонаря, и запрокидывает голову за спинку кресла, тут же ощущая чужое мягкое прикосновение к плечам. Заметно постаревшие, но не потерявшие своей утонченности женские руки разминают забитые мышцы, из-за чего Чонгук довольно мычит, почти скатываясь к мурчанию, которое передалось ему по наследству от матери, чей фамильяр традиционно являлся представителем кошачьих. Именно она сейчас и зарывается пальцами в его волосах, после чего оставляет протяжный поцелуй на самой макушке и отстраняется, чтобы отойти в сторону и, уткнувшись поясницей в острый угол, встать у стола. Чонгук поднимает на нее глаза, встречаясь с ее потухшим и лишенным всяких чувств взглядом, и именно в эту секунду вспоминает, почему так ненавидит возвращаться домой. Мама все еще не оправилась от той боли, какую ей принесла смерть Джихуна — ее тигра-фамильяра. И вряд ли она когда-нибудь придет в себя, оставшись обречённой на медленное угасание, которое не в силах остановить ни Чонгук, ни его отец. Он смотрит на маму с затаенной нежностью и невольно переводит взгляд на ее левую кисть, где должна находиться печать фамильяра, скрепляющая его с хозяином, но на руке виднеется лишь застарелый шрам, оставшийся от острых когтей. Единственная память о Джихуне, которую мама не позволяет никому залечить, и вместе с этим — прощальный подарок, нанесенный в агонии умирания, потому что когда уходит фамильяр — это всегда невыносимо больно. Чонгук помнит его как грозного защитника, лучшего друга и учителя, который в животной форме позволял маленькому магу кататься на своей спине, а в человеческой — заменял обоих родителей, когда те вновь отправлялись на миссии с неизвестным исходом. Хоть так и было положено, но мама никогда не брала фамильяра с собой, довольствуясь лишь энергией, которую тот мог даровать и на расстоянии, но не более. И Чонгук никогда не понимал, почему она не использует всю его мощь, прежде чем в одну секунду, когда Джихуна все же не стало, не осознал, что мама все это время попросту боялась его потерять. — Что читаешь? — сухим голосом спрашивает она и, заметив, куда направлен взгляд сына, потирает располосованное когтями запястье. Чонгук тяжело сглатывает и, осознав свою ошибку, тут же поднимает глаза на ее лицо. От былой хищной охотницы не осталось и следа: настолько смерть фамильяра способна изменить даже самого сильного мага. — «О приручении», — нехотя отзывается Чонгук, жестом предлагая ей сесть в соседнее кресло, но она остаётся стоять. — Хочу понять… — Волнуешься перед призывом своего фамильяра? — участливо интересуется она, на что Чонгук поджимает губы, нехотя признавая, что мама — это последний человек в мире, с кем бы он хотел обсуждать подобные вещи, зная, какую боль это может ей принести. — Все пройдет хорошо… Ты же замечательный. Человек, сын, маг. Материнские глаза никогда не врут. — Но этого недостаточно для того, чтобы позвать того, кого я хочу. — Ты хочешь кого-то определенного? — женщина забавно складывает губы в букву «о», из-за чего ее лицо на мгновение приобретает удивлённое ребяческое выражение, сбавляющее ее возраст. Но затем ее взгляд вновь тускнеет, наполняясь горьким осознанием. — Ты не хочешь его принять? — Я хочу, чтобы он был достоин нашей семьи, — наконец вслух озвучивает Чонгук то, что крутится у него в голове уже долгие недели: с тех пор, как академия объявила о том, что для успешного выпуска каждому магу необходимо заполучить своего фамильяра. Семья Чонгука горда тем, что все ее фамильяры принадлежат к классу величественных и гордых диких кошек, и он не намерен что-то менять в уже давно установившемся порядке. И потому сейчас вынужден просматривать огромное количество книг для того, чтобы понять, как призвать того, кто будет соответствовать его роду. — Чонгук, — мягко обращается к нему мама, наклоняясь и протягивая руку, чтобы вновь положить ему на плечо, — я безмерно сильно тебя люблю… но у тебя ничего не выйдет. — Почему? — недоуменно интересуется парень, изначально предполагая, что получит необходимую ему поддержку, а не слова о том, что он не справится и впоследствии станет позором своей семьи. Мама, наверное, и сама не осознает, что ему говорит: она была слегка не в себе с тех пор, как Джихун отошёл в духовный мир, подвергшись предательскому нападению прямо в их родовом поместье. Чонгук невольно вспоминает, как эта самая библиотека была окроплена чужой кровью, из-за чего по его коже пробегают мурашки. Каково здесь находиться матери — в этом месте, где ее лишили души и самой сути мага, — он никогда не решится спросить. — Пока ты не поймёшь простую истину, — женщина срывается на шепот, проникновенно заглядывая ему в глаза, — это ты должен быть достоин своего фамильяра, а не он тебя. — Это всего лишь оружие… — Так Джихун был для тебя всего лишь оружием? — разочарованно спрашивает мама, отталкиваясь от стола для того, чтобы подойти к двери, явно выражая свое намерение закончить ставший омерзительным разговор. Чонгук и сам не знает, зачем это ляпнул, но забрать слова обратно уже не может. Он и вправду не до конца осознает всей ценности фамильяров, потому что ещё не успел призвать своего. — Странно, — горько усмехается женщина, — у меня забрали какой-то несчастный затупленный меч, а я живу с мыслью, будто вытащили и распотрошили всю душу. — Мам… — Я уже жалею твоего фамильяра, Чонгук. Это последнее, что она сказала ему в тот вечер, потому что на следующее утро он вынужден уехать обратно в академию, а ещё через неделю от отца приходит горькая весть: мама скончалась прямо во сне, наконец найдя себя в духовном мире. На церемонию прощания Чонгук надевает светло-голубой костюм, оказавшись единственным цветным пятном среди толпы скорбящих, чем привлекает множество взглядов. Люди так и не решаются задать интересующий всех вопрос о причине выбора подобного наряда, зато отец награждает его ненавидящим взглядом: он-то все понимает. Голубой был любимым цветом Джихуна. Соревноваться с фамильяром за чужую любовь было непосильной задачей. Чонгук, немо наблюдая за отцом, который так и не получил своего фамильяра, что в свое время вызвало огромный скандал, приходит к однозначному выводу: никогда не стать таким, какой была его мать. Делить себя на двоих — а впоследствии и троих — живых существ, жаждущих ее внимания и любви, было опрометчивым решением, с которым его мама, в конце концов, не справилась. Смерть Джихуна и прервавшаяся духовная связь истощила ее настолько, что она не нашла в себе сил остаться в этом мире хотя бы ради сына и мужа. И поэтому Чонгук клянётся самому себе, что никогда не поставит жизнь эфемерного фамильяра выше жизней дорогих ему людей: именно об этом его и просит отец, когда они наконец-то остаются наедине после долгого дня похорон. Фамильяр уйдет, все забудет и возродится у другого мага, а прежний хозяин останется обречённым на угасание и необъятную тоску, которая, в конце концов, поглотит его с головой. Предаваясь последним размышлениям перед церемонией призыва, Чонгук посещает лечебницу для душевнобольных магов, лишившихся своей связи. Он делает это тайно, сбежав из академии и подкупив главного лекаря, чтобы тот обеспечил ему беспрепятственный пропуск внутрь обветшалого особняка, который в пору было бы давно снести, однако этого никто не делает. Чонгук ощущается среди этих стен не то что чужеродным, просто живым: у него и его будущего фамильяра все только начинается, в то время как у этих обезумевших магов золотая пора прошла, оставив после себя долгие годы сожалений без возможности покончить жизнь самостоятельно. Остаточная энергия фамильяра поддерживает их жалкое существование, обрекая на дальнейшие муки, напоминая: ты — здесь, а твое самое родное существо — там, но все равно любит тебя и не хочет, чтобы ты умирал. Чонгук идёт по узкому коридору, не оглядываясь по сторонам, боясь, что увидит те вещи, которые ещё не готов, поэтому целенаправленно движется к самой дальней комнате. Туда, где лежит ещё один обречённый Чон, которого именитая семья всячески скрывает. Их позиция в обществе пошатнется, если кто-то прознает о проклятии, преследующего каждого, кто принадлежит роду Чон. Хотя сам Чонгук больше склоняется к тому, что это все — многочисленные смерти их фамильяров — просто злой рок и неудачное стечение обстоятельств, ему все равно не хочется в один день оказаться запертым в этой лечебнице: один на один с тоской по умершему существу. Конечно, он сделает все и даже больше для того, чтобы этого не допустить, но риск всегда есть. Поэтому он не собирается привязываться к своему фамильяру сильнее необходимого, иначе эта зависимость сломает их обоих. А у него ещё много планов на жизнь. Он нажимает на двери, запертые магической печатью, и, не почувствовав барьеров, которые заблаговременно отключил главный лекарь, проходит внутрь, натыкаясь на довольно скромное убранство, ни капли не соответствующее уровню их семьи. Дед, о существовании которого Чонгук узнал совсем недавно, наткнувшись на портрет в семейной библиотеке и приперев отца к стенке с требованием рассказать ему все, сидит у запечатанного окна, за которым не видно ничего, кроме мерцания защитного купола. Чонгук делает осторожный шаг вперёд, готовясь к неожиданным последствиям от безумного старика, но тот продолжает делать вид, будто в комнате все ещё никого нет. Но ненадолго. Стоит молодому магу вальяжно сесть на развороченную постель, перед этим брезгливо ее оглядев, как дед поворачивает к нему свои светло-серые глаза. У Чонгука, имеющего такой же оттенок, не остаётся сомнений в том, что они с этим несчастным стариком действительно являются родственниками. Под бедром что-то хрустит, и парню приходится приподняться для того, чтобы осмотреть то, что он нечаянно примял, не заметив в полумраке догорающей свечи. Письмо, написанное незнакомой рукой, ни о чем ему не говорит, зато дед протягивает ладонь вперёд, без слов требуя вернуть принадлежащую ему вещь. Чонгук, усмехнувшись, складывает бумагу в аккуратный квадрат и прячет за пазухой — в потайной кармашек темно-серого пальто с вышитой на нем эмблемой академии. По старику заметно, что он приходит в ярость, но сделать ничего не может. Его глаза наполняются влагой, прежде чем он делает выпад, и Чонгука обливает ушат холодной воды. Парень небрежно смахивает несколько капель с волос и, блеснув таким же предупреждающим взглядом, ничего не предпринимает, но даёт понять, что больше так делать не стоит. — Чоновский выродок, — первое, что произносит дед за время их короткой встречи. — Как и ты. Чонгук перекидывает одну ногу через вторую и ставит локти на бедро, тут же укладывая на ладони подбородок. Опасный взгляд исподлобья заставляет деда присмиреть, пока сам маг считывает его энергетическое поле, делая неутешительный вывод: старик бы уже давно умер, если бы не остаток энергии его фамильяра. Это осознание заставляет недовольно цокнуть — столько проблем из-за этой связи, когда всего можно достичь в одиночку. Он сам — живой тому пример, ведь уже сейчас, не имея своего существа, тягается силами с более старшими и опытными магами. — Зачем пришел сюда? — Проклятие — это правда? — Чонгук решает более не церемониться и не тянуть время, ведь ему нужно вскоре возвращаться в академию и делать вид, будто никогда не покидал ее пределов. — Правда. — Ты врешь. Старик вместо ответа скрипуче смеётся. — Ты врешь, — с ощутимым нажимом в голосе повторяет Чонгук. — Если бы я врал, ты бы сюда никогда не пришел. Боишься за своего фамильяра? Не сто́ит, — дед на секунду отводит глаза в сторону окна, будто и в самом деле может что-то разглядеть за магическим барьером, и, вновь рассмеявшись, произносит: — Он все равно умрет. — Если я призову кого-то сильного, кто будет соответствовать уровню нашей семьи… и не буду закреплять с ним печать, — излагает Чонгук свой план, — то смогу уберечь себя. — А его? — Он будет сильным, — с нажимом вторит маг. — Пока что этого достаточно. — Ты — самоуверенный сопляк. И не понимаешь всей ценности фамильяров, — говорит дед с нескрываемым осуждением в голосе, а после — резко замирает. Его глаза постепенно меняют оттенок на желтоватый, больше похожий на змеиный, а зрачки суживаются в тонкие линии. Чонгук слышал об этой способности, но никогда прежде не встречал магов, владеющих ею. — Твой фамильяр будет очень силен. Старик может видеть связи между магом и его фамильяром и менять или разрывать их по своему усмотрению. Чонгук чувствует, словно его душу пронзают изнутри, раздвигая ее немыслимые границы, расчищая себе дорогу, лишь бы добраться до самой сути. Он пытается этому препятствовать, но дед, пользуясь эффектом неожиданности, подчистую сносит все его внутренние барьеры. И когда, наконец, он добирается до тоненькой искрящейся ниточки, завороженно останавливаясь, Чонгук ощущает сковывающий его самого холод, из-за которого он может выдавить только: — Не смей!.. Но старик все равно дёргает за нить, с игривой лёгкостью разрывая ее на две части. Невыносимая боль сгибает Чонгука пополам, в глазах в мгновение темнеет, и единственное, что он четко различает сквозь этот сумбурный туман — два ярко-золотых змеиных глаза, смотрящих на него с надменной усмешкой. Он больше не ощущает хотя бы присутствия своего фамильяра, запоздало понимая, что настолько привык к нему — которого ещё даже не призвал — что совсем не обращал внимания на то, что тот всегда был рядом. И это осознание бьёт под дых: возможно, его силы, которыми он так кичится перед остальными магами, дарованы вовсе не родовитой семьёй, а фамильяром, поддерживающим его из духовного мира, что доступно далеко не всем. — Забавно, — доносится голос деда откуда-то издалека, хотя Чонгук понимает, что мужчина находится прямо напротив. — Вся ваша связь покрыта шрамами, — тот вновь дёргает за нить, которая удивительным образом срослась воедино за считанные секунды, но больше не пытается ее рвать, понимая, что это бесполезно, — из-за твоих мыслей и поступков. А он все равно тянется к тебе. Глупый. Какой же он глупый… — Тебя вычеркнули из семейного древа ещё до смерти твоего фамильяра, — неожиданно произносит Чонгук, ловя собственную догадку за хвост, и медленно через силу выпрямляется. Ощущение присутствия фамильяра где-то в духовном мире все равно придает ему сил и смелости, как бы он ни пытался это отрицать. — Ты не сошел с ума, ты просто был неудобным. Это из-за твоей способности? — парня вновь пробирает дрожь из-за осознания, как легко и играючи человек, сидящий перед ним, может заглянуть вглубь его души и разрушить ее изнутри. Такой магией не должен обладать никто, и Чонгук не может осуждать свою семью за то, что те попытались избавиться от неугодного родственника. Убить бы не убили, не настолько они падшие, но испортить жизнь смогли. — Где твой фамильяр? Дед хрипло смеётся из-за количества вопросов и неожиданно нежно оглаживает ниточку связи Чонгука с его будущим фамильяром, проводя по ней кончиком пальца. Парень чувствует, как что-то внутри него откликается такой же лаской на ненавязчивое вмешательство старика, и с ужасом осознает, что эти чувства принадлежат не ему. Он кладет ладонь на грудную клетку, ощущая дикое сердцебиение, и с несвойственной самому себе ревностной жестокостью вышвыривает деда из глубин своей души, запирая ее на все замки и не позволяя пробиться вновь. Ужасающее осознание того, что ему не все равно на чувства своего фамильяра и на то, что тот может любить кого-то другого, заставляет кожу покрыться противными мурашками. Фамильяры после перерождения не должны помнить прошлых хозяев, но ведь и дед Чонгука не умер вслед за своим, хотя прошло уже достаточно времени — минимум целое поколение. Маги обычно не живут долго, исключение составляют только те, кто имеет сильного фамильяра, способного продлевать их жизнь на несколько сотен лет. Насколько же силен этот, если не даёт деду умереть даже после своего исчезновения? И почему позволил заключить того в этот безумный дом, если они вдвоем могли сокрушить даже самого императора и все именитые семьи? Чонгук ничего не понимает, и это непонимание проскальзывает в его глазах, которые он поднимает на деда, все ещё сидящего