Одиночество на двоих

Столько дней прожить в темноте

Чтоб однажды прийти в твои руки

Ночь светла, снег летит наверх

Пусть рассвет никогда не наступит

Ты — мой дом, ты — мой свет

Летящий яблонь цвет

Шёпот волн, сиреневый сон

Ты — мой дом, ты — мой дом

(Элли на маковом поле — ты — мой дом)

Дождь стучал по крышам Лондона недовольным дирижером, выбивающим такт мокрым кулаком. Каждый удар по жести и черепице отдавался в висках Шерлока глухим эхом, напоминая о бесконечности этого осеннего кошмара. Серые тучи — тяжелые и неподвижные, пригвожденные острой шпилькой к свинцовому небу, — изливали на город потоки воды, которые не лились, а точили все вокруг: камень, дерево… нервы. Улицы превратились в мокрые зеркала, искажающие отражения фонарей, чьи желтые глаза мерцали сквозь водную пелену последними огнями утопающего корабля в момент шторма. Шерлок шел, не разбирая дороги; его длинные пальцы сжимали ручку походного саквояжа — единственной вещи, которую он успел схватить, прежде чем хозяйка с криками выставила его за порог. Кожа на костяшках побелела, сами пальцы онемели и порозовели от холода, но он не ослаблял хватку. Внутри сумки лежало все, что у него осталось: пара сменных рубашек, потрепанная записная книжка, химические реактивы в крошечных флаконах… и Йорик. Неуплата аренды. Опять. Мысль прошлась по спине сквознякои, однако не вызвала ни паники, ни даже досады — лишь привычную, до боли знакомую, почти циничную усталость. Он уже научился существовать в этом извечном балансе между собственной гениальностью и беспросветной бедностью. Но вот Йорик… (Йорика было жалко больше, чем самого себя.) Он даже не заметил, как свернул в узкий переулок, где тени сгущались, сплетаясь в плотную паутину, а дождь, не встречая препятствий, хлестал еще яростнее и сильнее, явно пытаясь смыть его с мостовой как нежеланную преграду на своем пути. Будет ли у него когда-нибудь свое место в этом мире? Будет ли? Вопрос врезался в воздух, растворяясь в шуме дождя, но ответа не было, сколько бы он его ни искал — только бесконечные переулки, только мрак, сжимающийся вокруг как петля. Вдалеке раздался сдавленный смешок — может быть, пьяница, бредущий домой, а может, сам город смеялся над его беспомощностью. Он и сам, если честно, постоянно над своей беспомощностью смеялся... Под ногами, шкварча, хрустнуло стекло. Он остановился, медленно опустил взгляд. Осколки, смешавшиеся с водой, отражали его лицо — искаженное, размытое, уже готовое исчезнуть. Может, он и правда всего лишь препятствие? Подобных мыслей у него никогда не было, или, может, он просто не хотел их признавать. Гораздо проще игнорировать, отодвигать подальше, чем назвать вещи своими именами. Беспомощность. Усталость. Тоска по простому человеческому теплу, потому что свое собственное тепло он давно израсходовал. Шаг. Еще один. И еще. Походка шаткая, а сами ноги синтепоновые, однако все же идут, ведь иначе никак. Иначе — совсем потонешь, так и оставшись лежать камнем на дне. Город не собирался давать ему ответов — зачем? он же не оракул — но, возможно, он и не нуждался в нем. Достаточно было просто идти хоть куда-нибудь — сквозь тени, сквозь воду, сквозь собственное безымянное отчаяние. Если идешь, то, наверное, однажды все же дойдешь туда, куда так долго шел, временами спотыкаясь и чуть ли не падая прямо на острые камни. И тут — резкий удар плечом о чью-то фигуру. Шерлок пошатнулся, но незнакомец ловко придержал его; сильные пальцы впились в мокрую ткань пальто с такой уверенностью, что, кажется, ловили они не человека, а редкий экземпляр бабочки, случайно упорхнувшей из-под лупы. — Осторожнее, — прозвучал спокойный, бархатистый голос, в котором не было ни раздражения, ни даже удивления — только легкая, почти театральная вежливость. Шерлок поднял взгляд, и мир вокруг на мгновение потерял резкость, оставив в фокусе лишь одно лицо. Как в тех самых дурацких фильмах и мелодрамах, над которыми он постоянно смеялся. Перед ним стоял мужчина с зонтом в руке — черным, с резной рукоятью из темного дерева, отполированного до блеска, и явно стоящим как месячная зарплата самого Шерлока. Капли дождя скатывались по куполу, образуя хрустальную завесу между ними и всем остальным миром, и ему внезапно захотелось протянуть руку, поймать одну из них — проверить, не окажется ли она стеклянной. Незнакомец был одет безупречно: бежевый костюм, подчеркивающий стройность фигуры, белоснежный платок в нагрудном кармане, сложенный с математической точностью; галстук алее крови заколот серебряной булавкой в форме змеи. Но больше всего Шерлока зацепило лицо — острые скулы, точно высеченные из дорогого мрамора, тень от длинных ресниц, и улыбка, в которой читалось не столь сочувствие, сколь… интерес. Как будто перед ним не промокший до нитки бродяга, а дорогой и редкий экспонат, случайно обнаруженный на грязном тротуаре. — Мистер, вам, кажется, нужна помощь?.. Мистер, вы в порядке? — незнакомец, слегка склонив голову, наклонил зонт ближе к нему; в глазах мелькнул огонек, который Шерлок узнал сразу — тот же, что горел в его собственном взгляде, когда он находил новую интересную головоломку. Шерлок хотел огрызнуться, правда хотел, но в этот момент дождь обрушился с новой силой, летя чуть ли не параллельно дороге, и холодная струя затекла за воротник, заставив сжаться. А в глазах этого человека — Уильяма, как он представился секундой позже — светилось что-то неуловимое. Вызов? Игра? Или же… понимание? Ну и в самом деле… Почему бы и нет? И теперь… …Теперь они соседи. Квартира Уильяма оказалась уютной, но не лишенной странностей: полки, заставленные книгами по криминалистике и анатомии, чьи корешки стояли ровно в ряд; коллекция засушенных растений, где каждый цветок был зажат между страницами, словно застывшее воспоминание из детства; склянки с подозрительными жидкостями, аккуратно расставленные в шкафу. А еще, не менее важной была иная странность — поразительная терпимость к Шерлоковым экспериментам. Пока что...

