Любовь это...

Лизе нужно было бежать. Её каблуки отчаянно стучали по мраморному полу пустого корпуса биофака, эхом отдаваясь в предрассветной тишине. Она опоздала на последнюю электричку, заснув над культурами клеток в лаборатории, и теперь единственный шанс успеть на утреннюю смену в кофейню — это сократить путь через новое, еще не до конца открытое крыло «Фатуи-Лабс». Это место было легендой среди студентов. Ходили слухи, что основатель и глава научного гиганта, доктор Зандик, лично курировал здесь самые передовые и спорные исследования. Лаборатории здесь были не для простых смертных. Дверь в одну из них оказалась приоткрыта. Яркий, почти слепящий свет лился из щели, маня и пугая одновременно. Из любопытства Лиза заглянула внутрь — и замерла. Комната была огромной, больше похожей на операционный зал, чем на кабинет. Повсюду мерцали экраны с сложнейшими формулами и 3D-моделями молекул. А в центре, спиной к ней, стоял он. Высокий, в идеально сидящем белом лабораторном халате на темном костюме, с голубыми волосами, собранными у основания шеи. Он что-то бормотал себе под нос, его длинные пальцы с нечеловеческой скоростью летали над голографическим интерфейсом, собирая и разбирая виртуальную структуру ДНК. — Невероятно... — прошептала Лиза сама того не желая, пораженная сложностью модели. В комнате воцарилась мертвая тишина. Он замер, а затем плавно, как хищник, повернулся к ней. Его глаза были самого странного цвета — красновато-розовые, как у альбиноса, но в них горел такой острый, пронизывающий интеллект, что стало не по себе. Он смотрел на нее не как на человека, а как на интересный, внезапно появившийся образец. — «Невероятно»? — его голос был низким, бархатным, и в нем звучала легкая, почти язвительная усмешка. — Большинство моих коллег предпочитают термины «аморально» или «богопротивно». Вы, я смотрю, из другого теста. Студентка? Биохимия? — Биоинженерия, — выдохнула Лиза, чувствуя, как дрожит под его пристальным взглядом. — А, дилетанты, — он усмехнулся, но в его глашах мелькнул искренний интерес. — И что именно вы нашли здесь «невероятным»? Он указал на голограмму. Лиза, забыв о страхе, сделала шаг вперед. Её собственное исследование упиралось в ту же проблему. — Вы пытаетесь не редактировать геном, а... перенастроить его сигнальные пути, верно? Классические методы слишком грубы. Это как бить по механизму кувалдой, а вы... вы пытаетесь найти ключ. Доктор Зандик медленно убрал руку с интерфейса. Его взгляд изменился. Из оценивающего он стал заинтригованным. — Вам не кажется, что для «дилетанта» вы делаете слишком смелые выводы? — парировал он, но уже без насмешки. Это был вызов. — А вам не кажется, что гениальность часто прячется за маской безумия, чтобы её не трогали? — неожиданно для себя парировала Лиза. Уголок его рта дрогнул. Что-то похожее на улыбку. — Мисс...? —Лиза. Просто Лиза. — Ну что ж, «просто Лиза», — он прошелся вокруг нее, изучая со всех сторон. — Вы проникли в мое личное пространство, прочитали незавершенную работу и осмелились её прокомментировать. Большинство за такое получают пожизненный запрет на подход к зданию. Лиза сглотнула. — Но вы не из большинства, — заключил он. — Приходите завтра. В восемнадцать ноль-ноль. Ваша дипломная работа, я уверен, невыносимо скучна. У меня есть для вас задача посложнее. Это не было предложением. Это был приказ. И вызов. Так началось их странное танго. Лиза приходила каждый день после лекций и смены в кофейне. Он был безжалостным, саркастичным, его критика резала как скальпель. Он мог в ярости разнести её расчеты, назвав «мышлением среднестатистического амебы», а через минуту, если она находила блестящее