у окна, в отражении которого видны барьеры. Такое ли это для него препятствие, не дающее покинуть стены лечебницы? Кажется, это его осознанный выбор: провести свою жизнь здесь — в этом всеми забытом месте, исключенным из родового древа, один на один со своим фамильяром. Чонгук бросает на старика взгляд, полный ненависти. Кем надо быть, чтобы обречь себя на такое? Чтобы обречь его на такое? А дед отвечает ему с лёгкой усмешкой на губах: — Мой фамильяр — теперь твой. Услышанное заставляет на эмоциях подскочить с места и в два шага приблизиться к нему, чтобы схватить его за грудки и приподнять со стула. Чонгук, привыкший сохранять хладнокровие и спокойствие в любых ситуациях, ощущает необычайную злость и желание умертвить соперника, который расслабленно обмякает в его руках, даже не пытаясь сопротивляться. И это парадоксально не остужает, а заставляет вспыхнуть ещё сильнее. Дед кладет ладонь на чужое сердце, хотя на самом деле прощупывает внутренний карман, где покоится отобранное дорогое сердцу письмо, и сохраняет улыбку, не показывая страха перед неминуемым, о чем его предупреждали ещё много лет назад. Может, столетиями раньше: когда его фамильяр все ещё был с ним. — Тэхён говорил мне, что я встречу свою погибель в твоих руках. В руках своей крови. И что я должен дожить до этого момента, — змеиные глаза вновь выдают себя, но в этот раз Чонгук их не боится: вместо этого перемещает обе ладони на чужую шею, пока что слабо предупреждающе сжимая пальцы. — Тогда я не понял, но теперь по-ни-ма-ю. — Что? — Ты станешь его последним магом. Потому что он умрет. Чонгук в мгновение отнимает чужую жизнь, с присущей себе брезгливостью отшвыривая тело старика обратно на стул. А после — опускает взгляд на свои дрожащие руки и неверяще осматривается по сторонам, только в эту секунду понимая, что сотворил. Стеклянные подкатившиеся глаза деда вновь устремляются в сторону окна, и Чонгук в полубезумном состоянии подходит туда же, чтобы вместо мерцающего барьера разглядеть в небе энергетические всполохи неупокоенного существа. Чертовщина! Но он понимает, что это принадлежит его будущему фамильяру, который наконец перестал поддерживать жизнь своего прошлого хозяина. Энергия возвращается к своему владельцу, чтобы позже после образования связи тот поделился ею с новым магом. Чонгук скатывается по стенке прямо на пол и, закусив кулак, истерически смеётся, стараясь не смотреть на мертвого старика, которого самолично убил, приревновав к эфемерному существу. И если оно даже сейчас способно так на него воздействовать, вызывая противоречивые чувства, то ему страшно представить, что произойдет после церемонии призыва. Его откровенно пугает чужое влияние на него. И даже не человека. Насколько он будет зависим от воли своего фамильяра? Он достает смявшееся в кармане письмо, которое так бережно хранил дед, и, посмотрев только на первые строки, сжигает его прямо в руках, лишив себя возможности узнать, кому посвящено столь нежное обращение, просящее не совершать глупостей. Чонгук высыпает горстку пепла на пол и спешно поднимается на ноги, чтобы уйти из этого проклятого особняка. Он больше не оборачивается, оставляя тело позади себя, и последствия убийства — это последнее, что сейчас его волнует. Официально он все ещё в стенах академии, готовится к церемонии призыва, а мертвый старик никогда не был членом его семьи, чтобы кто-то смог выйти на родственную связь. Да и кто в здравом уме будет разбираться в обстоятельствах смерти мага, ушедшего вслед за своим фамильяром? Когда Чонгук заходит внутрь огненного круга, единственный, кто не испугался его опаляющей силы, то наконец чувствует — это оно. Он проходит призыв одним из последних, перед этим безрадостно наблюдая за попытками своих сокурсников, с которыми не хотел разговаривать, но все же приходилось: и поддерживать, и ободрять, и почти искренне улыбаться, когда очередной маг уходил вместе со своим фамильяром — пока что крошечным, пришедшим в этот мир в своей изначальной животной форме, которую при укреплении связи сменит на более человекоподобный вид. Чонгук знал Джихуна, маминого фамильяра, именно человеком и не мог воспринимать его по-другому, поэтому для него стало большим удивлением узнать, что некоторые фамильяры так и остаются привязанными к своей изначальной форме, в которой они и появились в этом мире, ведь это то самое звено, связывающее их с родным — духовным. Неспособные прижиться здесь из-за слабости своего мага, они вынуждены поддерживать силы таким неприхотливым способом, тем самым оставаясь не более, чем домашним животным, что всячески порицалось в высших кругах, но все же не воспрещалось окончательно, развязывая руки неопытным магам, воспринимающим их за очередное развлечение. Чонгук, хоть и не впитал мантру о ценности фамильяров, сторонником этих угнетающих взглядов все равно не являлся, будучи уверенным в том, что сможет со всем справиться и без привязанного к себе существа. Церемония призыва становится для него не таинством откровения, а принуждением чужой воле и тяжелой ношей. Поэтому он со смутным предчувствием неизбежного переступает через круг, оказавшись запечатанным огненными барьерами, которые не позволяют пришедшему в мир крохотному фамильяру разрушить все вокруг себя. Чонгук тяжело вздыхает, бросая последний взгляд на свою левую руку, где вскоре должна красоваться связывающая печать, и выставляет ее вперёд, ладонью вверх, прежде чем сказать: — Явись. Тихое, но сокрушительное. Поначалу ничего не происходит: в пределах огненного барьера не чувствуется даже дуновения ветра, а все посторонние звуки оказываются приглушены, чтобы не отвлекать призывающего и создать ему видимость уединения, хотя Чонгук уверен, что сейчас по залу, внимательно следящему за ним, проходится взволнованный шепот. Он и сам ощущает, как холодная капля пота против воли стекает по его шее, и он не способен скрыть охватывающее его волнение. Обычно у всех остальных фамильяры приходили в течение нескольких минут, не задерживая церемонию, но вот он стоит уже целых пять, а огненные стены даже не шелохнулись, задетые чужой энергией. Чонгук вновь смотрит на левую руку, где нет даже отблеска от будущей печати, и, сжав ладонь в кулак изо всех сил, четко и громко произносит, так, чтобы слышал каждый и чтобы звон его голоса разнёсся по всей империи, оповестив, что наследник Чонов оправдал свою великую фамилию: — Явись, Тэхён. Он в последний момент успевает выставить водяной щит, прежде чем барьеры, сдерживающие фамильяра во время призыва, разбиваются на тысячи огненных осколков, летящих в сторону наблюдающих магов. Какая-то часть поглощается его водной энергией, но Чонгук все равно не справляется: зрительские места загораются ярким магическим пламенем, потушить которое не способны даже перепуганные преподаватели. Он собирает всю волю в кулак и, используя стоящие неподалеку краны с чистой водой, направляет целый поток на очаг возгорания, пытаясь его поглотить, чувствуя, будто его силы возросли если не в сотни, то в тысячи раз. Мечущиеся по рядам кресел люди отвлекают внимание, а всеобщая паника вызывает только головную боль: и эти люди в будущем должны возглавить свои семьи и поддержать империю? Внутренняя бравада подпитывает его излишнюю самоуверенность, но Чонгук боится признаться самому себе в том, что сам ужасающе сильно напуган. Настолько, что даже не удосуживается проверить, где его призванный фамильяр, потому что полностью поглощён происходящим среди зрителей, разбежавшихся в безопасные места. Чонгук остаётся в одиночестве в центре поля, где ещё недавно пылали огненные барьеры, а теперь все залито огромными лужами. Мокрый и запыхавшийся, он безумным взглядом рыщет по территории, пытаясь найти свое, потерянное в момент всеобщей паники, но фамильяр будто бы исчез из этого мира — или вообще не приходил. На левой руке слабыми отблесками виднеется неукреплённая печать: а значит, Тэхён где-то здесь. Маг мысленно смакует имя своего фамильяра, устроившего самый настоящий погром в стенах университета, о котором ещё долго будут ходить разговоры, но никак не может найти. Он уверен, что перед ним должен был явиться опасный тигр — правда, в нынешнем состоянии всего лишь тигренок, и все же Чонгук был готов даже полюбить его, только чтобы ещё раз прочувствовать эту мощь, которую ему даёт связь с фамильяром. Однако на мокром поле никого нет, и это вызывает смутное чувство тревоги, заставляющее Чонгука ещё раз обвести все пространство взглядом, прежде чем он видит. Видит. И падает на колени, истерично рассмеявшись. В маленькой луже неловко болтается серый змей, неспособный вылезти из воды самостоятельно. На его шее виднеются светло-рыжие пятна, игриво «бьющие» Чонгука по лицу, кричащие: вот твой тигр. Доволен? Маг ещё несколько минут следит за неловкими попытками маленькой змейки достичь суши и, заметив, как все остальные, кто ранее сбежал из-за начавшегося пожара, окружили его со всех сторон, тяжело вздыхает. От такого позора ему никогда не отмыться. Вместо грациозного хищного животного, олицетворяющего его род… вот это недоразумение — мелкий, едва ли достигающий нескольких сантиметров в длину змей. Лицемерный, опасный, скрытный, не вызывающий доверия — он выдал всю сущность самого Чонгука, раскрыв его перед всеми. Ранее склеенный по кусочкам образ осыпается с приходом фамильяра, неразрывно связанного со своим хозяином, а значит, какой Тэхён — такой и Чонгук. Он прижимает руки к лицу, не в силах справиться с осознанием собственной никчёмности и статусом будущего изгоя, после чего поднимается и на ватных ногах уходит прочь, бросая своего фамильяра, беззащитного и такого же униженного, прямо в луже. Не обращает внимания ни на преподавателей, требующих вернуться и забрать его с собой, ни на остатки товарищей, которые полукругом обступают Тэхёна, свернувшегося в маленькое колечко. Они из чистого любопытства смотрят на него, потому что знают, что змеи — это редчайший вид фамильяров, и кто-то даже пытается дотронуться, не ожидая получить болезненный укус в протянутый палец, тут же покрывшийся темным проклятием. Преподаватели осуждающе качают головой, сгоняя всех обратно в общежитие, а раненого — в лазарет, потому что такое само не излечится, и создают над брошенным фамильяром небольшой навес, закрывающий его от собирающейся непогоды. Никто не имеет права заботиться о чужом фамильяре, и поэтому это становится той малостью, которую они способны сделать, пока Чонгук не придет в себя. О перемещении не идёт и речи: змей не пойдет в неправильные руки и предпочтет сгинуть прямо здесь, если маг не заберет его отсюда. На следующее утро Чонгук просыпается из-за ужасной головной боли и бьющего озноба и до конца не может понять, его ли это чувства или оставшегося снаружи Тэхёна. Он наспех приводит себя в порядок, насколько это возможно, и внутренне радуется тому, что всем старшекурсникам с призванным фамильяром выделяют отдельную комнату, хотя и тоскует по бывшему соседу, который единственный из всех постучался вчера вечером, чтобы прямо с порога заявить: — Тебе совсем его не жалко? — Он разрушил мою жизнь. — Ты и сам с этим прекрасно справляешься, друг. Итак, Чонгук лишился последнего товарища, потому что на занятиях к нему так никто и не подошёл, и в мгновение из всеобщего любимчика он превратился в игнорируемого изгоя. Правда, без издевательств, ведь студенты ещё помнят о том, насколько был силен Чон до получения своего фамильяра, а сейчас… Чонгук слаб как никогда. Он без интереса смотрит в окно, совершенно не вникая в тему лекции, посвященной укреплению связи между магом и его фамильяром, и видит своего змея, спрятанного под навесом, но так и оставшегося снаружи. Сердце на какую-то предательскую секунду пропускает удар из-за охватившего чувства вины, но Чонгук мигом приглушает это в себе, понимая, что ему рано или поздно все равно придется забрать Тэхёна к себе, но он надолго оттягивает этот момент, сам не до конца понимая, зачем. Письмо от отца, которому доложили о произошедшей ситуации, пришло ещё ранним утром, и Чонгук сразу же его вскрыл, чтобы подтвердить свои догадки: тот был полностью на его стороне, заявив, что такой талантливый маг, каким является его сын, просто не может позволить себе зависеть от сил потустороннего существа. Напомнил о судьбе матери, для которой ее фамильяр был центром всего, и пожелал взять от рода Чонов только лучшие качества. Семья бурлила и была недовольна: не считая забытого всеми деда, ни у кого не было подобных Тэхёну фамильяров. И Чонгук с горестью вспоминает, что именно этот и был у старика и каким-то непонятным образом принадлежал их роду, по сути перейдя по наследству. Голова разрывается от избытка мыслей, из-за чего Чонгук не замечает, как остаётся в аудитории совершенно один, забытый всеми бывшими знакомыми и друзьями, которые вышли на перерыв. Это вызывает в нем бессильную злобу: своим появлением Тэхён испортил все, что он так долго выстраивал. И разрушенные амбиции наносят очередной удар по их связи, невидимыми ножницами делая разрез на нити, запрятанной глубоко в душе. Чонгук буквально может прочувствовать, как она истончается, принося невыносимую боль, которая заставляет его согнуться прямо над столом. Он тяжело дышит, прикладывая руку к солнечному сплетению, и мучительно стонет, переводя расплывчатый из-за невольно выступивших слез взгляд на окно. Если бы он посмотрел в этот момент в другую сторону — висящее напротив зеркало, то увидел бы жёлтые змеиные глаза вместо своих пасмурно серых. Тэхён вновь в центре всеобщего внимания, так что его невозможно разглядеть за спинами студентов, пришедших посмотреть на диковинную зверушку. Чонгук думает, что ничем не отличается от тех ублюдков, которые изводят своих фамильяров. И этот неожиданный укор совести через силу заставляет его подняться на ноги и с неприятным режущим скрипом отодвинуть стул. Коридоры академии кажутся бесконечными, когда он пытается преодолеть их, хватаясь за стенки. Он чувствует страх, но не свой, после чего его тело вновь сводит судорогой, и он почти валится на пол, на потеху всем остальным студентам. Только мысль о том, что он просто не перенесет насмешек, не позволит насмехаться над собой, заставляет его двинуться дальше и наконец дойти до поля, чтобы затем раздражённо растолкать собравшуюся толпу. Змей в этот момент с невероятной злобой кусает очередного смельчака, протянувшего к нему руку в кожаных перчатках, и запоздало понимает, что не способен пробить своими клыками дорогой материал, цепляясь за него. Студент движением пальцев скидывает его с себя, роняя обратно в грязь, и издевательски смеётся, унижая существо в несколько раз сильнее его самого, не думая о последствиях, которые обязательно настигнут его, стоит только фамильяру окрепнуть в этом мире. Чонгук узнает наследника третьего по значимости рода, сразу после его собственной семьи, чьим защитником является гордый орел, невозмутимо восседающий на плече и даже в состоянии птенца нагоняющий откровенный ужас. Вот только магу, обессиленному из-за собственных принципов и зашоренности в голове, становится все равно на эти условности, потому что он, подобравшись со спины, резко хватает пернатого за горло, отрывая от его хозяина. Никто даже не успевает понять, что произошло, как Чонгук неуловимо оказывается в нескольких метрах от разъяренного студента, с надменным видом сжимая пальцы на беззащитной шее его фамильяра, который пытается сопротивляться, но все ещё слишком слаб для этого. Потустороннему существу необходимо время, и много, чтобы освоиться в новом мире, а ещё — безусловная поддержка мага, способного стать для него опорой. Считается, что чем сильнее укрепится связь, тем скорее фамильяр приобретет свою человеческую форму. Чонгук краем уха всё-таки слушал недавнюю лекцию, считая ее полным бредом, но сейчас это играет ему на руку. — Ещё раз дотронешься до моего фамильяра, Хан, и я сверну шею твоему петуху. Преподавателей не виднеется и, видимо, никто не собирается их звать, тем самым прервав будущую потасовку. Все завороженно следят за тем, как наследники двух великих родов грызутся