***

Дождь за окном стих, превратившись в тихий шепот капель по подоконнику. В камине — настоящем камине — потрескивали дрова. Танцующие тени сливались с узорами обоев — темно-бордовых, с причудливыми завитками, напоминавшими то ли арабские письмена, то ли следы от пальцев на запотевшем стекле. Казалось, в этом доме зажглось солнце, даря тепло, уют и то едва уловимое чувство защищенности, которого ему так не хватало. Неужели так живут все нормальные люди? Уильям сидел в кресле у огня, закинув ногу на ногу; пальцы неторопливо перелистывали страницы старой книги в кожаном переплете. Свет пламени золотил волосы, превращая их в подобие нимба, а тени подчеркивали профиль и очарование глаз. Мужчина читал, изредка отпивая из фарфоровой чашки, от которой поднимался легкий пар с ароматом бергамота и чего-то сладкого — возможно, меда. Шерлок, расположившийся на диване напротив, наблюдал украдкой. Его собственные пальцы — все еще холодные от сырости — сжимали чашку покрепче, остервенело пытаясь впитать все ее тепло. Он не привык к таким вещам: к мягким подушкам за спиной, к тому, что кто-то наливает ему чай, не ожидая ничего взамен, к тому, что в комнате пахнет не плесенью и химикатами, а древесиной, воском и чем-то неуловимо дорогим — кажется, даже духами самого Уильяма. Ох, черт… — Ты не спишь, — сказал Уильям, не отрываясь от книги. — Рад, что тебе приятна моя компания, но выглядишь ты устало. — Я сплю, — буркнул Шерлок, но тут же зевнул, предательски широко, так, что глухо хрустнули челюсти. — Ну, ладно, пытаюсь. Уильям прикрыл том и отложил его в сторону, улыбнувшись. Он, в отличие от самого Шерлока, без утайки рассмотрел его самого — от растрепанных волос до босых ног, по-детски подобранных под себя на диване. — Ты похож на кота, который только что вылез из водосточной трубы, — заметил он. В тоне не было насмешки или едкой издевки, а скорее… нежность? Нет, слишком сильное слово. Заинтересованность. — Спасибо за комплимент, — он провел рукой по лицу, пытаясь стереть усталость. Или же давно позабытое чувство смущения… Его новый знакомый тем временем встал, бесшумно подошел — или даже проплыл — к буфету и достал оттуда квадратную шкатулку с резной крышкой. — Попробуй, — перед глазами предстала конфета в золотой фольге. — Шоколад с перцем. Говорят, помогает от бессонницы. А еще повышает уровень эндорфинов в крови. Он на автомате принял конфету, развернул (фольга шуршала, как осенние листья под ногами) и положил в рот. Сначала — сладость, почти приторная, а после — жгучая острота. — Это ужасно, — пробормотал, скривившись, но все же потянулся за второй. Уильям рассмеялся — вновь без насмешки — и устроился в своем кресле. — Завтра мы купим тебе одеяло. Ты кутаешься в этот дырявый плед, как будто здесь, в самом деле, очень холодно. Шерлок не ответил, агрессивно жуя шоколад, только смотрел, как огонь играет в золотых прядях Уильяма и думал о том, что, возможно, впервые за долгое время ему не хочется никуда идти, не хочется прятаться и убегать от самого себя… Ему впервые хочется остаться. На следующее утро Шерлок проснулся от запаха жареного хлеба и кофе. Солнечный луч пробивался сквозь щель в шторах, по всем законам подлости падая прямо ему на лицо. Он заворчал, натянул одеяло (новое, мягкое, пахнущее лавандой — Уильям, оказывается, не шутил) и попытался зарыться обратно в сон. Дверь в спальню бесшумно приоткрылась; в проеме появился слегка сонный хозяин дома с подносом в руках. — Завтрак, — объявил он, ставя поднос на тумбочку. — Если, конечно, ты не предпочитаешь голодать до полудня. Мне на работу скоро, постарайся в этот раз тут ничего не взорвать. Шерлок приподнялся на локте, щурясь от света. На подносе лежали: тосты с джемом, яичница, чашка дымящегося кофе и свежая газета. — Ты что, собираешься меня испортить? — уточнил он полушутя, но рука уже потянулась к кофе (чертовски вкусному кофе с перцем, за который он отныне готов продать душу этому дьяволу в человеческом обличии). Присев на край кровати, Уильям ловко поправив складки своего халата (шелкового, конечно же, и наверняка очень дорогого; сколько там им платят в этом Оксфорде, господи…) — Нет, — он засмеялся — Просто теперь у тебя есть кое-что, ради чего стоит просыпаться. Шерлок громко отхлебнул кофе, не сводя с него глаз. — Например? — Например, я, — улыбнулся Уильям. — А еще — поиск работы по объявлениям в газете. Номер только этим утром напечатали, желаю удачи. И, черт возьми, Шерлок не мог с этим поспорить...

