Девять.Восемь.Один.

Мы проводили в Отделе Грёз дни, которые не поддавались счёту. Здесь время не имело значения — оно текло, медленно, почти лениво, иногда возвращаясь назад. Пространство дышало и я, впервые за долгое время, не чувствовал, что куда-то должен спешить. Хосок был рядом. Всегда. Он просыпался рано утром, поправлял свои мокрые волосы и садился под дерево. Мы много говорили. Иногда — обо всём: о любимом вкусе чая, о странных снах, об утреннем свете, который здесь почему-то казался синим. А иногда — ни о чём. Просто сидели молча, спинами к дубу, деля друг с другом тишину. Были темы, которых мы не касались. Мы обходили их осознанно. Я замечал, как он сжимался, когда разговор заходил о прошлых жизнях. И я не спрашивал. Не потому что боялся, — просто не хотел ломать ту хрупкую тень покоя, что появилась между нами. Иногда молчание честнее любых слов. Но в один из вечеров — тише обычного, когда, кажется и дождь лить перестал — он вдруг начал говорить. Без подводки, без прелюдий. Просто заговорил. Наверное, потому, что доверился мне.   — Я умирал много раз, — сказал он.   Я повернулся к нему. Он сидел, поджав ноги, и крутил жёлтый лист пальцами.   — Целых восемь, — продолжил он. — Но на деле… больше. Иногда — медленно, мучительно. Иногда — как будто кто-то нажал «выключить». Как будто исчезаешь. Молча. И никто не спрашивает, хочешь ли ты остаться. Мне было больно лишь физически, когда я проткнул себе горло. Когда колёса поезда раздробили мои кости... Перед смертью морально я уже ничего не испытывал.   Он плакал. Не рыдал, нет. Просто слёзы стекали по его щекам, как будто решили пойти своей дорогой, не спрашивая разрешения. А я… я не мог пошевелиться. Я слушал. Мне казалось, если перебью — исчезнет что-то важное. Может, даже он сам. Он рассказывал, как боль сначала была другом — она означала, что ты ещё жив. Как страшно было, когда даже боль ушла. Как в какой-то момент он молил, чтобы это закончилось. Он не справлялся с грузом, данным ему жизнью. Каждый раз. Его слова звучали куда ужаснее, чем в прочитанных мною досье. Я отвернулся, стряхнул слезу и продолжил слушать.   — Мне никто не давал говорить, — шептал он. — Все хотели слышать выводы, отчёты, справки. Твои коллеги, ангелок... Ох... — Он вздыхает тяжело. — С ними было трудно. "Ты должен жить! Без каких-либо причин, просто выбери жизнь". А я лишь хотел, чтобы кто-то выслушал и принял и мою точку зрения.   И тогда он посмотрел на меня. Молча. Он не сказал, кого имел в виду, когда прошептал:   — Кажется, я наконец встретил такого.   Но я знал. Я чувствовал. Он говорил обо мне. И в этот момент я понял, что мне страшно. Потому что теперь я не просто знал Хосока. Я ощущал его. Почти как свою боль. Как свою нежность. Как нечто, чего я больше не мог отпустить. Я привязался к хрупкой душе и это было моей ошибкой. Самой прекрасной ошибкой.  

***

Мы выходим из Отдела Грёз. Молча. Нет нужды говорить — всё важное уже произошло. У меня остаётся один день. Я не знаю, что будет дальше. Выгонят ли меня? Простят? Или, может быть, сжалятся и всё же дадут мне место?   Охранник смотрит на нас с опаской. Он, кажется, теперь боится и меня.  Мы идём медленно, будто не хотим приходить туда, куда идём. И вдруг, у входа в общежитие, Хосок останавливается. Его взгляд цепляется за кого-то в толпе душ — сначала настороженно, будто он улавливает знакомый силуэт, а затем, со сдавленным вдохом, он внезапно срывается с места. Я не успеваю ни позвать, ни остановить — он уже бежит. Не как душа, а как мальчишка, который нашел своего родителя в переполненной улице. Ангелы бросаются следом, но он не замечает их. Всё несётся, как несутся, когда внутри что-то зовёт громче, чем страх и правила. Он падает на колени перед стариком. Седым, с тёплым взглядом и усталостью в глазах, как у тех, кто ждал слишком долго.   Я не слышу, что он говорит. Но вижу — он плачет. Вцепившись в его колени, он будто цепляется за что-то последнее. А старик гладит его по волосам — спокойно, уверенно, как будто он знает, что делает.   Это — его дедушка. Тот, кто ждал его на ужин. Кто стоял у его могилы до заката. Один. Кто не простил себе, что не смог спасти.   И сейчас он прощает. Без слов. Одним жестом. Одним взглядом.   Я отвожу глаза.   Когда Хосок возвращается, он вытирает слёзы рукой — неуклюже, будто они мешают ему дышать.  Он останавливается передо мной. Смотрит снизу вверх. Шепчет:   — Я хочу попробовать. Но… только с одним условием.   Он улыбается. Немного виновато.   — Я ведь могу поставить условие?   Я киваю. Не спрашиваю, какое. Я приму любое. Потому что для меня он не 981 – он Чон Хосок, со своими тараканами в голове, странной манерой и безумно красивой улыбкой.   — Ты… можешь быть со мной? — Он запинается. — Не здесь. Там. В жизни. Просто… чтобы я знал, что ты рядом. Хоть как-то.   — Это невозможно, — отвечаю я. Тихо. Но уверенно. Потому что это правда. Потому что... не получится.   Но он продолжает смотреть. С надеждой. Не требуя — просто надеясь.   — Веди дневник, — говорю я. — Пиши туда всё, что хочешь мне сказать. Он молчит. — Если когда-нибудь увидишь это — значит, я приходил.   Я вырываю перо из своих крыльев. Больно, но только на миг. Я кладу его в его ладонь — и сжимаю своей. Крепко. Как будто этим касанием склеиваю всё, что когда-то раскололось внутри его сознания…  

***

Сегодня меня ожидает прощание. С опущенной головой я стою у дверей Зала Перерождения и жду, когда всё начнётся. В коридоре толпятся души и их наставники — ангелы. Главнокомандующий наблюдает за процессом.   — Ангелок, — зовёт меня Хосок, вырываясь из толпы. — Я правда хочу попробовать. Но если… — Он запинается, делает глубокий вдох и, заглянув мне в глаза, продолжает: — Если у меня не получится. Если я снова сдамся… ты простишь меня? Я легко киваю. И ему этого достаточно. Он смотрит на меня ещё долго. А я… я хочу броситься к нему с объятиями, но мне нельзя. По крайней мере — не при всех. Он возвращается в очередь, хватает дедушку за руку и начинает болтать с ним о чём-то своём. Двери зала торжественно открываются, и вся эта процессия входит внутрь. Я улыбаюсь им вслед. А моё сердце, что с того момента больше ни на миг не останавливалось, сжимается болезненно.   — Молодец, — тяжёлая рука Главнокомандующего ложится мне на плечо. — Как ты заставил его? — Я не заставлял, — отвечаю гордо. — Просто показал ему, за что стоит держаться. Здесь ведь никто не приготовит тебе кимчи на ужин. Не сделает чаю с мёдом. Здесь и с другом от души не посмеёшься, не погуляешь по парку. Не поплачешь — ни от радости, ни от боли. Многого здесь не сделаешь. А ещё, какой бы ни была жизнь — она на то и жизнь. Порой трудная, порой слишком лёгкая. Но она — живая. Может именно поэтому он решил попробовать пожить снова.