между собой, в буквальном смысле начиная дележку территории, людей и власти. Это — только начало, хотя и раньше между ними случались мелкие стычки. Тигры и орлы всегда враждовали между собой, но… змеи? Хан оборачивается в поисках чужого фамильяра, который, почувствовав неладное, уже давно скрылся так, что никто и не заметил его пропажи, и Чонгук понимает, что способов воздействия на него самого теперь ни у кого не имеется. Тэхён, вовремя поняв неравноценность сил, просто не позволил себе стать рычагом давления на своего мага даже несмотря на то, что затаил на него явную обиду. Чонгук ощущает это всем телом: легко им не будет. Точно не после того, как он предал своего фамильяра, с самого начала отказавшись от него. И даже сейчас защищает не его, а самого себя — от будущих издевательств и попыток сместить с невидимого пьедестала. — Ты бросил змейку, а теперь пытаешься что-то доказать, — громко произносит Хан, словесно задев. — Я всегда знал, что род Чон был гнилым, но чтобы настолько… Ха, — нелепый смешок вырывается из его рта, стоит Чонгуку чуть сильнее сжать пальцы на шее беззащитного существа. — Собаке собачья смерть, а тебе остаётся только терпеть свою тварь. — Каждой твари по паре, слышал о таком? — мгновенно парирует Чонгук и, почувствовав, как на щиколотке оборачивается холодная влажная кожа, прячась под кромкой брюк, заметно успокаивается. — Даже если я не принимаю его, это не значит, что я позволю всем вам, — он обводит предупреждающим взглядом стоящих вокруг студентов, — издеваться над ним. В конце концов, мы всё-таки связаны. Ему еле удается сдержать вскрик, чтобы не упасть лицом в грязь, как совсем недавно это делал его фамильяр, который в эту секунду со всей силой и скопившейся за время пребывания в этом мире злобой впивается в его ногу жестоким укусом, мгновенно пропитывая конечность пожирающим проклятием. Чонгук может прочувствовать, как оно быстро распространяется по коже и в самое нутро, делая невозможным ступить на ногу, и это вынуждает его отбросить чужого фамильяра в сторону, словно ненужную игрушку. Последнее слово все равно остаётся за ним, а вспыхнувшая гордость не позволяет согнуться в три погибели, что маг делает сразу же, как только оказывается за запертыми дверьми своей комнаты. Его молчаливый красивый уход оценили все студенты, как и то, что он всё-таки защитил змея и забрал его с собой, этим поступком обелив себя в глазах остальных. Вот только они совершенно не знают о том, что, оставшись наедине со своим фамильяром, Чонгук брезгливо отдирает его от себя, чувствуя омерзение даже от того, что ему приходится касаться скользкой холодной кожи вместо густой мягкой шерсти, и тут же стонет от боли. Пара мелких клыков остаётся в прокушенной ране, пока Тэхён, сверкнув желтым откровенно ненавидящим взглядом, уползает куда-то под кровать, прячась там от своего же мага, который проклинает его всеми словами, как проклял его и сам фамильяр. Нога заметно темнеет, покрываясь исчерченными линиями, и Чонгук, хоть и не силен в целительной магии, все равно понимает, что дело плохо: такими темпами он может остаться без конечности. Ещё ни один из студентов, кого за это время укусил Тэхён, не сумел избавиться от его проклятия самостоятельно — настолько сильно оно было. Но гордость, и только она, не позволяет Чонгуку обратиться к целителю, ведь как тому объяснить, что его обрек на такие мучения собственный фамильяр. За дело… — Новые отрастишь, змей? — спрашивает маг, самостоятельно вытаскивая из ноги маленькие аккуратные клычки и скрывая за усмешкой в голосе непомерную боль. От кого только скрывает — непонятно, потому что Тэхён чувствует его всеми нитями души. В ответ раздается только раздражённое шипение, и вложенные в него эмоции Чонгук различает только благодаря внутренней связи, открывающей эмоции друг другу. Фамильяр зол, обижен и оскорблен. Маг расстроен из-за того, что весь его привычный мир рухнул из-за прихода в него потустороннего существа, которое он не выбирал сам, а оказался выбранным и оставленным без возможности что-либо изменить. Он бы и душу продал ради того, чтобы его фамильяром оказался тот же Джихун, переродившийся мамин любимец, олицетворение их рода и достойный друг и слуга — не в сравнение двуличному, хитрому, скользкому змею, облачившему нутро самого Чонгука. Он подтягивает больную конечность к себе, накладывая на нее охлаждающие руны, и прижимается головой к двери, не находя в себе сил подняться на ноги и переместиться на кровать. Из-под нее сверкают два ярко-желтых глаза, внимательно следящих за каждым движением мага, из-за чего его боль отходит на второй план — ему попросту становится не по себе. От того, насколько пронзительно может смотреть фамильяр в своей животной форме, сводит внутренности. Открытый змеиный взгляд так и сквозит испугом вперемешку с ненавистью, и Чонгук с облегчением может признать, что у них это взаимно. Именно этого он и опасался, когда готовился к церемонии призыва, которая все равно вышла из-под контроля: сгоревшее из-за магии поле все ещё не восстановили, хотя прошло больше суток. Чонгук устало прикрывает глаза, чтобы перестать ощущать на себе чужие, и только влетевшее в окно письмо заставляет его встрепенуться и через силу подняться на ноги. Это не из дома — подобную бумагу используют студенты, так как иная на территории академии запрещена. Особенность этой «галки» состоит в том, что она сама способна записывать слова или действия студентов, а после — доносить об этом в деканат, что вызывает неимоверное раздражение в студенческих кругах, однако и на это нашлось решение. Что, собственно, и предстоит делать Чонгуку, которому староста своевременно напомнил о том, что настала его очередь дежурить на время очередной попойки. Сегодняшняя не совсем тайная вечеринка в стенах общежития приурочена к появлению фамильяров, и Чонгук, косо взглянув на своего, опрометчиво сжигает письмо в руках, позабыв о том, что на него наложено противомагическое проклятие. Вместо того, чтобы сгореть самому, оно обжигает ладони и, взвизгнув, уносится через окно в сторону деканата, вовремя сбитое статуэткой. Чонгук тяжело вздыхает, когда находит семейную реликвию разбившейся где-то внизу, безучастно смотрит на свои полученные раны, словно и не ощущает их совсем, и, подхватив серое пальто с эмблемой академии, надевает его на себя, чтобы отправиться на дежурство. Он почти забывает о змее, вновь оставшемся в одиночестве, но тот сам являет себя свету, когда осторожно выползает из-под кровати и, шикнув, проскальзывает через узкую щелку под дверью, явно намереваясь сопроводить Чонгука. Тот, хмыкнув, решает, что хуже от этого все равно не будет и хромает вслед за змеем: нога почернела так, что на нее стало невозможно ступить. В тишине доходят до единственного лестничного пролета, которое соединяет общежитие с главным корпусом, откуда рукой подать до деканата. Чонгук успевает вспотеть, хотя он не уверен в том, что его не начала бить проклятая лихорадка. Он из последних сил валится на ступеньку, головой касаясь мраморных перил, и принимается наблюдать за обстановкой. Тэхён устраивается чуть выше, вновь сворачиваясь в маленькое кольцо. Маг чувствует его смятение из-за собственных нелогичных действий, но не намеревается ничего объяснять. Только достает из кармана округлое зеркальце, которое, отражаясь от витражных потолков, изображающих великие магические битвы, пускает солнечные блики по стенам. Пока тихо, но это ненадолго, потому что вибрации от музыки, спрятанные под приглушающим заклятием, набирают обороты, распространяясь по лестнице и дальше. А скоро полетят и проклятые «галки», докладывающие в деканат о том, кто напился, кто с кем переспал, а кто нарисовал на стенке напротив деканата матерное проклятие… за этим, к слову, Чонгук тоже следит, отгоняя пьяных разозленных студентов от святая святых, но основная его обязанность — не дать «галкам» долететь до ненужных ушей. Так как они устойчивы ко всем видам магии, просто спалить, заморозить или потопить их нельзя. Поначалу студенты бросались в них камнями, ботинками и всем, что попадется под руку, но это несло большую разруху: лестничный пролет весь выполнен витражами, восстанавливать которые приходилось нерадивым магам из своего же кармана. Но управа все равно нашлась, когда один смельчак придумал хитрый план по устранению «галок», и с тех пор каждый лунный месяц студенты составляли график дежурств. Чем больше писем со всякой непотребщиной окажется уничтожено, тем больше почет и уважение, но Чонгук любит дежурства ещё и потому, что сам же получает определенную информацию о своих товарищах, после умело манипулируя их тайнами и секретами, втираясь в доверие и завоевывая авторитет. Его продуманная система из водяных работает отлажено, но все-таки эти безмозглые существа многое перевирают, а большую часть и вовсе забывают, вместо этого рассказывая всякую тарабарщину. Чонгук пускает первого солнечного «зайчика» в пролетающую над ним «галку» и, увидев, как летящая бумажка вспыхнула прямо в воздухе, злорадно усмехается: кто-то уже успел накосячить, раз появились донесения в деканат. Тэхён, не скрывая своей заинтересованности, внимательно наблюдает за его действиями, периодически издавая шипение, которое со временем даже перестает раздражать. Маг намеренно пропускает письмо, говорящее о том, что Хан перебрал с выпивкой и во всеуслышание заявил о своем отношении к ректору, который на днях, принимая экзамен по истории фамильяров, намеренно завалил его и отправил на пересдачу. Чонгук получает удовольствие от своей маленькой мести, и это даже отвлекает его от нестерпимой боли в ноге, которая к ночи не проходит под действием охлаждающих рун, а становится только сильнее. Парень вынужденно накладывает на себя ещё одни, подспудно думая о том, что вывести их намного труднее, чем сотворить, и потом будут ещё бо́льшие проблемы, но сейчас ему жизненно необходимо хорошо отдежурить. «Галки» начинают летать скопом, из-за чего поймать каждую становится труднее, и Чонгук, моментами ослеплённый вспышками в глазах из-за боли в ноге и обожжённых ранее руках, все больше начинает промахиваться, подбивая отдельные крылья у писем, но не сжигая их нутро, из-за чего они все ещё могут доползти до деканата по полу. Направить солнечный блик в их сторону попросту невозможно, а наступить — нет сил, но на помощь неожиданно приходит Тэхён, который, подобравшись к и без того умирающей «галке», громко вещающей о том, что наследник семьи Чон сегодня дежурит, прикусывает ее крыло и со всей силы отрывает его от остального тела. «Галка» буквально визжит — впервые на памяти Чонгука — и обмякает, вмиг покрываясь черным неумолимым проклятием, после чего буквально гниет на глазах. Он бросает осторожный взгляд на свою ногу, на которой красуются подобные метки, и тяжело сглатывает, наверное, только в эту секунду осознавая, что Тэхён способен его убить. Если уже этого не сделал, оставив свои очаровательные клычки прямо в ране. Змей, добив очередную «галку», оборачивается на него с немым вопросом в жёлтых глазах, потому что несколько писем все равно успевают пролететь над их головами, но Чонгук, опомнившись, только вяло отмахивается, вновь принимаясь за работу. К утру на лестничной площадке Чонгука и его змея находит Мингю — тот самый бывший сосед, которого вынужденно переселили в другую комнату по причине появления фамильяра у его друга. Сам Мингю призвать так никого и не смог, что мелочно обсуждалось среди других магов, но никто не выступал против в открытую: отец Чонгука был первым, кто положил конец издевательствам над теми, кто не получил своего фамильяра, доказав, что и без связывающего тебя существа можно обрести великую силу. Мингю, выходец из небогатого рода, был вхож в дом Чонов, а главу семьи почитал даже сильнее, чем родного отца, будто бы заранее знал о том, что провалится на церемонии призыва и ему придется брать пример со столь неординарной личности. Хотя его взглядов о полной ненужности фамильяров Мингю не разделял, но все же прислушивался ко всем советам и вместе с этим — присматривал за Чонгуком, найдя в нем хорошего друга, даже если он сам считал их за вынужденных знакомых. Мингю садится перед ним на корточки, всматривается в неестественно бледную кожу и капли пота, стекающие у висков, после чего переводит взгляд на обожжённые руки и мысленно их залечивает, ведь всегда был лучше в целительной магии. Чонгук дремлет, но его змей, свернувшийся клубком у вытянутых вдоль ступеньки ног, внимательно следит за действиями знакомого ему человека, не находя в них чего-то опасного, и утомлённо прикрывает глаза. Мингю все ещё не знает его имени и сомневается, знает ли сам Чон, но это не мешает ему с восхищением разглядывать фамильяра, откровенно завидуя и не понимая действий Чонгука. Было бы у Мингю подобное существо, и он бы стал счастливейшим магом их империи, но ему остаётся довольствоваться малым: помогать чужому фамильяру, от которого отказывается собственный хозяин. Именно Мингю был тем, кто первым не побоялся приблизиться к брошенному змею и, раз тот сейчас не противится его касаниям, завоевал подобие доверия. Он завороженно проводит по чешуйчатой коже, ощущая под пальцами каждую неровность, но останавливается, как только хвост фамильяра поднимается вверх, чтобы заползти под брюки и оголить часть ноги Чонгука. Жёлтые глаза с пустотой смотрят на отобразившийся на лице Мингю ужас, потому что покрытая разрастающимся проклятием нога похожа на иссушенную ветку: кость с ошметками черной кожи. Его мутит и он тут же прислоняет ухо к грудной клетке Чонгука, понимая, что тот живой, но обессиленный проклятием своего же фамильяра, по виду которого и не скажешь, что он о чем-либо беспокоится. Напротив, змей лежит, не шевелясь, и как будто бы со злорадством наблюдает за страданиями своего мага. Мингю, пересилив отвращение, вновь переводит взгляд на конечность, невольно думая о возможной ампутации, и наконец замечает охлаждающие руны, опечатавшие ее со всех сторон. Парень мысленно ругает Чонгука всеми возможными словами, потому что накладывать такие руны гораздо легче, чем выводить, и они, к тому же, замораживают любую боль. Наверное, если сейчас Чонгуку отрубить эту ногу, он и не почувствует. Не будь этого, возможно, он бы раньше обратился за помощью… Мингю усмехается, покачав головой. Не обратился бы. Конечно, нет. — Совсем его не жалко, змей? — задаёт он вопрос в пустоту, зная, что не получит ответа, пока фамильяр не приобретет человеческую форму. Тэхён предупреждающе оголяет клыки. — Согласен. Он тебя не пожалел, — с тяжким вздохом заключает Мингю, правильно трактуя чужое шипение. — И что мне с ним делать? Вряд ли местный медпункт умеет работать с проклятиями такого уровня. И он приходит к единственно верному решению — просит о помощи отца Чонгука, который, узнав о состоянии сына, немедленно организовывает его транспортировку в родовое поместье и, оказав влияние на академию, которая не следит должным образом за своими студентами и их фамильярами, созывает целую коллегию из именитых магов, профессоров и лекарей. Те днями и ночами возятся вокруг бессознательного тела Чонгука, проверяя его заклинаниями и артефактами, но так ни к чему и не приходят. Звучит неутешительный приговор: конечность придется отрезать. Им удалось приостановить распространение проклятия на уровне колена, но пока оно присутствует и отравляет организм — Чонгук вряд ли придет в себя. Остаться в поместье твари, которая довела его единственного сына до подобного состояния, глава семейства не позволяет, даже больше — угрожает собственноручно изничтожить, но его сдерживает нерушимая связь мага и фамильяра. Даже в такой ситуации эта темная отравленная нить не рвется и не ослабевает, напротив, сила змея сейчас — единственное, что не позволяет Чонгуку умереть из-за недостатка магической энергии. Змеиное кольцо замыкается: Тэхён убивает своего мага, но при этом является гарантом его жизни. Все это время фамильяр находится рядом с Мингю, который без связи с ним может только догадываться о его настоящих чувствах. И все же, не имея другого