Тень

      Парень шёл по улице, забывшись во множестве песен, которые одна за другой сменялись у него в наушниках. Он всё дальше уплывал от мира, машинально шагая вдоль улиц. Он шёл домой, после учебного дня. Последний автобус ушёл, а другого выхода не было, только пешком, хоть и идти довольно далеко.       На улице уже включали фонари, холодные вечера января не радовали совсем. Изо рта выходил пар, а нос предательски замёрз. Хотелось бы поскорее укутаться в тёплое одело в кровати.       Сам парень, выпускник средней школы, Хан Джисон, шагал, заменяя одну ногу другой не замечая пейзажей вокруг. Его голова оставалась в одном положении, лишь бы не утратить хоть частичку тепла. Он совсем не заметил нужный поворот и пошёл дальше прямо.       Дома начали меняться, освещения стало меньше и Хан наконец-то соизволил поднять глаза, чтобы оглядеться вокруг. Эта улица, здания, магазины, тусклые фонари совсем не были ему знакомыми. Он впервые был здесь с удивлением и ужасом наблюдал за мрачной атмосферой вокруг него. Дома потрёпанные, старые, свет фонарей тусклый, совсем мрачный, по всей улице разбросан мусор и шприцы, лишь несколько окон горело и запах. Запах был отвратный. Смесь гнили и перегара ударили по носу Джисона без предупреждения. Он понял, что отсюда нужно уносить ноги, да поскорее.       Развернувшись на сто восемьдесят градусов Джисон начал идти назад, пытаясь понять, где поворот который он пропустил. Оказалось, что он отошёл очень далеко. Спустя только десять минут он увидел в далеке свой поворот. Он был удивлён. Он живёт не далеко отсюда, после того как он повернёт до дома останется около пяти минут, но никогда не замечал этой дряхлой улицы и обшарпанных зданий, даже голова не поворачивалась в эту сторону. Этот район был пугающим и гнетущим, давил на тебя своей напряжённостью, будто за тобой следят из каждой щели.       Хан не успел дойти до туда, куда шёл. Кто-то резко его дёрнул назад. Потеряв равновесие, он повалился на землю, наушники спали с ушей и по ушам сразу ударили чьи-то крики. Фонари всё ещё тусклые, лица не видно, понятно лишь, что его отдёрнули не чтобы сказать «привет».       — А кто у нас тут такой сладенький? — чёрная фигура склонилась над Ханом. Позади слышались ещё шаги. Значит, он не один. — Почему не отзываешься, когда тебя дяденьки зовут? Они хотят лишь поиграть с тобой, — после этих слов Хан уже был в ступоре, в его глазах бушевал страх.       Рывком, его подняли на ноги. После пришелся удар в живот. Боль резвая, тянущая, видимо, чтобы точно не сбежал. Второй подошёл с другой стороны и ударил по затылку. Хан отключился. Он не знал, что с ним делают. Тело расслабилось, а в глазах потемнело. После он резко пришёл в себя. Резкий толчок и удар головой об что-то очень твёрдое и холодное. Его кинули на землю, как обычную игрушку. Глаза медленно открылись. Он заметил в руках у одного из этих трёх упырей его смартфон, наушники. Его рюкзак уже лежит на земле, все учебники разбросаны и потоптаны.       — Отпустите меня, пожалуйста — Джисон глотал воздух как мог, было трудно, — у меня ничего нет, ни денег ни чего-то ещё.       — Даже «пожалуйста» сказал? Какой милый мальчик, — разразился звонкий смех, он резал Хану уши, голова кружиться, а в ушах и так звенит, — ты такая нежная куколка, я даже не знаю, что с тобой делать. Парни, что скажете?       — Можем распороть ему живот и кинуть в ближайшую мусорку, пусть там гниёт. Блохастые его быстро распихают, — предложил один из троих, он был самым высоким, но такой же полноватый как и остальные двое. Хан пытался запомнить каждую деталь. Если удастся выжить – напишет заявление в полицию.       — Что ты говоришь, Джей? Это уже не модно. Может изнасилуем его? Я уверен, его плоть чиста. Он будет хорошим завершением дня, — очень низкий, толстый, словно шар, заговорил второй.       — Скучно, каждый день одно и тоже, — говорил третий, кажется, он был главный в этой кампании. Он сидел перед Джисоном на корточках, разглядывая его лицо. — Прикинь, парень, даже поиздеваться над тобой не знаем как, тогда сначала мы тебя побьём, а потом решим. Меньше быркаться будешь. — После он встал и показательно достал сигареты и зажигалку, указав своим дружкам головой на Джисона, всё так же лежавшего на холодной земле.       