Inde venturus est iudicare vivos et mortuos

      Ничего нового в этой миссии не было. Дроиды, клоны, пустая планета, на которой даже не было местного населения. Все ради ресурсов. Гривус даже не был в курсе названия металла, который его послали добывать — какое ему дело? Дуку, пожалуй, лучше знает. Конечно, тут же был и Кеноби. Гривус даже не чувствовал обиды, когда ему в очередной раз надрали задницу — показушно позлился, поскрипел шестеренками и сбежал в кусты. Уже все равно. Подоспевшее подкрепление сепаратистов все равно вымело 212-й и Оби-Вана с планеты, поэтому генерал, довольно кашляя, выполз из своего укрытия и добил не успевших скрыться клонов. Пло как-то сказал, что это из-за него сепаратистов считают бездушными монстрами, на что Гривус только пожал плечами. Пусть думают, что хотят, боятся и не суются к ним. Он помнит, что обещал этому несчастному джедаю не убивать клонов. Но Кеноби сам не захотел возвращаться за своими, а значит обрек их на смерть… Вот и урок лицемерным республиканцам — нечего приводить на поле боя живое мясо, а потом кричать на всю Галактику, что вы против рабства. Рука все же предательски дрогнула, и мечи замерли над раненным. Поддавшись то ли странному призраку человечности, то ли бесящему влиянию Пло, Гривус приказал взять оставшихся в плен. Конечно, не обошлось без насмешек над несчастными. Может, вдохновятся и сбегут в самоволку, если, конечно, кто-то вообще удосужиться попробовать обменять их.       Но все же было в планете что-то странное. Гривусу казалось — конечно, всего лишь казалось — что за ним кто-то смотрит. И не друг, и не враг, а кто-то, кого здесь быть не должно. Джунгли предательски напоминали родную Кали, но это только злило. Наорав на пару дроидов, генерал заявил, что желает прогуляться, и скрылся в лесу.       Сухие ветки хрустели под металлическими лапами, но шаги по влажной земле звучали непривычно мягко. Не клацали и не гремели, как обычно. Даже суставы почти не скрипели, будто что-то особое пронизывало воздух. Если закрыть глаза, то можно даже представить, что кибернетики не существует, что он снова мальчик, идущий на охоту, и… …Нет, это всего лишь глупости. Он, великий, внушающий страх и бесчувственный генерал Гривус, не стал бы заниматься подобной чушью. От воспоминаний нет никакого толку. Они всегда только причиняют боль. Деревья нависали над ним стеной. Макушки гнулись под тяжестью крон, что делало их похожими на опущенные головы каких-то длинноволосых существ без лиц. Потоками слез с них стекали мхи и лишайники. Деревья скорбели; то ли о самом Гривусе, то ли о его судьбе. Генерал не любил жалости и не хотел, чтобы ему сочувствовали. Это разъедало изнутри, как желчь, стачивало каменную оболочку грубости и обнажало сердце. Не механическое, а вполне себе живое и бьющееся. Лозы оплетали стволы и росли все выше и выше. Сначала Гривусу показалось, что все они перепачканы лохмотьями разорванной плоти и пятнами крови, но при ближайшем рассмотрении привычное зрелище оказалось всего лишь цветами. Багряно-красными и похожими на тряпки, с нежными лепестками и мягкой сердцевиной. Генерал зачем-то протянул когтистую руку и коснулся стебля. Тот моментально смялся под излишне сильным с непривычки давлением, потерял всю свою красоту и упал вниз. Разозлившись непонятно на что, Гривус с остервенением наступил на бутон и раздавил его.       Сзади послышались шаги. Он бы обнаружил незнакомца раньше, если бы не отвлекся. Обернувшись и сразу потянувшись к световым мечам, генерал увидел фигуру, закутанную в лохмотья. Ткань её одежд была настолько обветшалой и старой, что могло показаться, что она была соткана из земли, растений и мха. Может, так и было, и перед ним стоял какой-то дух со спутанными волосами и горящими желтыми глазами, едва похожий на разумное существо. Но духи, насколько он знал, не носили традиционные калишские маски из черепа караббака. Значит, это был сон. Но сны о ней не приходили Гривусу уже годами. — Я не хотела верить, что это ты, — голос Рондеру изменился. Или это просто он отвык и начал представлять её нежнее, чем она была. — Кимаен. Гривус молча моргнул. Проклятое, чужое имя… Но ей, наверное, можно. Кому — ей? Неужели перед ним действительно материализовавшийся призрак прошлого? Поверить в реальность происходящего было сложно. Он годами молил небеса о том, чтобы боги хотя бы вернули ему её тело, потому что она заслуживала похорон воина; потом скорбел целую вечность, пытался забыть о ней, но ничего не выходило. Новая, механическая оболочка заставляла его все сильнее забывать лицо, звук имени, слетавшего некогда с его губ, звонкий, задиристый смех и эти яркие глаза, сейчас прожигавшие его лицевую пластину. В них больше не было любви. Отражалось лишь какое-то разочарование, и Гривус прекрасно это понимал, но не хотел признавать. — Но твоя маска, — Рондеру сделала шаг вперед и прищурилась. — Твой голос… Он другой, но я знаю, что это ты, Кимаен. Не будь трусом! Признай это! Генерал молчит, и события из непонятного сна резко переходят во что-то невыносимо реальное, осязаемое до боли, душащее и хватающее за горло. Рондеру? Его Рондеру? Она