выхода, заботится о нем, как о собственном, пытаясь предугадать желания существа по одному бездушному взгляду. Он выясняет, что змей любит перепелиные яйца, свежий воздух и горную воду, от чистоты которой скрипят зубы. Не любит яркий свет, выплески энергии от чужих заклинаний и, как ни странно, одиночество. Это Мингю впервые узнает, когда пробует оставить его в общажной комнате, ведь не имеет права появляться на занятиях с чужим фамильяром, и встречается с ярым сопротивлением: змей туго обвивает его ногу, отказываясь сползать на пол. Мингю, из-за Чонгука опасающийся его клыков, не решается рисковать и, надев широкие штаны, весь оставшийся день скрывает его присутствие. Ему это даже приносит удовольствие, потому что он чувствует, как змей подпитывает его силы. Специально или нет — это не имеет значения, Мингю уже давно смирился с тем, что путь в боевые маги для него закрыт, но благодаря энергии фамильяра у него лучше получается осваивать целительную магию. Он загорается целью — помочь Чонгуку — но проходит несколько месяцев, и его все больше начинает одолевать одна навязчивая мысль: присвоить фамильяра себе. Будучи порядочным человеком, он старается откинуть ее прочь, переживая о состоянии друга, но затем вновь видит его, прикованного к постели. Видит бездушный взгляд змея, которого он тайно приносит в родовое поместье Чонов, поначалу наивно полагая, что фамильяр и сможет обратить действие своего проклятия вспять, но тот ничего не делает. Чонгук, так и не придя в себя, пропускает свой выпускной, пока его отец бьётся в закрытые двери, делая немыслимые вещи ради спасения сына. В какой-то момент это доходит до такого абсурда, что он приказывает Мингю насильно притащить змея прямо к койке, совершенно не скрывая своего отчаяния. Парень слушается старшего мага, хотя в глубине души и не желает расставаться с фамильяром, который полюбился ему всей душой, но выбора нет. У Мингю, даже несмотря на влияние змея, все ещё недостаточно сил для того, чтобы тягаться с семьёй Чонов, которые отказались от неугодного им существа, но также не могли его отпустить. В эту встречу Тэхён, лишь единожды взглянув на своего мага, чей внешний вид поддерживается только за счёт многочисленных заклинаний, разбивает их всех одним лишь касанием и, удовлетворённый, сворачивается вокруг иссохшей ноги, тем самым давая всем знать, что не позволит что-либо с ней сделать. Отец Чонгука был согласен уже и на самые крайние меры — собственноручно превратить своего выдающегося талантливого сына в калеку — но вынужденно отступает. Темная аура змея пугает даже его, как и необъяснимые всплески энергии, которые фамильяр намеренно перестает контролировать. Из-за того что связь между ним и Чонгуком так и не укрепилась, печать на левой руке мага остается не активирована, а змей не может принять свою человеческую форму, хотя прошло уже довольно много времени. И все же есть что-то иррационально необъяснимое в том, как фамильяр одним своим присутствием оживляет приглушенную проклятием энергию Чонгука, не возвращая его в сознание, но восстанавливая истощенные силы. И в одиночестве наблюдая за этим, держа Чонгука за холодную руку, не глава семейства, а любящий отец наконец произносит: — Верни мне его, змей, — обращаясь к существу, смиренно охраняющему конечность, которой сам же и лишил. — Мы осыпем тебя золотом. Ты будешь любим и почитаем всеми. Я гарантирую тебе безопасность. Ты проживешь свой век в лучших условиях. Все, что только захочешь. Только верни мне его… В жёлтых глазах горит усмешка над чужой беспомощностью. А в следующую секунду оба клыка вонзаются в лежащую на постели левую руку. И глава семейства испугался бы и применил защитную магию, если бы не услышал громкий болезненный крик своего сына, что значило, что он всё-таки будет жить. — Продажная тварь, — на грани истерики смеётся отец, прикрывая лицо ладонью, чтобы не показать своих слез сбежавшимся на вопли слугам и охранникам, которые испуганно замирают на самом пороге, не решаясь зайти внутрь. Их ещё на подходе оглушают мощнейшие всполохи энергии, а после они все видят, как Чонгук распахивает свои змеиные глаза, мгновенно проходясь взглядом по каждой живой душе. И это — страшнее всего, потому что даже глава семейства неверяще замирает, чувствуя, как его душевные барьеры разносятся в щепки, а чужая невидимая рука начинает шариться по многочисленным нитям — признак того, что у мага нет единой связи с фамильяром. За секунды Чонгук успевает посетить души каждого, восхищённо и вседозволенно дёргая за ниточки и ещё до конца не осознавая, какую власть получил в руки. Он останавливается и задерживается только раз, когда в комнату бесстрашно влетает Мингю, и, нагло забравшись в его сокровенное, неосознанно, но со всей ревностной злостью рвет тоненькие ниточки, тянущиеся к Тэхёну. Лишает всех новообразованных чувств к его змею и забирает то последнее, что могло связывать Мингю как мага с любым фамильяром, оставляя нетронутой только энергию — чистую, непорочную, отдающую слабым зеленым свечением, что свойственно только природным целителям. Очнувшись от наваждения, Мингю неверяще прислоняет ладонь к грудной клетке и сгибается пополам, ощущая, будто его самого распотрошили, обглодали и вернули назад. Чонгук нагло встречается с ним взглядом, ни капли не сожалея о содеянном и не считая себя предателем, хотя это именно Мингю был тем, кто с самого начала заботился о его фамильяре, который стал тому нужен только в тот момент, когда смог даровать немыслимую силу. — Этого… я никогда не прощу тебе, друг. — И не надо, — первое, что произносит Чонгук после своего пробуждения, после чего с непривычки заходится кашлем, ещё не до конца понимая, что этот голос принадлежит ему. В небытие было много возможностей потеряться в том, где есть ты, а где — змей. Чонгук, приподнявшись на подушках, опускает взгляд к ноге, теперь же напоминающей иссохшую ветку старого древа. Змей, заметно выросший с тех пор, как маг видел его вживую в последний раз, обвивает практически всю голень, то ли служа каркасом, то ли намереваясь закончить начатое и вновь пустить проклятие по телу. Две пары жёлтых глаз встречаются друг с другом и вступают в немую схватку на какие-то секунды, что не успевает заметить никто, кроме их обладателей. Чонгук, тяжело выдохнув, на пробу протягивает руку для того, чтобы кончиком пальца погладить маленькую голову змея, а после спуститься вдоль его рыжих «тигриных» пятен. Тэхён предупреждающе вываливает язык, издавая кажущееся громким в абсолютной тишине шипение, но благосклонно позволяет пройтись чужим рукам по своей шершавой коже. Не в силах смотреть на этот полубезумный акт признания друг друга после всего произошедшего, отец Чонгука подскакивает на ноги, из-за чего стул, на котором он все это время сидел, с грохотом падает на пол. Но никто не обращает внимания на резкий шум, потому что громогласный голос главы рода Чон перебивает все остальное: — Никто не покинет пределов поместья до выяснения всех… обстоятельств, — звучит его приказ, из-за чего все слуги, связанные магическим контрактом, только вздрагивают и опасливо переглядываются между собой, не в силах пойти против слова человека, дающего им работу. — А теперь — скройтесь. Один Мингю, не обременённый ничем, недовольно хмыкает, но даже ему становится понятным, что не повиноваться отцу Чонгука — навлечь на себя беду, поэтому он остаётся в поместье и, с дозволения старшего, прячется в выделенной ему комнате, чтобы наедине с самим собой пережить величайшую потерю для каждого мага — разрыв связи с фамильяром. Даже если тот никогда и не принадлежал ему, всем своим видом демонстрируя, как верен Чонгуку, который этого не понимал и не ценил. Мингю из-за боли от повреждения нитей, которая ещё нескоро отпустит его, пока что не осознает, какую на самом деле свободу ему даровал друг. О такой Чонгук всегда мечтал сам. — Никто не должен узнать о том, что здесь произошло, — наконец произносит отец, когда остаётся наедине со своим сыном и его фамильяром. — Ты не заткнешь всем рты, — с небрежностью в голосе отвечает Чонгук, будто и вовсе не переживает о том, что с ним могут сделать, если общественности и императорскому окружению станет известно о его способности вмешиваться в связи между магами и их фамильярами. Его глаза постепенно приобретают свой привычный серый оттенок, пока рука продолжает безмятежно гладить змея, обвитого вокруг поврежденной конечности. Она никогда не излечится — это понимают все в этой комнате, и главе рода Чон остаётся только смириться с тем, что отныне его единственный наследник и гордость — немощный калека. И вместе с этим — безумно опасный маг, который, если выйдет из-под контроля, сможет разрушить всю привычную систему мира. Отец с подозрением глядит на него, пытаясь скрыть свои истинные чувства, но отныне на его плечи ложится большая ответственность: либо его сын, либо судьба всей империи. Потому что магов такой силы не должно существовать. — Я что-нибудь придумаю, — отрывисто бросает старший Чон, собираясь покинуть пределы комнаты, чтобы заняться невольными свидетелями внезапного пробуждения Чонгука. Взятие с них «обещания тишины» — древнего заклинания, убивающего того, кто выдаст чужой секрет, — все равно не залог безопасности, потому что существует множество лазеек, чтобы его обойти… Остаётся только один способ избавиться от ненужных разговоров. — Пап, — впервые за долгое время обращается к нему Чонгук, заставляя бросить на себя последний взгляд, — я знаю, что ты поступишь правильно. Глава рода Чон коротко кивает вместо ответа и выходит из комнаты, будучи полностью уверенным в том, что сын и его фамильяр никуда отсюда не денутся. По крайней мере до тех пор, пока Чонгук не сможет самостоятельно встать, что с его проклятой конечностью сделать практически невозможно. Маг и змей остаются наедине. Глаза Чонгука на мгновение вновь отдают желтизной, прежде чем он, оторвав пальцы от головы замеревшего в напряжении змея, не произносит: — Явись, Тэхён. Только в эту самую секунду понимая, что изначально их связь была настолько сильна, что змей мог обратиться в человека ещё тогда — на поле, в момент призыва, но предпочел этого не делать, а после Чонгук и сам все испортил. Фамильяр издает шипение, подчиняясь приказу своего мага, и нехотя сползает на пол, на ходу перевоплощаясь в мужчину изумительной красоты. Одежда материализуется сама собой, поддерживаясь за счёт чужой магии, и Чонгук неопределенно хмыкает, когда видит на нем темно-серое пальто, точь-в-точь имитирующее то, которое носил он сам в стенах академии. Тэхён становится к нему спиной, устремляя взгляд на единственное окно в этой комнате, на котором впервые появляются всполохи магического барьера: глава рода Чон постарался сделать так, чтобы они не смогли уйти. Тэхён усмехается, с непривычки не в силах уследить за эмоциями на своем лице, и, подойдя ближе, стучит пальцами по стеклу, отпугивая осаждающих ту сторону водяных, сбежавшихся на новую сплетню. Того глядишь, и догадаются пролезть через водосточные трубы, но пока в запертой комнате царит тишина. Чонгук, полусидя на постели, пристально вглядывается в крепкую спину своего фамильяра, не решаясь произнести что-то ещё. Стоит Тэхёну чуть повернуть голову вбок, из-за чего его черные кудри слегка приподнимаются в движении, и Чонгуку становятся видны темные чешуйки, покрывающие беззащитный загривок. Интересно, есть ли ещё и где?… Тэхён, сохраняя молчание, проходится вдоль комнаты, смотря себе под ноги, будто пересчитывает шаги, и тем самым позволяет любоваться самим собой: Чонгук даже в самых невозможных мыслях не мог предположить того, что его фамильяр окажется настолько красивым. Кожа под ключицами тоже покрыта чешуйками, только рыжими. Тэхён наколдовал себе пальто и брюки в тон, но о рубашке совсем не подумал, являя магу свою беззащитную кожу. Хотя если посудить, абсолютно беззащитен сейчас именно Чонгук — недавно очнувшийся после долгого сна, с неизвестной ему опасной магией и покалеченной ногой, из-за которой не имеет возможности даже подняться. И эта мысль в мгновение его отрезвляет, заставляя руки покрыться противными мурашками то ли из-за страха, то ли из-за стыда перед собственным фамильяром, которого как будто бы совсем не волнуют чужие метания, потому что он, явно прочувствовав этот запутанный комок чувств, так ничего и не произносит. И Чонгук решается прервать томительную для обоих тишину первым. — Ты убил меня. Тэхён замирает возле окна, вновь проследив за тем, как все поместье снаружи укрепляется защитным барьером, и тяжело сглатывает. Глаза так и не являет, но Чонгук и без этого знает, что они у него суженные, точно у змеи, и имеют тот же золотистый оттенок, что и в животной форме. Это становится заметно по тому, как ярко они горят в полумраке комнаты, служа светом вместо привычных ночных фонарей. Чонгук несколько раз промаргивается, думая, не привиделся ли ему раздвоенный на концах язык, но затем Тэхён начинает говорить: — Все так, мой маг, — и по тому, с каким шипением он произносит глухие звуки, становится понятным, что не показалось. Чонгук ожидает продолжения, но змей замолкает, удовлетворённый собственным ответом. Скорее тем, что маг способен понять все самостоятельно и для этого ему не нужны излишние объяснения, которые Тэхён, ещё не привыкнув к человеческой речи, не может дать. Он водит раздвоенным языком по рту, цепляясь за острые клыки, вспарывая нежную кожу, но на его лице не отображается ни единой эмоции: что боль, что радость все ещё ему не знакомы, хотя много лет назад он уже был человеком и жил с человеком. Об этом вспоминает и Чонгук, невольно думая об убитом деде, который зачем-то позволил запереть себя и своего фамильяра в четырех стенах лечебницы, хотя, обладая подобной магией, мог сокрушить весь мир. Чонгук даже сейчас ощущает ее отголоски, которые отдают желтоватым блеском в глубине его глаз, потому что он ещё не обучен тому, как ее контролировать. И это пугает его настолько же, насколько и восхищает: никто не сможет его научить. Все боятся вмешиваться в связи между фамильярами и магами, которые поддерживают всю систему их мира, обеспечивая порядок и относительный покой. Что будет, если вмешаться?.. Чонгук ловит понимающий взгляд Тэхёна, наконец-то посмотревшего на него напрямую, и тяжело сглатывает, следя за тем, как медленно расширяются и суживаются обратно его змеиные зрачки. Красиво — не то слово. Скорее, завораживающе. Тэхён слишком красив для того, чтобы находиться в этом мире. — И я переродился, — спустя минуты тишины продолжает Чонгук, видя подтверждающий кивок. — Ты убил меня, змей, — шепотом произносит он, покосившись на иссохшую конечность, с которой ему теперь предстоит как-то мучиться. — Иначе ты бы не смог жить, — отстраненно отвечает Тэхён, не чувствуя ни капли вины за содеянное, потому что поступал так, как считал нужным, даже если обрек своего мага на прижизненные страдания. — Проклятие нашей семьи— это правда. Наши фамильяры либо рано умирают, либо вовсе не приходят к нам, потому что… — …тигры не принадлежат вам. Только змеи, мой маг. — Такие.. как ты? Тэхён растягивает губы в подобие улыбки, не отвечая. И Чонгук понимает сам: фамильяров, подобных ему, больше не существует. — Ты исцелишь меня? — спрашивает маг, слабо ударяя ладонью по постели рядом с ногой, на которую не может взглянуть без слез из-за осознания, как много потерял и вместе с тем — приобрел. В возможностях будущего эта потеря кажется совершенно незначимой, но Чонгуку все равно трудно смириться с тем, что отныне он — калека, а не подающий надежды молодой маг. Вместо ответа Тэхён в несколько шагов преодолевает небольшое пространство комнаты и, на секунду замерев у самой кровати и пронзительно посмотрев на Чонгука сверху вниз, осторожно усаживается на ее край. Змей протягивает руку к черной сухой ветке, кладет ладонь на коленку, на уровне которой удалось замедлить распространение проклятия, и, вздохнув, произносит категоричное: — Нет. Чонгука, который уже приготовился к воздействию целебной магии, словно обливает ушат холодной воды. Он обезоруживающе округляет