***

В квартире, как и всегда, пахло воском и старым лакированным деревом. Уильям сидел за роялем — инструмент был куплен за бесценок у старьёвщика, и теперь его полированная поверхность отражала карамельный свет ламп. Пальцы скользили по клавишам легко, почти невесомо, вытягивая из них тихие, печальные аккорды в тональности минор. Шерлок наблюдал за этой гипнотической картиной из угла комнаты, прислонившись к косяку двери и скрестив руки на груди. Он слушал, конечно, слушал, но не знал, что это — Шопен, или, может, Дебюсси. Неважно. Важным было то, как Уильям закрывал глаза, когда мелодия переходила на тональность выше, как его дыхание синхронизировалось с ритмом, будто он не играл, а буквально дышал музыкой, струящейся из-под его ловких рук, которыми, Шерлок уверен, тот мог с легкостью задушить его во сне, если бы захотел. И о чем он только думает... — Ты можешь сесть, — ни на секунду не прерывая игру, Уильям, кажется, закрыл глаза вовсе. — Я не укушу. — Я не уверен, — Шерлок усмехнулся, но все же сделал шаг вперед. — О, значит, ты боишься меня? — Боюсь заскучать, когда ты закончишь. Замерев на долю секунды, Уильям заскользил пальцами по клавишам вновь, но теперь мелодия стала быстрее, игривее… правильнее. — Тогда я просто не буду останавливаться. Шерлок сел в кресло напротив, положив подбородок на сложенные друг на друга руки. Он не знал, сколько времени прошло — может, минуты, может, целый час. Или два? Но когда Уильям наконец закончил свою мелодию, по комнате гречишным медом разлился уют, обнимая и баюкая. (Уильям тайком добавляет гречишный мед себе в чай с бергамотом, думая, что Шерлок не замечает… Но Шерлок замечает. Всё.) — Уильям, почему ты никогда не играешь что-то веселое? — Потому что грустная музыка правдивее. — Это депрессивный взгляд на вещи. — Нет, — тот мягко улыбнулся — как всегда. — Это просто признание, что жизнь — не сплошной фа мажор. Никогда им не была, к сожалению. В ответ Шерлок хотел было поспорить, но вдруг заметил, едва заметные морщинки вокруг алых глаз, и… Уильям устал, осознал он. Или, может, задумался о чем-то удручающем — о том, что Шерлок пока не мог понять. Но что он понять очень хотел. — Ладно, — бодро встав, Шерлок подошел к роялю, тронув указательным пальцем случайную клавишу. Па-а-ам — приятный звук, который он сразу же промурлыкал себе под нос. — Тогда сыграй еще. — Что именно? — Не знаю. Что-нибудь… наше? Уильям вновь замер на какой-то короткий удар сердца — Шерлока ли или его самого? — но потом задорно прищурился, как мальчишка, замышляющий нечто коварное. — Такого еще нет. — Тем лучше. И музыка зазвучала снова — уже другая, ни на что не похожая. Где-то за окном шел дождь, где-то там кричали птицы, а в этой комнате двое мужчин молча слушали мелодию, которой пока что не было названия. Но она существовала. И этого было достаточно.