возвращает его на землю способом, которым способна это сделать только его жена — подбирается еще ближе и с силой толкает, почти сваливая его на землю. — Ты жива?.. — вместо ответа бормочет он. Гривус не помнил, чтобы был когда-то еще настолько нерешительным и обнадеженным одновременно. — Рондеру… Но как? — Так уж вышло, — выплевывает она, сдвигая маску с лица. Она почти не изменилась, но выглядела гораздо более усталой и взрослой, чем раньше. В ней еще был тот огонь, что Гривус полюбил много лет назад, но теперь он разросся в пламя, еще более необузданное, дикое и непредсказуемое. — Хаки, твари, хотели захватить в плен и потом шантажировать тебя, но я вырвалась. Правда, шаттл разбился на этой планете. Здесь нет ни цивилизации, ни технологий. Все эти годы я ждала тебя. — Я скучал, — отрешенно бросает Гривус, протягивая к ней кибернетическую конечность в надежде ощутить её еще раз, но Рондеру одергивает руку и гневно пялится на него, будто перед неё не её муж, а то ли враг, то ли предатель. — Я тоже думала, что скучала. Но тебя больше нет. Передо мной не смелый воин, которого я когда-то любила, — ей не составило труда жестко отчеканивать слова, бьющие по только что ожившему Кимаену, уязвимому и потерянному. — Я видела тот бой. В тебе нет ни чести, ни совести. Ты сбежал от этого джедая! Ты хотел добить раненных! Что с тобой стало, а? — Мне пришлось поменяться, чтобы выжить, — после небольшой паузы Гривус в нем одержал победу и ощетинился, принимаясь защищаться. — Как ты вообще можешь судить меня? Я был убит горем после твоей смерти! Я не мог здраво мыслить, я… — Тогда ты — всего лишь слабак. Я думала, что ты бы никогда не опустился до такого. Даже будучи здесь в полном одиночестве, я не одичала. Я осталась воином, а ты… — Что «я»? — Гривус вдруг приближается к Рондеру и зависает над ней, совсем забывая, что перед ним стоит кто-то, кто был ему дороже всех на свете, ради кого он готов был умереть. Его когти хватают её запястье и сжимают до боли и синяков. Лидж Куммар замирает, будто не смея поверить. — У меня теперь есть все, о чем раньше я мог только мечтать! Власть, сила… Сепаратисты защитят Кали… Я закрыл все долги, и теперь наш народ может жить свободно! Мы ведь сражались ради этого, помнишь? У меня есть власть, я несокрушим! — Чтобы вытворять то, за что мы раньше ненавидели хаков? — Рондеру находит в себе силы вырваться и отступить назад. — Я не спорю, ты через многое прошел. Но лучше быть мертвым или потерянным, чем предать все, чем ты клялся быть раньше. Кимаен, которого я знала, не стал бы… этим. «Кимаена больше нет!» — хочется закричать Гривусу. Но он здесь. Его сердце все еще разрывается от любви к Рондеру, и он почти готов начать умолять её о прощении. Но монстр в нем сильнее. Он сжимает его горло, шепчет ему, что для него уже слишком поздно. — Дай сюда два этих блестящих меча, — вдруг рычит Рондеру. — У тебя их четыре, я видела, а мои клинки Лиг они расправят за секунды. — Я не буду с тобой драться! Я… — Гривус хочет добавить, что любит её и ни за что не причинил бы ей боль, но осекается. Он видит, уже ранил её. — Живо, — отрезает она. Генерал клокочет, но все же отсоединяет от пояса два меча и кидает ей. Женщина ловит их в полете и тут же активирует, принимая боевою стойку. Она не потеряла форму. — Давай, покажи мне, осталось ли что-то внутри.       И Гривус бросается на неё. Ему кажется, что его ведет гнев, но отголоски памяти подсказывает, что раньше Рондеру просто любила хорошую драку, а он никогда не мог ей рассказать. Но сейчас все было по-другому: Лидж Куммар била без жалости, будто стараясь донести до него что-то, что он никогда бы не понял словами. Даже Кимаен не мог одолеть жену; вряд ли бы это сделал жалкий Гривус, бывший в её глазах всего лишь тенью. Он продержался дольше, чем Рондеру ожидала. Во время дуэли в его глазах снова проснулась что-то, по чему она скучала. Он тайно восхищался ей, любовался её движениями и танцевал, а не стремился убить. Что ж, быть может, не все потеряно, но затягивать первую встречу у нее не было никакого желания. Рондеру отсекла одну руку киборгу, после чего мощным пинком повалила его на землю и приставила клинок к его горлу. В зрачках Кимаена не было страха. Значит, он еще помнит. Это именно то, чего она добивалась. Легонько улыбнувшись, она выключила меч и кинула рукоятки на землю, а затем развернулась и направилась обратно в чащу. — Постой! — Кимаен снова вырвался наружу. — Я… Я могу измениться. Я все еще люблю тебя. Пожалуйста, не уходи. Не покидай меня снова, я… — Посмотрим, — Рондеру обернулась, чтобы в последний раз окинуть его взглядом. — Может, ты и прав, и надежда все еще есть. Но тебе нужно время. Прощай, Кимаен.       Она испарилась, будто её и не было тут. Гривус почти поверил, что это было лишь видение, но обрубок руки давал о себе знать. Генерал задумчиво уставился на рукоятки мечей, наверняка еще теплые после её крепкой хватки.       Из мыслей Гривуса вызвало сообщение дроида о том, что кто-то угнал один из их шаттлов и скрылся с планеты.       Рондеру была свободна, и Кимаен чувствовал, будто почему-то ему стало гораздо легче.