глаза, ожидая совершенно иного ответа, и не сразу находится с тем, что сказать. Тэхён оказывается немногословным то ли в силу своей природы, то ли в силу обиды за то, как Чонгук поступал с ним поначалу. Но ведь это же не повод оставлять его таким?.. Особенно когда судьба их обоих неизвестна — все будет зависеть от отца, который может пойти на поводу долга перед империей и остальными магами. — Почему? — Это не излечивается, — Тэхён наперекор своим резким словам мягко гладит коленку, не решаясь поднять взгляд вновь, спрятав его под своими смоляными кудрями. Кажется, будто змей и вовсе боится смотреть на своего мага. Или презирает его настолько, что не хочет видеть. — Тогда зачем ты со мной так? — переспрашивает Чонгук. — Чтобы ты жил, — вновь отвечает ему Тэхён, не поясняя своих слов. Маг глубоко вздыхает, чувствуя приливающий жар от чужих касаний и мгновенно краснея. Ещё никто и никогда не мог воздействовать на него так физически или эмоционально, но Тэхёну даже не нужно прикладывать никаких усилий. Одного его присутствия, в любой из его форм, достаточно для того, чтобы заставить затаить дыхание. Чонгук на пробу кладет свою ладонь поверх его, ощущая небывалый холод чужой кожи, и они оба так и замирают: Тэхён перестает оглаживать коленку и пристально всматривается в чужую руку. Маг пытается поймать его взгляд своим, но видит только пульсирующие змеиные зрачки, быстро меняющиеся в размерах: то заполняющие весь глаз, то суживающиеся до тоненькой линии. Чонгук внутренне чувствует чужое смятение, смешанное с его собственным, и на выдохе просит: — Посмотри на меня, Тэхён. Тот, напротив, отворачивается, прячась за волосами. — Ты обижен на меня? — Я физически не могу ненавидеть тебя. — Я спрашивал не об этом, — Чонгук осторожно проводит кончиком пальца вдоль чужих. Связывающая печать на левой руке вмиг загорается синим, запоздало оповещая о том, что призыв окончательно свершился. По ощущениям для Чонгука не меняется ничего, кроме того, что желание понять своего фамильяра становится только сильнее. И он не может отличить: это диктует ему новообретенная связь или это — его собственный порыв. Он пытается прислушаться к самому себе и, уходя глубоко внутрь, находит свою сплошь покрытую шрамами нить, тянущуюся к рядом сидящему Тэхёну. Чонгук даже не может заставить себя прикоснуться к ней — настолько страшит возможность сделать что-то не так, хотя минутами ранее он спокойно распоряжался чужими связями, играючи пробегаясь по ним так, словно они ничего не значат. Конечно, чужое его и не волнует. А свое — неожиданно стало. Он выныривает из самых глубин, невольно захватывая воздух ртом, и ещё несколько секунд пытается отдышаться, так ни к чему и не придя. Он тоже физически не может ненавидеть Тэхёна, как бы они оба ни попортили друг другу жизни. И эта мысль — единственное, в чем он оказывается уверенным. Это не принятие неизбежного нахождения фамильяра подле себя, но неожиданное смирение с тем, что теперь им обоим предстоит нести ответственность за другого. И Тэхёну, чье нахождение в этом мире обусловлено только служением магу, несомненно легче следовать этому постулату, ведь иного он никогда не знал. И в то же время змей посмел совершить немыслимое — оставить увечье на человеке, который и призвал его. Чонгук искренне пытается понять его мотив, но в голову приходит только одна слишком очевидная мысль: — Ты убил меня, чтобы проклятие мой семьи не сработало. Тэхён заторможенно кивает, наконец решаясь дать пояснения: — Физически ты не умирал, — змей пристально следит за тем, как Чонгук, словно не контролируя своих движений, медленно гладит его по тыльной стороне ладони, наслаждаясь прохладой чужой кожи. — Но твоя духовная часть.. да. Все, что было с тобой в этом мире, должно было отмереть. Вместо этого… ты побывал в моем. — Я ничего из этого не помню, — нахмурившись, отвечает Чонгук, видя перед глазами лишь множество цветных всполохов и образ громадного серого змея, который пытается его задушить. Обвитый вокруг беззащитной шеи, тот стискивает ее изо всех сил, не позволяя сделать и вдоха. Маг даже сейчас может ощутить ту остаточную нехватку воздуха, которая преследовала его, пока он лежал без сознания, из-за чего инстинктивно касается свободной рукой своей шеи. Трет ее до красных пятен в месте чуть выше ключиц и, крепко зажмурившись, пытается вспомнить что-то ещё из своего далёкого путешествия, но в голове стоит пустой звон. Мелькает ещё один образ — одинокого странника, облаченного в черный плащ, длинный капюшон которого скрывает очертания лица, а полы тянутся по самой земле, но Чонгук не может сказать, кто это такой. Его преследует лишь смутное ощущение, что в мире Тэхёна — и всех фамильяров — время и пространство выглядят совсем иначе и точно не предназначены для вмешательства магов, поэтому он не может трактовать те отрывки, которые вспыхивают в его голове. — Тебе и не нужно, — с шипением произносит Тэхён и, лишь на секунду замешкавшись, кладет вторую руку поверх ладони Чонгука. Получается целая башенка из их конечностей, но никто не решается отпрянуть от прикосновений. — Сейчас ты — чистый сосуд для магии, положенной тебе по праву рода. А я помогу тебе направить ее в нужное русло, мой маг. Змеиные глаза вновь отдают желтоватым свечением, едва различимым в полумраке комнаты, из-за чего Чонгук не выдерживает и высвобождает зажатую с двух сторон руку, чтобы после коснуться ей чужого подбородка и, обхватив его, повернуть лицо фамильяра к себе. — Посмотри на меня, — требует он у упрямца, скрывающего свой взгляд за опущенными ресницами. — Почему ты не хочешь смотреть на меня? — на выдохе спрашивает Чонгук, чуть сильнее сжав пальцы, и позволяет самому себе вблизи увидеть утонченное лицо во всей красе. Точечные родинки, точно отметки, оставленные по поверьям луной и звёздами, и смуглую кожу, поцелованную самим солнцем. Двуликий, потому что одарен вниманием обоих светил, и двуличный, потому что такова его змеиная сущность, как и сущность самого Чонгука. — Спроси: нужна ли мне твоя магия и твоя помощь? — звучит резкое от мага, и только после этого Тэхён поднимает на него взгляд, позволяя увидеть свои раскосые асимметричные глаза, замершие в глубоком прищуре. Чонгук не пугается их воистину золотого свечения и без зазрения совести принимается рассматривать, видя на самой глубине тянущуюся к самому себе нить. Тэхён даже не пытается ее скрыть, наконец позволяет заглянуть в самое нутро, распахнув темную, как его меняющиеся в размерах зрачки, душу. Чонгук словно окунается в не имеющую дна черную трясину, из которой не сможет выбраться никто, но он откуда-то знает, что ему подвластно все. Он, не контролируя движений, погрязший в чужой душе, накрепко связанной с его собственной, медленно оглаживает острый подбородок, изредка поднимаясь к щеке и мочке уха, и этот жест кажется интимнее всего, что ему когда-либо приходилось переживать. Тэхён не моргает, будто ему это и не надо, и даже не сопротивляется, когда Чонгук, чуть подавшись вперёд, протягивает к лицу ещё одну руку, устраивая ее с другой стороны, после чего касается своим лбом его. Никто из них двоих точно не знает, что руководит магом в данный момент: бесконтрольная магия, которая заставляет остро реагировать на любое присутствие связи, или неожиданно охватившие чувства, какие можно испытывать только к собственному фамильяру. Наверное, все вместе, раз Чонгук даже и не думает выныривать, погружаясь в бессознательное состояние все дальше, пока Тэхён, резко отвернувшись, не прерывает это все одним рывком. Чонгук мгновенно приходит в себя и, поняв, что змей больше не смотрит на него, вновь спрятав глаза за длинной челкой, нехотя убирает руки от его лица, для себя понимая абсолютно все. Их связь сильнее всего, что когда-либо знал этот мир. И поэтому она опасна: как для окружающих, так и для них самих. — Нужна ли тебе моя магия и моя помощь? — безэмоционально спрашивает фамильяр, как ему было сказано ранее. — Не нужны, Тэхён!.. — на надрыве неожиданно вспыхивает Чонгук, неловко пытаясь подняться с кровати и, осознав невозможность этого действия, также громко продолжает: — Только не от того, кто из мести оставил меня калекой на всю жизнь! — он со всей силы бьёт по коленке, где удалось затормозить распространение проклятия, и сам не замечает, как с его глаз срываются несколько слезинок, остающиеся мокрыми каплями на постели. — Ты мог сделать все по-другому. Я знаю, что ты мог! Я чувствую, потому что мы теперь связаны. Но ты все равно решил… и все ещё надеешься на то, что я приму тебя после этого? — Но я же тебя принял после того, как ты оставил меня одного.. тогда, после призыва. — Это разные вещи! — Пусть будет так, — отстраненно произносит Тэхён, игнорируя чужие эмоции, после чего поднимается с постели, лишив любой возможности прикосновений, и возвращается к окну, за которым уже виднеется готовый и работающий во всю мощь энергетический барьер. Ему достаточно лишь раз сверкнуть золотым взглядом, чтобы пересечь все попытки ограничить их свободу, но теперь он даже не шелохнется. — Твой отец уже принял решение, — с намеком в голосе продолжает змей, не обращая внимания на то, в каких разрозненных чувствах находится его маг после столкновения с абсолютным безразличием на все высказанное им. — Вряд ли он позволит ходить нам по улицам империи. — Отправит в ту лечебницу? — И в ту же комнату, мой маг, — в интонации Тэхёна поскальзывает нотка удовлетворения, но Чонгук, вымотанный бессмысленным разговором, который не принес ему ни ответа, ни облегчения, не успевает ее уловить, безропотно принимая за данность тот факт, что отныне с приходом змея в его жизнь изменится абсолютно все. Если им обоим вообще дозволят жить. Тэхён, кажется, совершенно не волнуется и даже не гневится, когда его в змеиной форме транспортируют в закрытые стены лечебницы, которые он смутно, но припоминает, постепенно сдаваясь перед высшими силами и из-за этого начиная забывать время, проведенное рядом с другим Чоном. Зато Чонгук, доставленный сюда под покровом ночи, все ещё видит перед глазами картину того, как убил собственного деда, и не гнушается закатить отцу истерику по поводу смены обстановки, в моменте пригрозив желтоватым блеском глаз. Глава семейства Чон, за короткое время постарев на десяток лет вперёд, безропотно соглашается с любым капризом, даже не осознавая, насколько умело сын манипулирует его отцовскими чувствами и, в первую очередь, чувством вины. А ещё — страхом, который сильнее всего вынуждает отца Чонгука совершать опрометчивые поступки. Интерьер меняется не сильно, скорее, обретает ту пышность и богатство, с какими привыкли жить все представители рода Чон. Чонгука не то чтобы это устраивает — он предпочел бы вообще не оказываться запертым и скрытым от всего мира — но это в любом случае лучше, чем смерть, которую обеспечит ему император, если узнает о его новых силах. Каким образом отец заткнул всем свидетелям рты — маг не знает, но догадывается: они оба никогда не гнушались различных методов. Однажды ему даже удается мельком разглядеть силуэт Мингю, стоящего во дворе лечебницы, который, очевидно, занял место нового наследника. Фигурально, конечно, потому что крови рода Чон в нем нет, но он все равно всегда был ближе к главе семейства, чем родной сын. Чонгук, скорее, унаследовал материнскую зависимость от своего фамильяра, но, имея несколько искривлённые представления о связи, выбрал ненависть и разрушение, сконцентрировавшись на этом, вместо возможности развития без участия потустороннего существа. Зато Мингю в этом плане был свободен и потому намного охотнее впитывал все отцовские учения, с благодарностью перенимая его опыт жизни без фамильяра. И она, как бы остальные ни пытались внушить обратное, была полноценной и счастливой. Чонгук понимает это лишь по одному взгляду, вскользь прошедшемуся по замершей фигуре внизу двора, пока он сам заперт в четырех стенах без возможности хотя бы на минуту выйти на свежий воздух… и ощутить себя по-настоящему живым. И здоровым. Откровенная злая и разрушающая зависть охватывает его вплоть до кончиков пальцев, которыми он изо всех сил сжимает трость, принесенную отцом. Та, представляющая из себя сухое чёрное древко, заменяет ему иссохшую ногу, и один вид не вид кажется Чонгуку жестокой насмешкой. Но у него не остаётся выбора, кроме как использовать ее и понемногу расхаживаться в небольшой комнатушке, служащей ему тюремной камерой. И не только ему, потому что Тэхён, предпочитающий оставаться в человеческом обличье больше, чем в змеином, заперт вместе с ним. Он обращается в змея только тогда, когда к Чонгуку заходят многочисленные лекари, но уже не ради того, чтобы исцелить ногу, а чтобы окончательно загубить в нем любой зачаток магии. Тэхён, заметно выросший в размерах настолько, что способен с лёгкостью скрутиться вокруг человеческой шеи, пресекает любые попытки на корню, не позволяя даже переступить порог комнаты, не то что приблизиться к Чонгуку. И тот оказывается искренне благодарным, когда после очередной неудачи лекари уходят ни с чем, а Тэхён, привалив свою змеиную голову на его колено, получает свои долгожданные поглаживания вместо «спасибо». Это ещё не близость между ними, но они оба, вынужденные сосуществовать вместе, волей-неволей присматриваются друг к другу и притираются. Это было отцовской ошибкой — позволить им столько времени находиться наедине друг с другом — но тот, кажется, даже не рассматривал вариант их разлучения, прекрасно зная, что Тэхён способен из мести обратно погрузить его сына в бессознательное состояние, а дальше исход будет неизвестен. Только эта мысль и держит отца, пришедшего проведать Чонгука, от принятия неверных решений. Молодой маг стоит у окна, без интереса наблюдая за мелькающими внизу людьми, и не обращает никакого внимания на постороннего, кто без разрешения зашёл в его комнату и уселся на кровать. Змей оказывается рядом, свернувшись в клубок на подоконнике, и с пустотой в жёлтых глазах смотрит на главу, не пытаясь того запугать, но все же делая это, как только лениво вываливает свой раздвоенный язык. Два огромных клыка, как насмехательство над иссохшей от проклятия ногой Чонгука, сверкают в свете солнца, пока Чонгук, не думая, касается пальцем одного из них, оставляя неглубокий порез, тут же заполнившийся чернотой. Отец Чонгука следит за этой демонстрацией безмолвно, лишь подмечает для себя некоторые детали: как отросли чернявые волосы сына, теперь достающие ему до лопаток, и как сгорбилась его гордая фигура из-за использования трости, которую тот даже сейчас не выпускает из рук. Но больше всего изменился взгляд, который с надменного глубокого серого превратился в откровенно пустой, с желтоватыми проблесками вокруг черного зрачка. Отец ловит эти немыслимой красоты и опасности глаза лишь мельком, потому что Чонгук все ещё не хочет смотреть на него напрямую, но даже этого хватает, чтобы понять, что все зашло слишком далеко. Лекари и приглашенные опытные маги разводят руками, по вине змея не в силах даже приблизиться к тайне, охраняемой всем семейством Чон, а империя тем временем полнится слухами о внезапном исчезновении единственного наследника, а перед этим — о его сложных отношениях с собственным фамильяром. Студенты, учившиеся на одном курсе с Чонгуком, уже давно выпустились и нашли свое место в этом мире, пока он один остался отрезан от великолепного будущего, которое ему предрекала богатая семья. Обречённый влачить бессмысленное существование до конца своих дней, он давно потерял весь запал и ту амбициозность, с которой поступал в академию, надеясь стать непревзойденным магом, соответствующим уровню своего великого рода. Теперь вместо этого строгость и размеренность в каждом движении и суровость — в выражении лица, что только добавляет ему незримых лет. — Лекари говорят, что стали ощущать воздействие твоей магии на себе, — прочистив горло, произносит отец, скрещивая руки у груди. Чонгук даже не поворачивает голову в его сторону, все ещё продолжая смотреть в окно. — Мы договаривались, что ты не будешь затрагивать их связи. Это, в первую очередь, касается