След твоего ножа (The Mark of Your Blade)

      Лондонский вечер, моросящий дождь.       Гермиона поздно выходит из Министерства, направляясь к ближайшей точке аппарирования.       Она чувствует его — знакомое лезвие холода под кожей у ключицы, где её шрам.       Он рядом.       Она ускоряет шаг, рука сжимает палочку в кармане плаща.       — Бежать, Грейнджер? Опять? — его голос, низкий и насмешливый, раздаётся из тёмного переулка.       Он выходит, сливаясь с тенями, в чёрном пальто, без зонта.       Дождь серебрится на его светлых волосах.       — Прогуливаюсь, Малфой. Или теперь мне требуется твое разрешение на перемещение по городу? — парирует Гермиона, не останавливаясь.       Колкости льются легко, но внутри всё сжалось.       Он догоняет её за два шага, легко блокируя путь.       Его пальцы обхватывают её запястье — не больно, но неотвратимо.       Она чувствует жгучую волну от его шрама на своей руке, смешанную с его яростью и… чем-то ещё, темным и липким.       Его эмоции.       — Тебе требуется моя защита, — его голос — шёпот, но полный угрозы. Глаза горят в полумраке. — Тот идиот из Отдела тайн… он сегодня смотрел на тебя. Слишком долго.       Гермиона фыркает, пытаясь вырвать руку.       — О Мерлин, Драко, серьёзно? Уилкерс? Он женат, у него трое детей, и он обсуждал со мной классификацию кельпи! Твоя параноидальная ревность достигла новых, поистине олимпийских высот.              — Он смотрел, — настаивает он, наклоняясь ближе. Его дыхание смешивается с холодным воздухом. — Я чувствовал его… интерес. Сквозь тебя. Сквозь наш шрам.       Его рука сжимает её запястье чуть сильнее, и она чувствует, как по её нервам пробегает искра его гнева, смешанная с чем-то животным, примитивным.       Собственничество.       — Очаровательно, — её голос дрожит, но не от страха, а от ярости. — Ты превратил нашу взаимную попытку убийства в какое-то… извращённое экстрасенсорное нарушение приватности! Это не связь, Малфой, это проклятие. И твоя интерпретация — диагноз.       Она резко дёргает рукой, и на миг боль пронзает его шрам — она научилась проецировать ответную боль.       Он вздрагивает, но не отпускает.       Наоборот, тянет её к себе.       Его другая рука впивается ей в бок, прижимая к стене сырого здания.       — Это реальность, — он шипит ей в губы. — Ты моя. С того момента, как твое заклятие оставило этот след, — он резко прижимает ладонь к своему предплечью, где его шрам, и Гермиона вскрикивает от резкой, отражённой боли в своей ключице. — А моё — этот.       Его взгляд падает на её шею.       — Ты чувствуешь меня, как я чувствую тебя. Каждую мысль, каждого, кто осмелится приблизиться. Я знаю.       Его губы в сантиметре от её.       Она задыхается от смеси его дорогого парфюма, дождя и его подавляющей ауры.       Страх борется с чем-то иным, запретным и столь же опасным.       Она ненавидит его.       Она хочет его убить.       И в этот миг, чувствуя его безумную, всепоглощающую жажду обладания через их проклятую связь, она почти… понимает его.       — Знаешь что, Драко? — её шёпот звучит хрипло, но сарказм всё ещё на месте. — Твоё определение 'обладания' нуждается в серьёзной психиатрической коррекции. И если ты сейчас же не оторвёшь свои цепкие ручёнки от меня, я не только спроецирую боль. Я спроецирую твоему отцу отчетливую визуализацию того, что ты делаешь со мной в этом переулке. Представляю, как его хватит удар.       На его лице мелькает неподдельная ярость и… что-то похожее на шок.       Он отшатывается, как от ожога. Его хватка ослабевает.       Гермиона мгновенно использует момент.       — Отлично проведённый вечер, Малфой. Как всегда.       Она резко разворачивается и почти бежит к свету главной улицы, к точке аппарирования.       Она чувствует его взгляд, впивающийся ей в спину, жгучую волну его ярости, разочарования и… неутолённого желания через шрам у ключицы.       Он не преследует.       Но она знает — это не конец.       Это никогда не конец.       Пока их шрамы пульсируют одной болью, одной навязчивой связью.