***

Зима ворвалась внезапно, как незваный гость, резко хлопнувший дверью так, что задрожали стекла. Резкий холод прокрался сквозь щели в рамах, заставив Шерлока съежиться под тонким для такой погоды одеялом. Мужчина инстинктивно потянулся за дополнительным пледом, но встретил лишь пустоту. — Ты его стащил, — голос прозвучал чуть хрипло ото сна. Шерлок до сих пор чувствовал на губах привкус вчерашнего виски, которое они распили напополам над чертежами очередного нераскрытого дела: Шерлока все-таки приютила полиция, выплачивая в месяц приличную сумму. И он клятвенно уверял себя, что скоро съедет, скоро соберет вещи и перестанет обременять своим присутствием порядочного человека, но что-то каждый раз его останавливало: взгляд Уильяма, его смех, приготовленный им чай, тихие вечера за роялем… Или, может, собственный страх одиночества. — Клевета, — возразил Уильям, но в голосе слышалась та самая, едва уловимая нотка, которая означала: «Возможно, ты прав». Одеяло неожиданно накрыло Шерлока с головой, неся с собой едва уловимый аромат — смесь мыла и чего-то неописуемого, чего Шерлок так и не смог определить за все это время. Он приподнялся, опираясь на локоть: одеяло складками упало к его ногам. Уильям сидел на краю кровати, одетый в свой привычный костюм, но сегодня поверх него по-домашнему был наброшен темно-синий шерстяной плед. В руках ютилась дымящаяся чашка — Шерлок знал, что это не просто чай, а особый травяной сбор, который Уильям заваривал по утрам, утверждая, что он «стимулирует умственную деятельность и снимает головную боль». Шерлок тактично молчал о том, что аромат этого сбора напоминает ему что-то противно-горькое и отвратительно-гадкое. Главное, что Лиаму нравилось, правда?.. — Ты встал рано, Лиам, — очередная снежинка прилипла к стеклу и тут же растаяла, оставив после себя только прозрачную капельку. — Слишком рано. Подозрительно рано. — Я не спал, — признался он покорно. — Опять? — Снова. Вздохнув, Шерлок хотел было спросить «почему», но вместо этого тактично потянулся к чашке. Их пальцы встретились — холодные кончики Шерлока коснулись теплых пальцев Уильяма. Чай оказался чуть теплее, чем комнатная температура, но слаще, чем обычно — его заботливый сосед, очевидно, добавил на этот раз лишнюю ложку меда, чтобы Шерлок быстрее проснулся и не впал в анабиоз. — Сегодня будет холодно, — произнес между делом Уильям; взгляд мимолетно скользнул по заиндевевшему окну, испещренному витиеватыми узорами, и вновь вернулся к Шерлоку. — Значит, останемся дома. — Дома? Осознав, Шерлок замер, чуть ли не подавившись, а потом нервным жестом обвел пространство вокруг себя: где-то там стоял рояль, на крышке которого лежали разбросанные ноты; кухня, где до сих пор стояла немытая посуда со вчерашнего ужина; чердак с той самой проклятой трубой, которая выла по ночам, как неупокоенный призрак… — Ну да. Вот это... — голос стал тише, неувереннее, — это же дом, разве нет?.. И в нем живут... В доме... Уильям замер, забавно моргнув, а Шерлок в очередной раз внутренне умилился тому, что в такие моменты тот похож на озадаченно кота. — Да, — и в одном этом «да» ютилось столько, сколько не выразишь и в сотне страниц. — Похоже, что так. Наш дом. Они допили чай, сладкий и чуть пряный, а потом просто пару минут сидели друг напротив друга, не говоря ни слова. Снег за окном теперь падал гуще, превращая улицу в размытое белое полотно, однако здесь, в этом доме с потрескивающим камином, с разбросанными на полу и столе книгами и двумя пустыми чашками на тумбочке, было тепло. И впервые за долгие годы ни один из них не чувствовал себя одиноким.