твоей же собственной безоп- — Мне было интересно. — Что интересно? — Посмотреть, — хладнокровно продолжает Чонгук, протягивая ладонь вперёд, чтобы змей, лежащий рядом, положил свою голову на нее. — У них очень тонкие нити. Мне даже не нужно прикасаться к ним, чтобы разорвать.. — Ты обещал, что после Мингю не станешь вмешиваться в чьи-либо связи, — с напряжённым выдохом напоминает отец. — Пап, ты слишком глуп, если думаешь, что они не догадываются, — отвечает маг, большим пальцем оглаживая змеиную голову, покорно лежащую на ладони. — В конце концов, не каждый день их просят убить чью-то магию. — Ты и сам знаешь, что не сможешь вернуться к привычной жизни, если не прекратишь ее использовать. — Так может, — Чонгук на секунду замолкает, превратив все движения, — лучше убьем Тэхёна? — и резко, изо всех сил хватает змеиную шею, поднимая все тело перед собой так, чтобы его самого не смогли укусить. Отец в испуге инстинктивно отшатывается, видя перед собой распахнутый в гневе рот, издающий шипение, и сына на фоне, который откровенно наслаждается тем, какую власть буквально имеет в руках. — Не трогай его. Змей извивается и выворачивается, но оказывается не в силах выбраться из крепкой хватки своего мага, который практически сразу же отпускает его на пол. Но вместо того чтобы как-то отомстить Чонгуку или обиженно спрятаться, Тэхён, наоборот, подползает к его проклятой ноге и обвивается вокруг нее так, что кончик хвоста оказывается у обуви, а голова — на коленке. — Все наши проблемы — из-за него, — спокойно продолжает Чонгук, будто и не пытался угрожать собственному фамильяру, и опускает голову вниз, встречаясь своими глазами с невозмутимыми змея. — Избавимся от него, и дело с концом. — Это не выход, Чонгук. Ты умрёшь вслед за ним, — отец поднимается с его постели, поправляя примятое собой масло. — А я не хочу смерти своего сына. — Дед ведь ещё долго прожил за счёт его остаточной энергии, — также жестоко продолжает Чонгук, чей взгляд, который он не отводит от своего змея, все сильнее начинает отдавать желтизной. — Почему я не могу? — Это не выход, — повторяет отец, недавно сам готовый убить фамильяра, из-за появления которого все пошло под откос. — Как и не выход — лишать меня моей магии. Маг резко поворачивает голову в сторону замершего у кровати отца и, в мгновение разрушив все его внутренние барьеры, строившиеся годами упорных тренировок, со злорадством топчется по несостоявшимся связям. Демонстрируя свои злость, обиду и горечь, он ураганом проносится по отцовской душе, сметая все на своем пути, и, вернувшись в мир, наблюдает, как мужчина, вырастивший его, стоит на коленях, согнувшись пополам. Это не приносит ни спокойствия, ни облегчения, но и чувства вины Чонгук не испытывает: его самого отныне никто не пытается понять и пожалеть, а ведь именно он один на один столкнулся с пробудившейся неизвестной магией, оказавшись без поддержки. Если бы не Тэхён, который этому поспособствовал… Если бы не Тэхён, он бы никогда не смог с этим справиться. — Я предупредил тебя, отец. — Ты и сам не ведаешь, что творишь… — Куда уж мне до твоего нового любимчика, — с издёвкой в голосе неожиданно произносит Чонгук, кивнув в сторону окна, откуда открывается прекрасный вид на внутренний дворик, предназначенный для редких прогулок других безумных магов. — Мингю, должно быть, счастлив оказаться подле тебя. — Ты лишил его любой возможности образования связи, — строго произносит отец, будто бы сам никогда не выступал против излишнего восхваления фамильяров. — Конечно, мне стало его жаль. Без меня мальчик пошел бы по миру. — А меня тебе не жаль? — Это другое. Ты — мой сын. И мне не безразлична твоя судьба. Но даже я не в силах чем-то помочь тебе, особенно когда ты сопротивляешься. — Я просто не хочу… — Чонгук запинается, подбирая слова, и, ощутив необъяснимый упадок сил, ещё сильнее горбится и прячет лицо за длинными волосами, являя его только змею, смотрящему на него снизу вверх, — …терять себя. И в этот момент Тэхён, не выдержав, вмиг оборачивается человеком, на ходу создавая себе привычную одежду, и становится перед Чонгуком, загораживая его собой. Находиться в длинном пальто в душной комнате должно быть невыносимо, но змей на это совсем не реагирует, а только злобно смотрит на главу семейства Чон, который от неожиданности произошедшего прижимается спиной к двери, чтобы его в моменте не задело потоком магии. Он и раньше имел возможность наблюдать за тем, как фамильяр становится человеком: ещё когда его жена и Джихун были живы, но тогда это ощущалось не столь резко и неприятно. Сейчас чужая энергия, будто тысяча маленьких осколков, впивается в открытые участки его кожи, незримо задевая, но не оставляя открытых ран. Тэхён оказывается на редкость опасным и неконтролируемым существом… под стать сыну. Отец тяжело сглатывает, когда наяву видит их схожесть, и мысленно отступает, впервые оказываясь в такой ситуации, когда у него нет ни единого решения. Он не видит света, кроме того, что отражается в змеиных глазах, вспыхнувших особым образом. — Довольно, — произносит их обладатель обманчиво спокойным голосом. — Выметайся из этой комнаты и более не появляйся здесь. — Ты не можешь помешать мне видеться со своим сыном, — взяв себя в руки, произносит глава семейства, из-за чего сам Чонгук невольно отводит взгляд вниз, всем своим существом показывая, как прячется за спиной Тэхёна. Прячется от единственного по-настоящему родного человека, который остался на этом свете. — Уходи, правда, — просит Чонгук ставшим тихим голосом, не в пример тому, что звучал минутами ранее. — Я больше не хочу тебя видеть… сегодня. Отец, с гордостью сдержав себя, лишь упрямо поджимает губы, пытаясь понять причину столь резкого изменения в поведении сына, но, так ни к чему и не придя, лишь смеривает их обоих неприязненным взглядом, прежде чем развернуться и покинуть комнату, напоследок громко хлопнув дверью. Чонгук тяжело выдыхает, наблюдая за уходящим отцом, пристально всматриваясь в его горделивую спину и уверенную походку, которыми и сам когда-то обладал, и неожиданно обмякает всем телом, выпуская из рук ненавистную трость. Он бы и упал, если бы не рядом стоящий Тэхён, который мгновенно подхватывает его под подмышками и, словно какую-то игрушку, дотаскивает его до постели, где ещё ощущается лёгкий парфюм отца. Чонгука мгновенно скручивает, из-за чего он сгибается пополам, практически касаясь лбом своих коленей, и тихонько поскуливает, даже не замечая, как чужая прохладная рука зарывается в его волосах, массируя голову, разрывающуюся от боли. — Это откат от магии, — мягко произносит Тэхён, сверкнув глазами и не прекратив движений. — Скоро полегчает. — Так будет всегда? — беспомощно спрашивает Чонгук, изо всех сил сжав руки в кулаки. — Нет, мой маг, — несмотря на все произошедшее, змей умудряется улыбнуться, — не будет, — а сам обманывает. — Прости меня, — поколебавшись, шепчет Чонгук, не надеясь, что его услышат, но что-то внутри него все равно свербело, заставив испытывать незнакомое чувство вины за недавнюю сцену. Магу претит извиняться перед фамильяром, который, кажется, даже и не думал вспоминать о том, с какой показной ненавистью его схватили за змеиную голову, но Тэхён неожиданно останавливается, после чего медленно убирает руку от волос. Чонгук крепко жмурится, повернутый спиной, но все равно успевает уловить тот момент, когда чужая ладонь настойчиво убирает спавшие на лоб пряди, чтобы открыть измученное разговором и применением неизведанной магии лицо. Чонгук приоткрывает губы, слабо выдыхая, потому что прохладное прикосновение приносит ему облегчение — Тэхён воспользовался своей энергией, чтобы поделиться ею с магом. — Мы уже давно квиты. Иные вечера они неизменно проводят вместе за чтением книг. Змей отказывается принимать привычные фонари и вместо этого колдует свои — маленькие огонечки, прилипающие к потолку и сильно похожие на водяных, которые так полюбились фамильяру. Чонгук каждый раз с недовольством цокает, когда неугомонные лужи и кляксы посещают скромную обитель, просачиваясь через окна и сточные трубы, но сдается, как только видит искреннюю реакцию Тэхёна на них. Тот с несвойственной себе добротой в голосе обращается с ними так, словно с собственными детьми, и тем самым сильнее привязывает безмозглых существ к себе. А они и рады приносить ему последние сплетни и новости то со столицы, то с академии. Не всегда точные и правдивые, зачастую и вообще какие-то несуразные, но Тэхёну нравится, и он внимательно слушает все, что бы они не сказали. Чонгук, не обладающий подобным терпением, обычно просто отключается от их бормотания и углубляется в чтение очередной книги по истории магии, которые отец с лихвой приносит ему из семейной библиотеки. Он хочет найти хоть что-то о таких магах, как он, но кто-то отчаянно пытался скрыть любое из упоминание. И это его злит, вынуждая с небрежностью отбрасывать книгу на пол — прямо в кучу таких же, которые он все никак не может разобрать, чтобы вернуть отцу. Порой ему кажется, что он бьётся в закрытые двери — в прямом смысле этого выражения, потому что выход из лечебницы ему все ещё воспрещён. Тэхён иногда колдует ему дуновения свежего ветра, всплески волн, крики птиц или же шелест листвы, запах влажной земли и стрекотание сверчков, но это все равно не то — не заменит настоящее. Многочисленные лекари, наконец прекратив его нервировать, больше не приходят, очевидно по приказу отца, который решил сдаться и пустить все на самотёк. Пока сын заперт и скрыт ото всех — можно выиграть ещё немного времени. А Чонгук даже и не знает, сколько пробыл сначала без сознания, а после — в заточении, не имея возможности ориентироваться даже по смене погоды за окном: та всегда солнечная и безмятежная, специально созданная для полубезумных магов. Несколько раз Чонгук, с помощью Тэхёна вскрывая магические печати у своих дверей, сбегает к таким же, как и он, невольным пленникам, и если поначалу они его пугали и заставляли возвращаться в безопасную комнату, то в последующем он нашел в них именно то, что нужно… расходный материал. Перебирать их связи оказывается интересным настолько, насколько и болезненным: он не видит меры и не способен вовремя остановиться, вредя этим не только им, но и самому себе, которого Тэхён неизменно продолжает спасать. То приводит в чувства, когда тот теряет сознание; то уносит в постель, ведь тот сам даже не может шевельнуть рукой; то утирает кровавые сопли, ни капли не брезгуя; а то и вовсе делится своей энергией, хотя и крайне неохотно. Знает, что, восстановившись, Чонгук в ту же секунду побежит играть со своими игрушками — «чинить» разорванные из-за смерти фамильяров связи оказывается довольно занимательным мероприятием. Точнее, их окончательно разрывать, из-за чего маг, носящий безумные оттенки скорби по своей душе, в мгновение приходит в себя и словно сбрасывает черную вуаль, которая все это время не позволяла ему видеть дальше собственной потери. А впереди — вне связи с фамильяром — есть целый мир, который все ещё готов его принять, даже без выдающихся сил. Это происходит медленно. Поначалу Чонгук, оставшись наедине с очередным безумцем, на пробу обрезает его и без того мертвую нить, что приводит к его мгновенной смерти, ведь вместе с этим он лишается и той остаточной энергии, которая все это время позволяла ему жить. Но Чонгук не сдается и под наблюдением Тэхёна, всегда в такие моменты находящегося в змеиной форме, продолжает практиковаться, убивая нескольких несчастных, пытаясь понять, почему это все не работает так, как выглядит в его голове. Прежде чем наконец осознает. И в последующие разы, тайно проникая в комнату очередного подопытного, он не просто разрывает его нить на части — он сразу же скрепляет один из концов с любым другим свободным, а второй, принадлежащий умершему фамильяру, отправляет в небытие. И когда видит долгожданный осознанный взгляд мага, очнувшегося от бесконечного кошмара, позволяет себе самодовольно улыбнуться. Объяснять каждому из них, что с ними произошло и почему, оказывается довольно нудным и утомительным занятием, но у Чонгука нет выбора, иначе люди, пришедшие в себя, напросто попадутся лекарям, наивно пропускающим то, что творится прямо у них под носом. У Чонгука уходит много времени на то, чтобы даровать свободу абсолютно всем магам, но ещё больше — чтобы убедить их не выдавать самих себя, иначе это обернется большой бедой. Он, не имея четкого плана, пока что даже не знает, что делать дальше с освобожденными из плена безумия. Изначально он планировал просто развивать свои способности, используя этих людей как учебный материал, но все заходит слишком далеко. И лишь Тэхён, служащий безмолвной поддержкой, неизменно находится рядом, наблюдая, помогая, направляя. Как-то Чонгук, в один из вечеров, вновь проведенных наедине с книгой, интересуется у него, что происходит с теми фамильярами, связи с которыми он обрывает, до этого совершенно не задумываясь об их состоянии, и получает исчерпывающий ответ: — Они умирают, мой маг, — Тэхён в это время сидит у стола, поставив на него локти, и параллельно воркует с водяными, которые вызывают у него необъяснимый трепет и интерес. Чонгук уже привык не обращать на это внимания, перелистывая страницу за страницей. — Я их убиваю? — Все так. — И ты не боишься, что однажды я также поступлю и с тобой? — маг глядит на него, играющегося с водяными, сквозь страницы книги, и ловит ответный взгляд жёлтых глаз, красиво переливающихся в свете огоньков. В последнее время фамильяр всегда смотрит на него расширенными черными зрачками, чем больше начинает походить на человека, и его настоящую природу могут выдать только чешуйки на чувствительном затылке. Эту его особенность Чонгук узнал совсем недавно, когда вальяжно запустил руку в чужие вихри, а после неожиданно переместил чуть ниже, чем вызвал непреднамеренный всплеск энергии. Поначалу испугавшись, он одернул ладонь, но по встревоженному дыханию змея всё-таки понял, в чем кроется причина подобной реакции. Тогда он только спросил лаконичное: «Приятно?», так и не получив ответа, но теперь вовсю пользуется этой уловкой, больше не брезгуя касаться змея ни в одной из его форм. Тэхён поднимается, расправив на себе примявшуюся льняную рубаху, и в несколько шагов пересекает небольшую комнату, чтобы остановиться прямо перед постелью Чонгука. Огоньки, разбросанные по потолку, самовольно перемещаются к ним, оставляя остальную часть помещения в темноте. Чонгук, не привыкнув сразу к резкой смене освещения, несколько раз промаргивается, прежде чем бесстрашно встречает взгляд своего фамильяра, ощущая, как все внутри него вновь заходится трепетным восторгом и ожиданием неминуемого контакта. Каждый раз, как он видит глаза Тэхёна, он невольно погружается внутрь его души, не встречая ни препятствий, ни сопротивления — лишь покрытую шрамами нить, которая день за днём становится все сильнее и прочнее, хотя никто из ее обладателей не пытается укрепить связь намеренно. Чонгука порой пугает то, как легко он может проникнуть внутрь Тэхёна, что совсем не зависит от уровня его магии. Единственное логичное объяснение этому — их связь. И то, как безоговорочно сам Тэхён доверяет ему даже после того, как тот много раз ранил его своими необдуманными словами и поступками. А Чонгук всё-таки принял потерянную конечность и свою временную смерть, но так и не простил. — Мы с тобой на одной стороне, мой маг, — говорит Тэхён змеиным шепотом, подцепляя пальцами чужой подбородок. Указательный и большой ложатся по обе стороны, мягко продавливая кожу. Чонгук даже не думает опускать взгляд. — Когда-нибудь ты это поймёшь. — Ты знал, что со мной не будет легко, — он упрямо поджимает губы и обхватывает кисть, держащую его за подбородок, но не для того чтобы убрать ее прочь, а только чтобы показать: я тоже могу касаться тебя без дозволения. — Я знал, что мне достанется опаснейший маг своего времени, — признается Тэхён, улавливая распахнутые в удивлении ресницы. — И что я тоже буду его бояться. Неуправляемый, своевольный, жестокий мальчишка — вот ты какой. Ты словно змея кусаешься