Дополнение. Финальная сцена.

      Загородный особняк Малфоев, поздно ночью.       Гермиона оказалась здесь не по своей воле — Драко, используя связи и тёмные артефакты, буквально перенёс её сюда из её квартиры, когда она была наиболее уязвима (после изматывающего рабочего дня, когда связь через шрам притупила её бдительность).       Она в гостиной, освещённой только камином и лунным светом, пробивающимся сквозь высокие окна.       Атмосфера гнетущая, роскошная и опасная.

***

      Гермиона металась по комнате, тщетно пытаясь найти выход или слабое место в защитных заклятиях.       Ярость кипела в ней, смешиваясь с леденящим страхом.       Шрам у ключицы пылал — он был близко, очень близко, и его эмоции, тёмный вихрь собственничества, гнева и чего-то отчаянного, обрушивались на неё волнами.       Дверь распахнулась беззвучно.       Драко стоял на пороге, одетый только в чёрные брюки и расстёгнутую белую рубашку, открывающую часть груди и тот самый тёмный шрам на предплечье.       Его волосы были растрепаны, взгляд — не ледяной, а пылающий. Неистовый. В нём не было привычного контроля, только голая, необузданная страсть и боль.       — Перестань метаться, как пойманная птица, — его голос был хриплым, лишённым привычной насмешки. — Ты знаешь, что отсюда не вырвешься. Не хочешь вырываться.       — Ты сошёл с ума окончательно, Малфой? — выдохнула она, отступая к холодному мрамору камина, стараясь сохранить саркастичный тон, но голос предательски дрогнул. — Похищение? Это новый низкий уровень даже для тебя. Надеюсь, твои тёмные артефакты оплачены, а то разорение семьи станет забавным эпилогом к твоему безумию.       Он не слушал.       Он шёл к ней, каждый шаг отдавался гулко в тишине.       Она чувствовала его — не только через шрам, а физически, как магнитную бурю, сбивающую с ног.       Его ярость, его отчаяние, его невероятную, разрушительную жажду.       — Я устал, Гермиона, — прошептал он, оказавшись в сантиметре. Его дыхание обжигало её кожу. — Устал от этой погони. От твоих слов-ножей. От того, что ты отрицаешь то, что есть.       Его рука дрогнула, прежде чем подняться, чтобы коснуться её шрама у ключицы.       Контакт был как удар током для них обоих.       Гермиона вскрикнула, Драко застонал, сжимая веки. Боль и нечто большее слились воедино.       — Это… проклятие… — попыталась выговорить она, но её слова потеряли силу.       Его пальцы скользнули к её шее, к затылку, вцепились в волосы, освобождая их из пучка.       — Нет, — его голос был низким, как рык, полным такой искренней муки, что у неё перехватило дыхание. — Это единственное, что во мне… настоящее. Ты. Этот шрам. Эта боль. Ты моя. Не потому что я так решил. Потому что так есть.       И прежде чем она успела выкрикнуть очередную колкость, или проецировать боль, или подумать о его отце, его губы обрушились на её.       Это не был поцелуй.       Это было нападение.       Поглощение.       Акт отчаяния и утверждения права одновременно.       Губы Драко были жёсткими, требовательными, почти болезненными в своей настойчивости.       Он ворвался в её пространство, в её дыхание, в самое нутро.       И… что-то сломалось.       В ней.       В нём.       В той стене ненависти и страха, которую она так тщательно выстраивала годами.       Через их связанные шрамы хлынул не просто поток эмоций — хлынул водопад.       Его мучительная, искалеченная страсть, его безумная, но абсолютная уверенность в их связи.       Её собственный подавленный страх оказаться понятой в этой тьме, усталость от бегства, и — да, боги, — ответное пламя, которое она так долго тушила.       Страсть, столь же тёмная и нездоровая, как его одержимость, но от этого не менее настоящая.       Она не оттолкнула его.       Не сразу.       Её руки, вместо того чтобы бить или отпихивать, вцепились в складки его рубашки на спине, сминая дорогую ткань.       Её губы ответили — сначала неуверенно, затем с той же яростной отдачей.       Это был поцелуй-битва, поцелуй-исповедь, поцелуй-проклятие и поцелуй-спасение одновременно.       