решение, смотреть на нее с немым одобрением, которое значило больше любой похвалы. Он был парадоксом. Холодный циник, который мог часами смотреть, как в инкубаторе делятся клетки, с почти детским восхищением. Гений, чьи идеи опережали время, но который абсолютно не понимал, как работает кофемашина в углу его же лаборатории. Однажды поздно вечером, когда они оба, изможденные, смотрели на удачный результат недельного эксперимента, он спросил: — Почему вы не боитесь меня? Все боятся. — Потому что я вижу, — сказала Лиза, протирая очки. — Вы не хотите уничтожить мир. Вы просто считаете, что его можно улучшить. И вас бесит, что никто не успевает за скоростью вашей мысли. Он молча смотрел на нее, и в его алых глазах было что-то новое, не связанное с наукой. — Вы ошибаетесь, — тихо произнес он. — Я хочу его пересоздать. Но вы... вы становитесь приятным исключением из правила. Он дотронулся до её руки. Его пальцы были холодными от металла лабораторных инструментов, но прикосновение обожгло. Любовь к нему не была романтичной. Она была хаотичной, как его заметки, и интенсивной, как центрифуга. Он мог забыть о её дне рождения, но в три часа ночи прислать на её личный компьютер чертеж устройства, которое решало проблему её диплома. Он не говорил комплиментов, но мог часами слушать её рассуждения о квантовой биологии, смотря на нее так, будто она — самый сложный и интересный проект из всех, что ему встречались. Однажды его поймали на нарушении десятка этических норм. Совет директоров «Селестия» требовал его отставки. Лабораторию должны были опечатать. Он стоял у огромного окна, смотря на ночной город. Казалось, его миру пришел конец. — Я все потерял, — произнес он, и в его голосе не было ни злости, ни высокомерия. Только пустота. — Нет, — твёрдо сказала Лиза, входя в кабинет. Она не звонила и не спрашивала пропуск. Она просто пришла, как тогда, в первый раз. — Вы потеряете все только если сдадитесь. А я не позволю вам сдаться. Она положила перед ним толстую папку. —Это что? — безразлично спросил он. —Отчеты, заключения, подписи ведущих экспертов из шести стран и, в конце концов, прошение студентов о пересмотре дела. Ваша работа слишком важна. Ваши идеи слишком важны. Мы будем бороться. Он смотрел то на папку, то на неё. Его маска непробиваемого циника дала трещину. В его глазах было смятение, недоверие и что-то голодное, жаждущее. — Почему? — его голос сорвался. — Почему вы это сделали? Ради науки? Лиза подошла к нему вплотную, взяв его холодное лицо в свои теплые ладони. Она смотрела прямо в эти странные, гениальные, безумные глаза. — Нет. Ради вас. Потому что я люблю тебя, Зандик. Со всеми твоими тревожными генами, твоим ужасным характером и твоим прекрасным, невероятным умом. Это мой самый важный эксперимент. И я намерена добиться результата. Он замер. Для человека, который всегда все контролировал, это была самая непредсказуемая переменная. Любовь. Её нельзя было просчитать, измерить или смоделировать. И он, великий Дотторе, всегда ставивший лишь на логику, сдался. Он прижал её к себе, пряча лицо в её волосах. Его объятия были такими же интенсивными, как и всё, что он делал — почти болезненно крепкими, как будто он боялся, что она вот-вот исчезнет, растворится как ошибка в формуле. — Ваша методология ужасна, — прошептал он ей в волосы. — Эмоции — ненадежный катализатор. —Замолчи, — улыбнулась она, чувствуя, как бьется его сердце. — Просто прими данные к сведению. — Данные... приемлемы, — он сдался. И впервые за всю их историю по-настоящему засмеялся. Это был странный, скупой звук, но для Лизы он был прекраснее любой симфонии. Любовь — это когда она любит его даже со всем его безумием.