и грозишь шипением, но ничего из себя не представляешь. — Но ты все равно меня боишься, — глаза Чонгука вспыхивают жёлтым, когда он пытается дотронуться до собственной связи с фамильяром, так добровольно и открыто распахнутой ими обоими. — Ты делал мне больно, мой маг, — с достоинством произносит Тэхён, вспоминая первые дни своего нахождения в этом мире. — И ты до сих пор не понимаешь, как любое твое неосторожное действие отражается на мне. Даже незначительное, — он уже хочет убрать руку с чужого лица, но Чонгук не позволяет, намеренно прижимая ближе к себе. — А ты решил показать мне наглядно, — кивком указывая на проклятую ногу, вытянутую вдоль кровати, — как было больно тебе. — Это была необходимость. — Уверен, ты знал много способов, как избавиться от проклятия моей семьи, не оставляя меня калекой, но все равно выбрал этот… потому что я задел твою гордость, — и несмотря на открытое обвинение, Чонгук не звучит оскорбленно, скорее, просто уверенно в своей правоте. — Людей, которые задевали мою, я уже лишил их связей, — говорит с неприкрытой угрозой. Кому? — Ты прав, Тэхён, — неожиданно произносит он, чуть повернув голову вбок, чтобы пройтись губами по чужому запястью. — Мы с тобой действительно на одной стороне. Тэхён инстинктивно пробует одернуть руку, но сдается той силе, которая вынуждает ее оставаться на месте. Он завороженно наблюдает за тем, как Чонгук ведёт носом по нежной коже, покрытой редкими чешуйками, и втягивает тяжёлый аромат масел, которыми фамильяр смазывает пересушенные участки. Тэхёна откровенно выворачивает от столь неоднозначных действий мага, но он не смеет этому противиться, даже просто не хочет. Чонгук, как и привык, просто берет свое, ещё не осознавая, что его и не пытается никуда деться — лишь скромно присаживается на край постели, свободными пальцами впиваясь в подставленное бедро. Чонгук отводит запястье от лица и отпускает, из-за чего рука фамильяра безвольно опадает, а после — прижимается своим лбом к чужому. У Тэхёна, слабого до подобного внимания со стороны мага, перехватывает дыхание, что вынуждает его распахнуть губы. — Зачем ты так со мной? — спрашивает он, крепко зажмурив глаза, чтобы вновь не окунуться в захватывающие омуты Чонгука: не только он один способен проникнуть внутрь. — Я был так плох для тебя?.. Маг какое-то время молчит, лишь задумчиво гладя чужой затылок, покрытый змеиной кожей. Тэхён весь дрожит, когда чувствует эти обманчиво ласковые и осторожные прикосновения, призванные его расслабить, но делающие только хуже. Чонгук все ещё недосягаем — это ощущается в каждом вскользь брошенном слове и подобном движении. Он как будто бы играется, пробуя чужие границы на вкус, и постепенно начинает понимать, что у Тэхёна, привязанного к нему всеми возможными и невозможными способами, никаких границ вовсе и нет. И это развязывает ему руки, ведь власть всегда раскрепощает, и Чонгук, не ведающий мер ни в использовании своих сил, ни в использовании своего фамильяра, яркий тому пример. — Я очень тебя боюсь. — Я боюсь тебя не меньше, — шепчет маг в ответ, выдыхая в самые губы. — Твое появление разрушило всю мою жизнь, но, как бы я ни старался, я не могу тебя ненавидеть. Особенно когда ты так тянешься ко мне… — Я просто хочу быть любимым тобой, — сокрушающе признается Тэхён, опуская голову ещё ниже и крепко зажмуривая глаза, не видя, с какой нежностью во взгляде смотрит на него Чонгук, убирающий черные кудри со лба, чтобы вновь прижаться к нему своим. — В конце концов, ты станешь причиной моей гибели. — Ты знал об этом с самого начала. — Твой дед был не таким выдающимся магом, как ты, но он увидел, — Тэхён на секунду запинается, впервые за все это время представая настолько слабым перед человеком, который может поглотить его с головой, — он увидел, — зачем-то повторяется, — нашу с тобой нить. — И что он сказал? — Чонгук мягко подталкивает его к правде. — Что сильнее нас — нашей с тобой связи — никого не будет. — Уверен, так оно и есть, — безропотно соглашается маг. — Откуда ты знал, что я убью его? — Когда он пробудил во мне эту связь, я почувствовал, что ты не станешь терпеть конкурентов. Что потом ты не позволишь мне иметь ни с кем связь. Я сразу предупредил его о том, чтобы он был осторожнее, но затем… не помню. Сейчас я не помню практически ничего из того, что было с моим прошлым магом. Ты злишься? — Тэхён в волнении сжимает руки в кулаки, собирая простыни в некрасивые складки. — На что? — Что я когда-то принадлежал другим? — Не злюсь, — спокойно произносит Чонгук, в самом деле не тая в себе никакой злобы или ревности к тому, что было задолго до его рождения. Хотя деда он все равно не пощадил, без сожалений устранив угрозу его собственной связи с Тэхёном. Как не пощадил и Мингю. — И ты никогда не был плохим, — чуть отстранившись, продолжает он, вновь зачесав опустившиеся на лоб пряди. Отвечает на заданный ранее вопрос. — Я просто не знал, как с тобой обращаться. Тэхён медленно поднимает голову, встречаясь с открытым взглядом Чонгука, вновь утопая в нем и коря себя за эту слабость — им ни в коем случае нельзя смотреть друг другу в глаза, иначе они оба в какой-то момент не смогут выйти из этого транса. Поэтому Тэхён прикрывает веки первым, шумно выдыхая через рот, после чего чувствует аккуратное прикосновение к нежной коже над глазом — Чонгук без слов просит раскрыть глаза обратно. А в ответ — огромный черный зрачок, ни капли не похожий на змеиный. Тэхён вновь сдается этой таинственной магии связи, которая усиливается за счёт того, как Чонгук играет с ней, ненавязчиво надавливая то на нить, то на самого фамильяра, постепенно расслабляя его и заставляя довериться. — Не оставляй на нашей нити ещё больше шрамов, — умоляет Тэхён, перехватывая чужую руку своей и переплетая пальцы. — Все остальное я тебе прощу, мой маг. Только не предавай… — И ты меня. — Никогда, — заполошно шепчет он в ответ. — Больше никогда… А после стены лечебницы омываются кровью. Тяжёлая поступь, перебиваемая ударами трости о пол, смешивается с криками умирающих лекарей и магов-надзирателей, которые пропустили настоящий переворот у себя под носом. Никто не успевает даже выбежать на улицу, чтобы активировать защитный барьер и магические сирены — их лишают жизней ещё на пороге, хороня в этом проклятом поместье так, как были похоронены тысячи считавшихся безумцами магов. Ни сожаления, ни жалости, ни попыток закончить все миром — после освобождения не осталось никаких компромиссов, кроме того, что это место необходимо уничтожить в корне и более не допускать появления подобного. Ряды магов в черных плащах, на которых не видно запекшейся крови, собираются на заднем дворе лечебницы, ожидая своего предводителя и самого настоящего целителя, кто вернул им ясность ума и показал ту реальность, в которой можно существовать без фамильяра. Чонгук спускается по лестнице тяжело, но с неизменной силой в каждом движении. В черном плаще, капюшон которого только подчеркивает приобретенную сутулость, и с тростью в руках, вокруг которой всем телом обвит большой змей. На бледной коже, давно не знавшей солнца, виднеются редкие морщины: маг молод и полон сил, но проклятие в его организме продолжает высасывать из него последнее, постоянно напоминая о себе болями и приступами беспамятства, когда Чонгук лежит головой на чужих коленях и, мучительно содрогаясь, молит о том, чтобы это все поскорее закончилось. Тэхён, виновный во всем происходящем, при помощи магии пытается облегчить это состояние, но даже ему не удается избавиться от сотворенного его же рукой. Змей, укусив своего мага, передал ему родовое проклятие в физической форме, иначе бы оно убило его самого. И они никогда бы не смогли быть вместе. Чонгук мельком ловит его желтый змеиный взгляд, морщась из-за боли в ноге, которая до сих пор не отпустила его с момента прошлого приступа, но тут же возвращает себе невозмутимое выражение лица, готовясь именно с таким встретиться с преданными ему людьми. Ему удалось собрать собственную команду, состоящую из всех тех бывших безумцев, которых он освободил от связи с умершими фамильярами. И они беспрекословно и благодарно ждали момента, когда наконец смогут показать себя миру — готовые к непринятию, преследованию и даже войне, которая развяжется сразу же, как только остальные обнаружат трупы лекарей и надзирателей. Но по-другому выбраться из этого места было нельзя, как и простить этих людей, кто внаглую пользовался своим положением, творя бесчинства по отношению к беззащитным и вызывающим одну только жалость магам. Чонгука, прекрасно зная о его положении, они никогда не трогали, опасались, а он тем временем безразлично наблюдал за происходящим, прежде чем не начал практиковать свою магию, что впоследствии изменило все. Но даже не лопнувшее терпение заставило его выйти из тени… в один из вечеров любимые Тэхёном водяные принесли интересный слух, узнав о котором Чонгук в мгновение встрепенулся. И, наконец, осознал, что ему надо делать. Провести всю жизнь в заточении, как это было с дедом, безропотно принявшим свою судьбу, он и не собирался. С дарованными ему силами он способен сокрушить весь мир — так зачем ему прятаться, скрываться и повиноваться чужой воле? Чонгук спустя долгое время выходит на свежий воздух и, сделав глубокий вдох, позволяет слабому ветерку наполнить его лёгкие жизнью. Он все это время, оказывается, и не понимал, от чего был оторван. Он медленно и размеренно дышит, прикрыв глаза, и подставляет лицо солнцу, чье тепло не может в полной мере утолить его голод по настоящему свету, потому что ему мешают стены энергетического барьера. Чонгук кивает своему фамильяру, и Тэхён тут же спускается наземь. Остальные маги расступаются перед ним, прокладывая дорогу к самому основанию, который через секунду начинает трещать по швам, заражаясь проклятием. Чонгук с нескрываемым наслаждением следит за тем, как защитный купол распадается прямо перед ним, и ловит в воздухе один из обрывков, размельчая его в пальцах. Через секунду начинают звучать сирены. Маги выступают. Имперская столица полна людей и их фамильяров. Всюду слышатся отголоски магии, говор продавцов, зазывающих покупателей за редкими ингредиентами, шум движущихся механизмов, обеспечивающих город энергией, и крики детей, гуляющих по мелким проулочкам, через которые движется Чонгук. Он идёт позади своей маленькой армии, не в силах угнаться за их быстрой поступью, пока Тэхён ползет земле, изредка путаясь под ногами, но тем самым напоминая о том, что он — рядом. И готов влезть во всю эту авантюру ради Чонгука, который, ранее поднимая на смех все слова водяных, зачастую перевирающих факты, теперь же доверился им. А ещё — собственному чутью, твердящему, что если он не выступит сейчас, то вскоре его и Тэхёна удушат прямо в стенах той лечебницы. Император узнал об их существовании. Сообщил ли об этом отец, кто-то из слуг, которых он не заставил замолчать или же Мингю, имеющий личные счеты, совсем не имеет значения, когда на кону стоит жизнь и свобода, которые Чонгук не собирался никому отдавать. Он не совершил зла, пожелав только практиковаться в неизвестной магии, но они все его вынуждают — особенно когда на его пути появляется стража во главе с Ханом, занявшим пост нового командира. Встреча с неприятным прошлым не приносит ничего, кроме чувства досадного разочарования: сложись все иначе, и именно Чонгук возглавлял бы сейчас стражу как наследник второго рода, поклявшегося всеми силами защищать императора и все государство. Он усмехается, когда его маги, не решаясь лезть в бой первыми, уступают ему дорогу, давая возможность встать впереди. Он идёт медленно, опираясь на трость, и ловит на себе, скрытом за тканью капюшона, многочисленные взгляды невинных прохожих и стражников, которые тут же наставляют на него оружие. Их фамильяры готовы кинуться в атаку, тогда как со стороны Чонгука есть лишь единственный змей, ползущий рядом с ним. Тэхён не выказывает ответной агрессии, но один его вид способен вызвать страх и необъяснимый трепет, как и вид его хозяина, который останавливается в нескольких метрах от замершего Хана и наконец скидывает с себя капюшон. — Чон, — ошарашенно произносит новый глава стражи, осматривая бывшего сокурсника с ног до головы. — Так слухи не врали… — Не сказать, что рад этой встрече, — размеренно отвечает Чонгук, ощущая на себе всполохи чужой магии, которая с любопытством останавливается у самых его носков, после чего Тэхён смыкает на ней свою пасть, заставляя затрепыхаться в его клыках. Чонгук не ведёт и бровью на эту провокацию, оценивающую его силы. — Я требую аудиенцию у императора. — Ты можешь только развернуться и уйти в ту дыру, куда тебя запек твой горячо любимый отец, — несмотря на бахвальство в речи, голос Хана все равно звучит тревожно и напряжённо. Фамильяр на его плече, заметно выросший в размерах, неожиданно вскрикивает, разбавляя установившуюся на секунды тишину. — Пока я тебе это позволяю. — Иначе что? — Иначе ты устроишь бойню прямо среди мирного населения, — Хан обводит взглядом собравшихся людей, ещё не осознающих того, что им нужно убираться куда-подальше, и быстро кивает своей команде, чтобы те начали разгонять толпу. — Если ты все ещё тот Чонгук, которого я помню, — он решается надавить на, кажется, обезумевшего мага, который привел за собой таких же отчаявшихся, — то ты никогда этого не сделаешь. — Ты прав, — соглашается Чонгук, словно в капитуляции поднимая обе руки, в одной из которых зажата трость. — Остальные меня не интересуют. Мне нужен только император. — Ты можешь запросить у него аудиенцию в официальном обращении. — И мы оба знаем, что он мне никогда не ответит. — Чон, — предупреждающе обращается к нему Хан, уже заранее понимая, что никакие слова не смогут переубедить стоящего перед ним мага. Но так он хотя бы потянет время до прибытия подмоги, которая мгновенно расправится с зарвавшимися бунтовщиками. — Возвращайся в лечебницу. Пока я прошу тебя по-хорошему… В эту самую секунду к нему подбегает какой-то посыльный и, приподнявшись на носках, судорожно начинает шептать что-то на ухо, периодически поглядывая на Чонгука и несколько рядов магов позади него, которые напряжённо смотрят в ответ, но беспрекословно слушаются выбранного ими лидера. Чонгук поджимает губы в тонкую линию, по расширенным в ужасе глазам Хана догадываясь о том, что они уже обнаружили брошенную лечебницу и гору трупов в ней. В следующий момент начальник стражи перестает церемониться и одним жестом руки даёт команду схватить всех бунтовщиков. Стража позади него тут же делает шаг вперёд, пока посыльный скрывается где-то внутри дворца, но Чонгуку, контролирующему ситуацию со всех сторон, достаточно лишь единожды показать жёлтый оттенок глаз, как все испуганно останавливаются. У него уходит не больше секунды на то, чтобы перебрать связи всех собравшихся в округе и ощутимо надавить, продемонстрировав свою силу и то, как легко он может превратить остальных в тех несчастных безумцев, какими недавно были его новые товарищи. Хан тоже замирает, почувствовав лёгкое натяжение нити, связывающей его с собственным фамильяром, но верность императору становится сильнее его страха, поэтому он выпускает орла впереди себя, начиная колдовать мощное заклятие порабощения. Птица летит быстро и свирепо — ей достаточно сделать несколько взмахов мощных крыльев, чтобы преодолеть жалкие метры, разделяющие ее с врагом, но она все равно не успевает. Все происходит слишком быстро: Тэхён, все это время покоящийся у ног своего мага, мгновенно оборачивается в человека, становясь перед ним, и одной рукой перехватывает орла прямо в полете, сворачивая ему горло. Чонгук криво усмехается одним уголком губ на всеобщую панику и лишнее мельтешение. Только что он лишил стражу их начальника, который, почувствовав смерть своего фамильяра, медленно оседает на землю, не в силах справиться с болью во всем теле. Маг подходит к нему нерасторопно, пользуясь образовавшейся заминкой, пока все остальные не придут в себя и не попытаются предпринять ответные меры, и поднимает его лицо за подбородок, произнося надменное: — Я же тебя