Мир сузился до жара его тела, до вкуса его губ (кофе, тёмная магия и что-то неуловимо его), до пульсирующей боли-наслаждения в их шрамах, сливающихся в один безумный ритм.       Они дышали в унисон, потерянные во времени, в этой вспышке взаимного уничтожения и признания.       Сарказм умер.       Остались только стоны, прерывистое дыхание и гулкая тишина особняка вокруг.       Драко испытывает…       Огромное облегчение, почти болезненное.       Крайняя уязвимость под слоем привычной силы.       Его одержимость на миг трансформировалась во что-то чище — в отчаянную, почти мольбу о принятии этой связи.       Страх, что она оттолкнет его сейчас, после этого.       Глубокая, животная радость от её ответа.       Но и осознание, что это не конец борьбы, а лишь передышка.       Его «знание» что она его, достигло новой, ошеломляющей глубины.       А Гермиона...       Полнейшая потеря контроля и ужас от этого.       Шок от силы собственного ответа, от того, что она способна на такую тьму и страсть.       Кратковременное крушение всех защит.       Жгучее понимание, что эта связь, эта боль — часть её, как и часть его.       Страх перед этой правдой.       Но также… странное, опасное чувство принадлежности, которого ей так не хватало в её упорядоченной, но одинокой жизни после войны.       И горечь от осознания, что даже в этом моменте страсти, он прав насчёт их связи.       Поцелуй закончился так же внезапно, как и начался.       Они оторвались друг от друга, тяжело дыша, с глазами полными шока, недоверия и остатков нерастраченной страсти.       Драко не отпускал её, его лоб прижался к её виску. Его рука всё ещё сжимала ее волосы, но теперь это была не хватка пленника, а жест… опоры? Признания?       — Видишь? — прошептал он, и в его голосе не было ни победы, ни угрозы. Только хриплая усталость и что-то похожее на надежду. — Это… правда.       Гермиона не ответила сразу.       Она смотрела на его шрам, так близко к её глазам, чувствуя его эхо в своем теле.       Ненависть не вернулась мгновенно.       Страх — да, но иначе.       Не страх перед ним, а страх перед этим — перед силой того, что их связывало, перед невозможностью вернуться к прежнему отрицанию.       — Правда бывает разной, Малфой, — наконец выдохнула она, и в её голосе не было прежнего лезвия.       Была усталость.       Растерянность.       И, возможно, начало какого-то нового понимания.       — И не всякая правда ведёт к счастью.       Но она не отстранилась. Не попыталась убежать. Её рука всё ещё сжимала его рубашку.       Он медленно, как будто боясь спугнуть, опустил руку с её волос, но не отпустил талию.       Его взгляд искал ответ в её глазах. Ответ, которого он ждал годами.       — Но она ведет… к нам, — сказал он просто.       В его словах не было требования.       Было признание.       Почти мольба.       Лунный свет выхватывал их силуэты у камина — двух врагов, двух жертв, двух половинок проклятой связи, нашедших друг друга в огне взаимного разрушения.       Шрамы на их телах тихо пульсировали синхронно, как второе сердце.       Он не сказал «я тебя люблю».       Она не сказала «я прощаю».       Не было обещаний, объятий или слёз.       Было только тяжёлое дыхание, тиканье старинных часов где-то в темноте и невероятная, пугающая близость, прорвавшаяся сквозь года ненависти и преследования.       Вырвется ли она на рассвете?       Останутся ли они в этом особняке, начав опасный, токсичный, но их танец?       Сможет ли их связь, эта боль-страсть, стать основой для чего-то, кроме взаимного уничтожения?       Или этот поцелуй был лишь кульминацией безумия, за которой последует новая, ещё более жестокая фаза?       Но впервые за годы между ними не было стены.       Была только хрупкая, треснувшая дверь, и за ней — неизвестность, в которой мерцал призрачный, опасный, но возможный свет.       Свет, в котором даже слова «если тронешь её — убью» могли звучать не как угроза миру, а как клятва верности своей тёмной, искривленной правде. Возможно.