Хан, мысленно прощался с жизнью. Что ему ещё остаётся делать? Прямо сейчас его изобьют, а потом, наверное, и зарежут, чтобы точно не остался в живых. Холодная погода уже не так сильно беспокоила его и то, что он вышел без шапки. В любом случае, он останется лежать холодным на этой земле. Совсем один. А земля такая же холодная. Жаль маму, которую он оставит одну с маленьким братом. Даже не попрощавшись. Последнее её воспоминание её о сыне будет не самым лучшим, которое хотел бы Джисон. Он будет избитый, помятый, с парой ножевых ранений. Найдут его в этой дряблом переулке не скоро, а значит, он будет выглядеть ещё хуже. Жаль, что напоследок не увидел Феликса, он в свою очередь прогулял школу. И даже не скажет, как он сильно им дорожит. Очень жаль. Но уже поздно думать об этом. Прямо сейчас пора ловить последние капли кислорода.       Хан Джисон, выпускник средней школы, закрыл глаза и расслабил всё тело. Он не сможет ничего с этим поделать. Остаётся только ждать, куда прийдётся первый удар. В живот или может быть сразу в голову?       В этой жизни он не успел ничего ещё попробовать: ни первой любви, ни первого поцелую, он девственник, он не пробовал курить и даже алкоголь обошёл его стороной. Единственное, что он умел – учиться, проводить время с Феликсом и младшим братишкой. Ну и немного готовить, яичница, иногда, получается не подгоревшей.       — Отойдите от него, — холодный, сдержанный, немного дерзкий голос, гулко прошёлся по всем. Не было крика, лишь статный тон, который сразу подчиняет и застаёт в расплох.       Все остановились. Амбалы, которые шли бить Джисона, остановились в десяти сантиметрах от его печени и почках. Все обернулись на незнакомца.       — Пиздуй куда шёл, придурок, — обернулся на него «главарь»,— не твоё дело чем мы тут занимаемся.       — Ты не понял что я сказал? — не дрожи голоса, не сомнения не было в словах этого «ангела-хранителя». — Отойдите от него.       На лице «главаря» появилась надменная улыбка, с его губ слетел смешок и он начал медленно, надменным шагом приближаться к незнакомцу.       — Хочешь жить — вали отсюда, — он вытянул руку, которой держал сигарету между пальцев, тыкая в незнакомца, — если хочешь, как этот пацан…       Он не успел договорить. Всё произошло быстро, как в фильмах. Слышен был лишь хруст и «главарь» уже валялся по земле, держался за плечо. Двое его дружков не остались в стороне и начали выходить прямо на него, считая, что смогут спокойно справиться с ним. Дело двух минут.       Хан Джисон, как только от него отошли, нашёл силы подняться на локтях и сесть, уперевшись в мусорку. Он видел как сначала отлетел один, а потом второй в добавок. Видел, как они подобрав зубы, в прямом смысле, убегали, даже не оглядываясь. Видел как его спасатель, оставшийся без единой царанинки, закурил, зажигалкой немного освещая своё лицо, которое Хан жирно отпечатал у себя в памяти.       Кошачьи глаза, аккуратные губы и нос. Осанка у спасателя ровная, плечи широкие, статные, от него веет хладнокровием ко всему. За всё это время он не показал на своём лице не одной эмоции, даже губа не дрогнула. Его чёрное длинное пальто, такого же цвета водолазка и брюки, туфли на небольшом каблуке. Он выглядел как мафиози, от него веяло мафиози. Но мафиози бы не спас, он бы прошёл мимо даже не оглядываясь. Кто он такой?       Найдя в себе хоть ещё какие-то силы, чтобы удержаться на ногах, Хан поднялся. Ноги были ватными, сам он был скрючен, живот всё ещё ныл от сильного удара, голова болела и кружилась, виски предательски давили. Он хотел взглянуть поближе на того, кто его спас, кто не оставил его. Вряд ли кто-то вышел бы один против троих.       — Кто ты? — шатаясь, спросил Джисон.       — Тебе нельзя знать кто я и что я, — Спасатель обвёл Хана своим тяжёлым взглядом, пухлые щёки и губы, большие глаза, которые не были наполнены страхом, но почему? Любой кто встречал Ли Минхо уже плавился от его тяжёлого взгляда, который заставлял усомниться в собственной надобности этому миру. Дрожали от страха и вопили, но не как не пытались подойти поближе и узнать его. Глаза Хана были наполнены восхищением, благодарностью, но не страхом. Он не пытался убежать, ноги не подкашивались. — Просто забудь меня.       — Я – Хан Джисон, спасибо, что спас меня. Как я смогу забыть своего спасителя? Человека, который буквально, не дал мне сдохнуть в этом переулке.       — Запомни, — Ли подхватил пальцами подбородок Джисона, чтобы тот смотрел ему в глаза, холодные айсберги, — ты меня никогда не видел и больше не увидишь. — Минхо ослабил руку, когда договорил и начал пятиться назад, чтобы уйти.       — Назови мне своё имя, или хотя бы фамилию, — шестнадцати летний Хан Джисон хотел знать чьё имя благодарить и превозносить всю свою жизнь, кто спас его не дав сгнить в обшарпанном переулке, где бродит алкашня и наркоманы.       — Повернись ко мне спиной, Хан Джисон, — Хан повернулся, даже не задумываясь, как только властный железный голос замолчал. Обернувшись он видел свою тень, а рядом тень своего «спасителя». Даже там его плечи были широкими, а рост казался ещё больше из-за преломления света. — Закрой глаза. — Снова подчинение Хан Джисона. — Забудь всё что ты видел, в особенности, меня, — тяжёлый шепот, прямо у самого уха парниши.       Он хотел вскрикнуть снова, что не сможет, но когда обернулся с открытыми глазами, то ни кого уже не было, не тени, не «спасителя», лишь прохладный ветерок и ноющая боль. Он искал его глазами, надеялся, что увидит как он идёт, но всё было четно. Ли Минхо испарился, а ведь Хан так и не узнал его имени. В памяти остался лишь образ. Лишь острые углы челюсти, кошачьи глаза, чёрные, как уголь волосы, и того же цвета, одежда. Хан будет долго хранить воспоминания об этом дне. Засыпать и просыпаться утром с мыслью об этом, обедать, вспоминая, как в январскую ночь его спас один человек от смерти.       Парень подобрал истоптанные в мокром снеге, полностью измазанные, учебники и поволочился домой. Сил было не так много, но спать на улице не сильно хотелось. Хорошо, что мама сегодня на ночном дежурстве, а братик гостил у бабушки. Никто не увидит его полу живой вид. Холод его уже не сильно беспокоил. Кровоточащий затылок, ватные ноги, которые еле плелись, затуманенный взор, было тяжело с таким букетом пытаться добраться домой, но Хан выдержал. Мама не простила бы ему, если бы утром не застала его в кровати.       Открывая входную дверь дома, Хан сам не мог поверить, что дошёл и не упал в обморок где-то на середине пути. Зайдя во внутрь, он стянул с себя грязную одежду, даже не идя к ванной, прямо в коридоре. Он пару раз протёр полотенцем затылок, небрежно закрепив толстую марлю на голове. Завалился на кровать, чтобы уснуть, пред этим кинув полотенце на подушку, на всякий случай. Завтра со всем разберётся, сегодня на это уже не было сил.       Закрыв глаза он провалился в сон, снова увидел его, своего «спасителя». Он всё так же стоял и вальяжно курил, раздувая дым, не наводя свой взгляд на Джисона. Когда он докурил и потушил сигарету об каблук своей туфли, он повернулся и глядя в глаза Джисона произнёс:       — Я – это твоя тень. Ищи меня позади, но не всегда, то успеешь привыкнуть.       И испарился, снова. Даже шорох листьев был громче, чем исчезновение Минхо. Не звука стука каблуков, не шороха одежды. Ничего. Только тишина.       Минхо стоял на улице. Один. Никого не было рядом, лишь лай дворовых собак. Он смотрел в окно дома, которое недавно потухло, зная, Хан Джисон там. Сигарета, скуренная почти до фильтра, бегала по пальцам Ли, не зная куда себя деть. Он сам не знал, что он здесь делает. Зачем стоит? Чего ждёт? Но он понимал, что эта встреча была первой, но не последней, что-то точно притянет его снова сюда или сразу к мальчишке под ноги, только не ясно когда. Что-то в этом Хан Джисоне было другое, не такое как в других людях. Все его боялись, обходили стороной за три улицы, а тут на него смотрят с восхищением и без страха, что будут убиты его руками.       Ли Минхо всегда представлял себя только в роли чудовища. Его руки покрыты кровью, а душа чёрная, как смола. Холоден ко всему. Он не уважал чьих-то чувств, они не беспокоили его. Для него это было что-то вроде лёгкой мишени – эти чувства. Зачем их вообще придумали? Минхо не испытывал чувства ни страха, ни грусти, ни радости. Только ненависть. Ненависть ко всему миру. Лицо всегда было одно и тоже. Каменное. Сердце не ёкало, даже, когда люди умоляли его о пощаде, даже если они уже были на волоске от смерти, даже если они уже лежали все в крови и захлёбывались ею. Минхо не поддавался. Ему было всё равно.       Но сегодня что-то пошло не так. Он защитил, а не унизил. Он спас, а не убил. Почему? Мысль об этом не укладывалась в голове у Минхо, где обычно всё лежит по строгим полочкам.       Эмоции сострадания вдруг проснулись? Та не может такого быть.       Он не знал, как очутился в том переулке, ноги сами привели туда, пока он блуждал по улицам Сеула. Почему придурки, издевающиеся над подростком, так взбесили его? Зачем он решил помочь ему? Почему так спокойно отпустил?       Но сейчас он стоит по окнами человека, которого спас. Он всё ещё не знает ответов на все вопросы, но стоит и смотрит, вдыхая холодный воздух зимы.       — Хватит этого театра одного актёра, сам себе не верю.       И снова испарился. Непонятно куда и непонятно зачем.