предупреждал. Тогда, на поле, в академии, когда Хан покусился на жизнь и честь брошенного змея. — Ты умрёшь такой же мучительной смертью, — из последних сил хрипит начальник стражи, хватаясь за сердце, ныне пустое после смерти фамильяра, мгновенно растворившегося в руках Тэхёна так, словно его никогда и не существовало. — Очевидно, — Чонгук слегка хлопает его по щеке, то ли показывая превосходство, то ли пытаясь привести в чувства. Он кивает своим магам, откровенно не одобряющим подобную демонстрацию, ведь отголоски их боли все ещё живы, как и память о потерянных фамильярах, и несколько человек подходят, чтобы взять под руки Хана и отвести его на свою сторону. Никто больше не решается выступить в открытую, ожидая дальнейших действий Чонгука, который, почувствовав касание руки Тэхёна на своем плече, лишь осторожно притирается к нему и, вновь блеснув желтым цветом глаз, окончательно разрывает нить, связывающую Хана вместе с его фамильяром, тут же соединяя его с новым, ещё никем не призванным. Это моментально его отрезвляет, из-за чего он выпрямляется, способный удержаться на собственных ногах и даже дать отпор своим невольным конвоирам. Остальные стражники откровенно не понимают, что происходит, будучи не знакомыми с подобным видом магии, и лишь ждут дальнейших указаний от своего начальника, который, встав перед обернувшимся к нему Чонгуком, произносит: — Тварь.. ты даже не дал мне оплакать его. — Полегчало? Вместо ответа Хан косится на стоящего рядом Тэхёна, все ещё не произнесшего ни слова с момента обращения, и практически незаметно кивает своим подчинённым, готовым подобраться со спины до фамильяра и его мага, представляющих реальную опасность. Чонгук надменно вскидывает бровь, уловив этот жест, и коротко предупреждает: — Даже не вздумай, — а сам неосознанно хватается за холодную руку Тэхёна, крепко сжимающую его в ответ. — Он тебе не по зубам. — Чего ты хочешь? — Я говорил: аудиенции у императора. — Аудиенция ждёт тебя на виселице, когда императору станет известно о том, что вы все, — обращаясь к виновным в убийстве лекарей и надзирателей, — совершили в той лечебнице. — Император будет волен делать все, что захочет, как только докажет всем, что имеет право им быть. — О чем ты говоришь? — восклицает Хан, вновь поравнявшись со своими стражниками. Но Чонгук решает более не тянуть время и, вновь за секунды задев связи всех собравшихся, чем оглушает и отвлекает, расчищает себе дорогу, где единственной преградой становится Хан, теперь не имеющий рычагов давления, но он, осознав неравномерность сил, лишь уступает, отходя в сторону. Его взгляд все ещё норовится упасть то на то место, где трагически погиб его фамильяр, то на Тэхёна, вновь обратившегося в змея и ползущего в ногах своего мага. Чонгука никто и ничто не останавливает — они даже не в силах — ведь он раскидывает всяких смельчаков в стороны, резко обрезая их нити прямо на ходу. Дворцовые коридоры ему знакомы, а местоположение императора, иронично находящегося сейчас в зале для приема посетителей, он узнает у одного из несчастных, попавшихся на его пути. Он не испытывает ни жалости, ни сочувствия, видя перед собой только одну цель, и намеренно движется прямо к ней, рассекая полами своего плаща застывший в тревожном ожидании дворцовый воздух. Он даже перестает обращать внимание на собственную хромоту и боли в ноге, усилившиеся то ли от чрезмерного использования магии, то ли от дополнительной нагрузки. И когда Чонгук, наконец, добирается до переговорного зала, оставив своих людей разбираться со сбежавшейся стражей, он тяжело и взволнованно вздыхает, прежде чем толкнуть тяжёлые двери, чтобы войти внутрь богатого убранства. На коленях перед императором стоят его отец и Мингю, что вызывает у Чонгука неуместный смешок, хорошо слышимый в огромном зале с высокими потолками. Император — ещё совсем молодой мальчишка возрастом не намного старше самого Чона — мгновенно подрывается с места, начиная истошно звать свою охрану, по правилам приема посетителей оставшуюся за дверью, пока отец, ещё не до конца осознав, кто перед ним стоит, активирует магические проклятия. Чонгук отражает их все одной рукой, прекрасно знакомый с техникой семьи Чон, и сгустки энергии мгновенно отлетают в окна, разбивая древнее стекло вдребезги. Мелкие осколки сыпятся на их головы, растворяясь в защитном барьере, сотворенном Мингю, пока Чонгук, на мгновение отвлекшись, чтобы использовать свою магию, входит в транс, пытаясь проникнуть в душу самого императора. Это не удается сделать так легко, как было с остальными, ведь его нутро оплетено сотней, если не тысячей различных нитей фамильяров, но ни одна из них, в конце концов, не оказывается связанной с ним. И когда маг все же приходит в себя, охраняемый Тэхёном, вставшим впереди него словно живой щит, он неверяще произносит: — Я так и знал.. — и, сорвавшись на тревожный смех, продолжает: — Водяные не врали! Отец, тоже загородивший собой Мингю и императора, чтобы защитить их обоих, смотрит на него так, словно он сошел с ума, пока Чонгук заходится хохотом, больше похожим на истерику, и, в попытках удержать равновесие, периодически цепляется за Тэхёна, невозмутимо стоящего рядом. — Тэхён! Водяные не врали! — радостно восклицает он. — Они всегда мне нравились, — со спокойной улыбкой произносит змей, ловя своим взглядом мелкие кляксы, растекшиеся по углам: те самые водяные, которые сейчас внимательно наблюдают за происходящим в переговорном зале, чтобы потом разнести об этом по всему миру. Конечно же, исказив правду. — Чудесные создания. — Ты был прав, — согнувшись пополам, чтобы перевести дыхание, Чонгук вновь поднимает голову с искрящимся жёлтым взглядом и выносит вердикт: — У императора действительно нет фамильяра. Он даже не знает, что это такое — связь. Поздним вечером один из водяных рассказал, что та комната, в которой по слухам содержится императорский фамильяр, тщательно охраняемый и не выпускаемый на свободу ради безопасности обоих, на самом деле пуста. И никто и никогда не видел фамильяра императора не потому, что его так хорошо скрывают, а потому что он просто-напросто не существует. Чонгук тогда не поверил, посчитав это бредом, ведь как ими всеми может управлять человек, даже не ведающий о нитях и связях, но Тэхён убедил его прислушаться… И не зря, потому что сейчас император, ожесточившись из-за услышанного, лишь подтверждает: — Это так. У моей семьи нет и никогда не будет фамильяров, чтобы императорский трон был защищен от таких, как ты. — Моя магия… — Не имеет никакой власти надо мной, — перебивает его последний из представителей императорской семьи, по трагичному случаю много лет назад оставшийся круглым сиротой. — Ты ничего не сможешь сделать, кроме как смириться с тем, что в скором будущем окажешься на виселице за попытку переворота и угрозе жизни императора. Как и твой очаровательный питомец. Чонгук осторожно выступает вперёд, инстинктивно загораживая Тэхёна, и крепко стискивает его предплечье в своей хватке, чтобы удержаться на ногах. Отец, уже давно не навещавший его и очевидно отказавшийся от родной крови, смотрит на него без единой эмоции на лице. По нему видно: он готовится вступить в схватку, потому что и сам не знает, чего ожидать от Чонгука. Что тот сдастся так просто? Только не со своим змеем под боком. — Когда остальные узнают, что ты всего лишь обычный маг, не способный призвать фамильяра, они ополчатся против тебя, — коротко взглянув на отца, крепко стиснувшего зубы в преддверии продолжения, Чонгук заканчивает: — Они не станут подчиняться бездарности, не знающей ценности фамильяров. Так было и будет всегда. — И кто им расскажет? — император мельком осматривает замерших в напряжении Мингю и главу семейства Чон, которые по иронии пришли просить о милости для единственного наследника, и жестоко усмехается: — Ты? Тэхён оборачивается змеем, преждевременно почуяв угрозу, и практически в прыжке набрасывается на единственного законного представителя власти, обвиваясь вокруг его шеи. Мощное змеиное тело сдавливает хрупкие позвонки и пережимает горло, пока острые клыки впиваются прямо в лицо императора, изо всех сил пытающегося скинуть его с себя. И, зная, что так просто не сможет убить самого змея, заражающего его смертельным проклятием, он колдует магические кинжалы, движением руки отправляя их в сторону замершего в оцепенении мага — только его устранение способно нейтрализовать действие сил его фамильяра. — Чонгук! Это происходит настолько быстро, что тот успевает только выставить вперёд руку, держащую трость, прежде чем она с мерзким хлюпом отлетает в сторону, разрезанная на уровне кисти. Окровавленная трость падает на пол вслед за своим хозяином, получившим второй кинжал прямо под сердце — черная ткань плаща моментально напитывается густой темной жидкостью, истекающей из открытой раны. Чонгук хрипит, касаясь здоровой рукой воткнутого кинжала и, вопреки всем правилам целительства, с болезненным стоном вытаскивает его из себя, не давая чужой магии отравить себя ещё сильнее. Тэхён, в пылу битвы не сразу заметивший произошедшего, медленно оборачивается на мучительный звук, устремляя змеиный взгляд на лежащего на спине мага, и в мгновение вновь становится человеком. — Нет-нет-нет-нет-нет- Ему хватает секунды, чтобы оставить императора погибать от проклятия и подбежать к хрипящему Чонгуку, упав перед ним на колени. Кровь начинает литься рекой, образовывая под ними лужу, и он пачкает в ней руки, пока пытается прижать рану под сердцем. Отрезанная кисть валяется неподалеку, и он, не отрывая своей ладони, тянется к ней, подбирает, внутренне умирая от того, что закреплённая на ней печать раскрошилась на мелкие частички. Тэхён не знает, за что хвататься первым: пытаться охлаждающими рунами остановить кровотечение или же магией соединить конечность обратно — все мысли разбегаются в голове от одного лишь вида умирающего Чонгука. — Помогите же мне! — рявкает он на отца, проверившего тело императора, и застывшего в оцепенении Мингю. — Я не могу! У меня не получается!.. Тэхён изо всех сил прислоняет отрезанную кисть к предплечью, надеясь на то, что его энергия и регенерация помогут Чонгуку восстановиться, но ничего не происходит: кожа даже не начинает срастаться друг с другом, как и повреждённые нервы и сосуды. Змей весь мажется в льющейся потоком крови, даже не замечая, как она пропитывает полы под ними, и только приговаривает: — Давай же, давай! Пожалуйста… Пока Чонгук не перехватывает его оставшейся здоровой рукой, кладя ее сверху. Тэхён не сдерживает всхлипа, впервые за все это время являя свои чистые слезы. — Ты не верил. Боялся меня, — напротив улыбается ему Чонгук, бледнея на глазах. — А я, в конце концов, и ногу, и руку, и сердце… отдал за тебя. — Молчи, — приказывает ему Тэхён, отрывая кусок ткани от рубашки, чтобы заткнуть кровоточащую на груди рану. — Не трать силы, мой маг. Я исцелю тебя. Сейчас.. только ты не умирай. Я исцелю, — словно в бреду шепчет он, успокаивая скорее себя, чем невозмутимого Чонгука, беспрерывно смотрящего на него, склонившегося сверху. — Я правда исцелю. Сейчас.. Маг даже не моргает, лишь крепче сжимает свои пальцы, заставляя Тэхёна отпустить отрезанную кисть и обхватить его ладонь двумя своими. Змей прижимается к этому замочку лбом и тихонечко плачет, всем нутром ощущая, как рассасываются шрамы на его с Чонгуком нити, оставляя ее разорванной на мелкие части. Совсем скоро и он сам исчезнет вслед за своим магом, но будет ещё хуже, если, оставшись без скрепляющей их печати, он задержится в этом мире на дольше. — Позволь мне разорвать нашу связь, — просит Чонгук, из последних сил приподнимаясь, чтобы поймать взгляд Тэхёна, намеренно уводящего его, своим. — Ну же… так будет легче. — Нет. Ни за что. — Ты уйдешь первым, а я — вслед за тобой. Тэхён только крепче жмурится, пряча глаза за черными кудрями, и опускает голову ещё ниже, перед этим несколько раз помотав ею в отрицании. Не позволит Чонгуку так просто отказаться от них, даже если нить уже начала истончаться, разрываясь в ранее повреждённых местах. Тэхён пытается скрепить ее обратно, тянется всей своей энергией к обрывку, оставшемуся у Чонгука, но тот словно бы специально не даёт себя поймать, ускользая вслед за своим хозяином. — Прочь, — неожиданно произносит Мингю, оттягивая змея со спины от закрывшего глаза мага, и тут же занимает его место. Глава семейства Чон, впустив внутрь толпу стражников и магов, бывших на стороне его сына, оказывается по другую сторону от его тела, принимаясь неумело, но со всей волей накладывать охлаждающие руны на его сердце, пока Мингю колдует над рукой, источая вокруг себя зеленоватую ауру, окутавшую весь переговорный зал. Тэхёна, всего измазанного в крови Чонгука, заключают под стражу, по виду проклятого тела императора догадываясь, кто послужил причиной его смерти. Но фамильяру совсем не до этого, ведь он, не в силах дотянуться до Чонгука, только имеет возможность, застыв, со слезами на змеиных глазах наблюдать за чужим колдовством. Чонгук приходит в себя через долгую неделю и, раскрыв жёлтые глаза, невозмутимо смотрит на приросшую конечность, на пробу сжимая ее в кулак. А после — осматривается по сторонам, понимая, что находится в какой-то лесной глуши. Лёжа на теплом мехе, он пытается приподняться, но не может из-за слабости, охватившей все его тело вплоть до кончиков пальцев. Он утомлённо прикрывает глаза обратно, прислушиваясь к пению птиц и стрекотанию насекомых, но на самом деле рыщет внутри себя, пытаясь отыскать нить, связывающую его с Тэхёном. Она находится сама собой, ведущая прямо к фамильяру, который появляется из-за дерева и уязвленно смотрит на своего мага, нутром прочувствовав, как тот мечется по их связи, до конца не осознавая, что она, несмотря на треснувшую на руке печать, все ещё на месте. — Чонгук, — с облегчением выдыхает Тэхён, на ходу сбрасывая с себя черный плащ, скрывающий его всего, и садится рядом с магом, осторожно перекладывая его голову на свои колени. Тот нечленораздельно мычит, щекой потираясь о крепкие бедра, и тихо наслаждается прикосновениями к своему лицу. Тэхён щемяще гладит его то по аккуратному носу, то по прикрытым векам, убеждая самого себя в том, что все самое страшное осталось позади. — Чонгук, — впереди ожидаются события куда страшнее. — Ты здесь. Ты здесь.. — Где мы? — На границе империи, — тут же отзывается змей, склоняя голову ближе к магу, чтобы иметь возможность первым встретить его глаза. — Нас преследуют как бунтовщиков, убивших императора. — Кто стал новым императором? — Твой отец… как глава второго по значимости рода, который отныне является первым. Чонгук неопределенно мычит вместо ответа. — Посмотри на меня, — просит Тэхён, сжав его щеки обеими руками. Тот вяло мотает головой, так и оставляя веки закрытыми. Фамильяр может лишь наблюдать за тем, как трепещут его ресницы на ветру, а после — мимолётно касается своими губами сомкнутых чужих. Чонгук нехотя улыбается, начисто выдавая свой обман. Их первый поцелуй ощущается на вкус как темное змеиное проклятие. — Почему ты не хочешь смотреть на меня? — Я очень боюсь тебя, — вкрадчивым тоном поясняет он, всем нутром ощущая напряжение в теле Тэхёна, замеревшего от услышанного. — Я боюсь тебя не меньше, — неуверенно отвечает змей, напоследок проведя пальцами по округлой бледной щеке, прежде чем поднять руку ко лбу и зачесать спутанные черные пряди назад. Чонгук откровенно ластится и этим — играет на нервах. — Боюсь увидеть, что нашей связи больше нет, — невозмутимо заключает он, хотя по дрожанию его голоса слышно, как он на самом деле страшится что-либо произносить. Он не оправился после пережитого и ещё нескоро сможет это сделать, если ему вообще удастся. Легко им точно не будет — это понимают они оба. Никогда. — Мой маг, — тихо выдыхает Тэхён, — ты хотел избавиться от нее бесчисленное количество раз. — И все же я этого не сделал, змей. А ты мне не верил… — Теперь верю, — перебивает его Тэхён, наконец получая желаемое. Жёлтый взгляд встречает такой же змеиный, позволяя их обладателям вновь уязвимо проникнуть внутрь друг друга. И остаться там навсегда.